Абонент не доступен или находится вне зоны действия сети

      Если от холода на улице ломило кости и щипало глаза, то здесь, в камере, было холодно совсем по-другому. Этот холод не получалось стряхнуть, убежать от него или спрятаться в куртке с чужим запахом кедра и пряностей. Воздух казался неподвижным, влажным и тяжёлым; мне даже показалось, что он отчего-то окрасил скромное убранство из бетонных стен и железной скамьи в синий цвет. Я сидел, поджав ноги и обхватив колени руками, словно загнанный в клетку зверёк. Пахло хлоркой, застарелым табачным дымом и чем-то кислым — кажется, мной самим. Меня держали здесь уже целый день. Или больше? Я потерял счёт времени. Телефон и все вещи забрали ещё при оформлении — заставили выложить всё немногое, что у меня было, на металлический стол, пока дежурный равнодушно описывал каждый предмет под запись камеры наблюдения. Забрали даже куртку — ту самую, что досталась мне от Влада, — сложили её вместе с сумкой и телефоном в контейнер, наподобие тех, в которых на рынок привозят овощи и фрукты. Я остался в тонкой футболке и джинсах, но почему-то ощущал себя совсем нагим. Еды не приносили. Я несколько раз просил воды, и в первый раз мне дали пластиковый стаканчик, на дне которого плавали хлопья накипи. Во второй раз дежурный сделал вид, что не слышит. В третий — рявкнул: «Сиди молча, не положено». Не то чтобы мне было с кем болтать, да я и понятия не имел, что следует говорить в моей ситуации, поэтому оставил дежурного в покое и провалился в собственные мысли. Я вспоминал Михаила там, в тупике между гаражами, — его уставшее, жёсткое лицо, полные грусти и разочарования глаза, тёмно-синюю форму, вид которой вызывал дискомфорт и настороженность где-то в подкорке сознания. «Ты не понимаешь, во что ввязался, — вспоминал я его слова. — Ты работаешь на страшных людей». Страшных людей. Я прокручивал эти слова и пытался совместить их с теми, кого знал. Света. Влад. Кира. Тот парень в татуировках, который сдал меня и тут же спас, запутавшись в собственной совести. Даже угрюмые заказчики, приоткрывавшие двери и забиравшие серые пакеты дрожащими руками. Разве они страшные? Разве они не просто люди, загнанные в угол? Как бы сильно я ни старался, я так и не мог разглядеть плохих людей в Свете, которая часами сидит за ноутбуком и пишет код, потому что верит, что её работа спасает жизни; или в Кире, которая без раздумий бросается спасать другого в беде, хотя ей самой не на кого положиться. В последний раз, когда я видел Михаила на небесах, он сказал мне, что устал от молчания Отца, что Он не даёт нам ответов, а мы думаем, что так и должно быть, что всё, что нам остаётся, — это следовать Его воле и исполнять её. Михаил ушёл, а я остался и продолжил делать, что велено, продолжил верить, что приказ — это справедливость. Теперь я сидел в камере и думал о том, что же на самом деле значило молчание Отца. Быть может, Его молчание было доверием: Он верил в то, что мы способны поступить правильно и без Его указа. Но воля Его была законом, а закон — истиной. Как же быть теперь, когда истина так далека от закона? Я запутался. Мне казалось, что я начал понимать этот мир, но теперь всё снова рушилось. Я понимал, что нарушил закон людской и должен понести наказание, но чувствовал только обиду и злость от несправедливости правил этого мира, который отталкивал меня, как и в первый день, когда я стоял на коленях посреди улицы в слезах, а прохожие называли меня психом. Тогда у меня не было ничего. Теперь у меня появились люди, которым я стал небезразличен, которые стали небезразличны мне, — и за это меня наказывали. Злость закипала внутри, подкатывала к горлу, и я чувствовал, как сжимаются мои кулаки и челюсть, будто тело старается сдержать какую-то неудержимую силу или сущность, что рвётся наружу. Мне вспомнился Влад и наш разговор в машине, его взгляд — как у хищника, разъярённого зверя, — и я понял, что в тот момент он испытывал что-то подобное моим ощущениям; возможно, он живёт с этим чувством всегда. Так чувствуют себя те, кому есть что защищать. Влад перестал казаться мне таким страшным — теперь я понимал его: он видит несправедливость и борется с ней, а его дело — его дитя, которое он будет защищать любой ценой, даже если придётся поступиться такими, как я. Всего на мгновение я попытался представить Влада на моём месте в этой камере — и не смог: он бы не позволил себя запереть. Где-то в коридоре хлопнула дверь, и я услышал голоса. Женский — старческий, надтреснутый — и мужской, грубый, принадлежащий дежурному. — Да забирайте уже, бабушка. Третий раз за месяц. — Он хороший, просто запутался… Я поднял голову и выглянул в узкое окошко на двери камеры. В коридоре, перед столом дежурного, стояла старушка — маленькая, сгорбленная, в тёмном платке, завязанном под подбородком. Она мяла в руках какие-то бумаги и заглядывала в лицо полицейскому с той особой, униженной надеждой, какая бывает только у матерей, пришедших вызволять своих детей. Дежурный куда-то отошёл — оформлять документы, как он сказал. Старушка осталась одна, присела на край скамьи у стены, сложила руки на коленях и стала едва заметно раскачиваться вперёд-назад. А потом она заговорила. Так тихо, что я с трудом разбирал слова. — Господи, — шептала она, глядя в пол. — Господи, ну сколько можно? Ну вразуми ты его, дурака такого. Я ведь уже старая, скоро помру. Кто о нём позаботится? Господи, услышь меня, пожалуйста… Я смотрел на неё через решётку окошка, и внутри у меня всё сжималось от боли — медленно и мучительно, как бывает со старыми ранами, которые не заживают до конца. Она молилась. Она обращалась к Богу — к моему Отцу, — веря, что Он услышит. Она не знала, что Его больше нет. Не знала, что небеса пусты, там не осталось никого, кто мог бы её услышать. У неё была надежда. А я знал правду, поэтому у меня надежды не было. Не в силах больше смотреть на старушку, я вернулся на скамейку и закрыл глаза, снова проваливаясь в воспоминания. Это было давно. По человеческим меркам — очень давно. Я стоял на краю небес и смотрел, как мир внизу захлёбывается водой. Отец сказал: «Люди развратились. Они забыли Меня. Я истреблю их с лица земли». И я принял это, не спрашивая — за что? все ли? Тогда я не думал о детях, которые ещё не успели нагрешить, о матерях, которые прижимали младенцев к груди и смотрели в небо в надежде на спасение. Отец наказал их, но они всё равно молились, протягивая руки к Нему. Вода поднималась. Люди забирались на крыши, держали над головой детей, кричали. Ни на мгновение я не задумывался, правильно ли поступает Отец, потому что в моих глазах Он всегда справедлив. Его слово — закон, а закон должен быть справедлив. Теперь Отца нет, а я сижу в камере полицейского участка, голодный и продрогший, и сам не знаю, кто теперь решает мою судьбу. Закон? Другие люди? Михаил, который надел на меня наручники, но пообещал вытащить? Я сам? Если Отца больше нет, то нет и Его Слова. Кто теперь устанавливает закон? Другие люди — но кто они? Если я не согласен с ними, не согласен с законом, делает ли это меня плохим? Нет, этого не может быть, потому что есть и другие, согласные со мной, а они люди хорошие — в этом я точно уверен. Значит, те, другие, — плохие? Но ведь на их стороне Михаил, мой родной брат, стоявший со мной плечом к плечу тысячелетия. Значит ли это, что кто-то из нас ошибается, и кто нас рассудит? Что чувствовали те люди, которые надеялись на Бога, когда вода поднималась к их губам? Смиренно ли приняли свою судьбу, зная, что это Он их рассудил? И кто теперь будет судить меня — другие люди? Теперь я сам — один из них. Бессильный архангел среди людей, без защиты, без приказа, без надежды на чудо. Я больше не стою над водой — я в ней. Я открыл глаза. Старушка всё ещё сидела в коридоре, но уже не молилась, а просто ждала, уставившись в стену. Дежурный вернулся, что-то буркнул ей, и она поднялась, кивая, благодаря, комкая бумаги в дрожащих пальцах. Я проводил её взглядом. К горлу подкатил ком. «Отец… — подумал я, но осёкся. Он не ответит, потому что Его больше нет. — Я больше не твой вестник, и я больше не могу быть орудием. Теперь всё, что я делаю, я делаю по своей воле, и отвечать за это я буду сам». Это была не молитва Ему или кому-то ещё — это было моё первое обещание, данное самому себе. Не знаю, сколько времени ещё прошло, но я задремал, облокотившись на стену. Сон был тяжёлым, без сновидений — просто провал в темноту. Из него меня вырвал громкий стук в дверь камеры. — Подъём, — раздался голос дежурного. — С тобой хотят поговорить. Я разлепил веки, свет лампы ударил в глаза. Я не сразу понял, где нахожусь, но холод бетонных стен быстро вернул к реальности. — Кто? — спросил я хрипло. — Увидишь, — бросил дежурный и открыл дверь. — Давай на выход. И без глупостей. --- Михаил проснулся за час до будильника в серых сумерках, когда за окном ещё даже не начали шуметь первые машины. Он лежал на спине, глядя в потолок, слушал тишину. Квартира была маленькой — студия возле управления, которую он снимал уже пятый год, но так и не удосужился обставить по-человечески: диван-книжка, стол, стул, книжный шкаф, но все книги Михаил хранил в планшете — несколько десятков томов по истории и юриспруденции; беговая дорожка и гантели в углу. Ни фотографий на стенах, ни посуды в раковине — он всегда мыл за собой сразу. Квартира человека, который не живёт, а просто приходит ночевать. Он сел на край дивана, потёр лицо ладонями. Спал плохо — проваливался в дрёму и тут же выныривал, будто что-то выталкивало его обратно в реальность. Перед глазами снова и снова всплывало лицо Гавриила в тупике между гаражами — то, как смиренно он протянул руки для наручников. Михаил пообещал его вытащить, а теперь жалел, что дал обещание, не имея ни плана, ни рычагов. Теперь он понимал, что стоило позаботиться об этом раньше, но откладывал, слепо надеясь, что курьером всё-таки окажется не его брат. Он подошёл к окну и отдёрнул штору. За стеклом медленно светлело, будто город тоже не хотел просыпаться. Дворник лениво раскидывал серую кашу из снега и грязи, а в мусорном баке копошилась бездомная собака. У подъезда напротив стояла машина с запотевшими стёклами — внутри, кажется, кто-то спал. Михаил смотрел на эту картину и думал, что уже и не помнит, каким раньше видел мир, — только смутные проблески воспоминаний о том, что земля казалась ему полем битвы, разделённым на свет и тьму. Сейчас он сам был частью этого поля, и граница между светом и тьмой давно размылась. Он поставил чайник и достал кружку — единственную, которая у него была. Вспомнил, как Гавриил сказал о какой-то Свете: «Она приютила меня, когда мне некуда было идти». В этих словах было что-то, что задело Михаила глубже, чем он хотел признавать. Гавриил нашёл людей, ради которых готов был рисковать. А он, Михаил, за все эти годы так и не позволил себе привязаться ни к кому по-настоящему. Были сослуживцы, были женщины — две или три, чьи лица он уже с трудом вспоминал. Были погибшие товарищи, которых он проводил с той особой сдержанностью, которую сам считал силой. Но не было никого, ради кого он бы бросил всё, рисковал собственной жизнью и свободой. Чайник закипел. Михаил заварил кофе, сел за стол и, глядя в чёрную гладь напитка, позволил себе то, чего обычно избегал: он начал вспоминать. Это было тысячелетия назад — тогда полем битвы было само небо. Люцифер — первый среди ангелов, прекраснейший и ближайший к Престолу, — сказал: «Не буду служить». И многие пошли за ним. Не потому, что были злы, — потому что тоже устали служить, не понимая, чему и зачем. Но Михаил понимал — и он первым вышел вперёд, потому что верил: есть порядок, установленный свыше, и есть хаос, который этот порядок разрушает. Нельзя было колебаться. Колебание было предательством. «Кто как Бог?» — это было его имя, его знамя, его приговор тем, кто пошёл за Люцифером. Архангел Михаил возглавил войско света и низверг противника в бездну, ни разу не усомнившись в том, что был прав. Но теперь, сидя в своей пустой квартире с кружкой остывающего кофе, он думал: а что, если Люцифер просто первым сказал то, о чём сам Михаил подумает много веков спустя? Что слепое служение — это рабство. Что порядок без любви — это тирания. Что молчание Отца — не доверие, а равнодушие. Он ушёл с небес не из гордости, а просто потому, что устал ждать ответа, — просто шагнул вниз и оказался на земле. Что, если это и было его падением? Не таким громким, как у Люцифера, но таким же окончательным? И что, если Гавриил, сам того не зная, повторил его путь — только не по своей воле, а потому что небеса опустели и вытолкнули его? Михаил объяснял себе, что записался в человеческую армию потому, что хотел понять, каково это — быть смертным, истекать кровью и знать, что ни один легион не придёт на помощь. Но теперь он понимал, что на самом деле променял одну службу на другую, закон Божий на закон человеческий. И служит ему так же слепо, как когда-то служил Отцу. Служит. И по долгу этой службы он вчера арестовал собственного брата. Михаил допил кофе и встал. До смены оставалось полчаса. Он умылся, надел форму, в зеркале отразилось лицо — спокойное, собранное, каким его привыкли видеть коллеги. Никто не догадался бы, что творилось у него внутри. В управлении утренняя смена только заступала, и коридоры ещё не наполнились обычной суетой. Михаил подошёл к своему столу, включил компьютер и уставился в монитор, мыслями находясь всё ещё у себя дома. Он знал, что Гавриил где-то здесь, в этом здании, в камере предварительного заключения, и от этой мысли внутри всё сжималось. Власов появился через час. Вид у майора был свежий, выспавшийся — не то что у Михаила. Он снял пальто, повесил на спинку стула и сразу перешёл к делу: — Сегодня допрашиваем курьера. Михаил поднял голову. — Я готов. Когда начинаем? Власов помолчал, разбирая бумаги на столе. — Я сам, — сказал он. — Ты пока займись документами по вчерашнему задержанию. Нужно оформить протокол, опись вещей, всё по форме. А ещё у парня не оказалось с собой документов, так что придётся устанавливать личность. Михаил почувствовал, как внутри что-то оборвалось, но лицо удержал. Его и без того хрупкий план теперь становился невозможным. — Я его задержал, — сказал он ровно. — Я знаю его реакции, манеру говорить. Я могу быть полезен. — Знаю, — Власов кивнул. — Но у меня есть причины. — Какие? Майор отложил бумаги и посмотрел Михаилу прямо в глаза тем взглядом, которому никто не решался перечить. — Ты сам не свой последние дни, — сказал он. — С того самого выезда на проспект Строителей. Я сначала думал — усталость, бывает. Потом тот случай на рынке. Ты вышел, но всё слышал, и тебя это задело. — Он сделал паузу. — Я не говорю, что ты неправ, но допрос — не то место, где можно сомневаться. Если курьер что-то знает, я должен вытащить это из него. А ты будешь сидеть напротив и думать, правильно ли это, законно ли. И это будет мешать — и тебе, и мне, и ему. Михаил промолчал. Он понимал, что Власов прав — в его собственной логике. И именно поэтому не мог спорить. — Я не сомневаюсь, — сказал он, но голос прозвучал менее уверенно, чем хотелось бы. — Сомневаешься. — Власов не улыбнулся, но в его взгляде промелькнуло сочувствие. — Это нормально. Ты живой человек, а не машина. Но именно поэтому сегодня я сам. Он взял папку со стола и направился к выходу. — Если он что-то скажет — ты узнаешь первым. А пока — бумаги, старший лейтенант. Бумаги. Дверь закрылась, и Михаил остался один в пустом кабинете. Он сидел неподвижно, борясь со страхом и злостью внутри. Страх — за Гавриила, за то, что Власов может сделать с ним в допросной. Злость — на себя, за то, что не смог настоять, что не смог защитить брата даже в этом. Он представил, как Власов входит в комнату, как садится напротив Гавриила. Как тот начинает говорить — спокойно, вкрадчиво, а потом, если не получит ответа, перейдёт к другим методам. Тем самым, которые Михаил слышал через дверь лавки по ремонту техники. «Я обещал тебе, — подумал он. — Я обещал, что вытащу тебя». Михаил лихорадочно прокручивал варианты. Подойти к начальнику отдела и сказать, что курьер — его брат? Это худший вариант — его тут же отстранят от дела. Попросить кого-то из коллег присутствовать на допросе в качестве наблюдателя? Некого просить — все знают, что Власов не любит, когда лезут в его работу. Пойти туда самому? Это прямое неподчинение старшему по званию. Вариантов не было. Оставалось только ждать и надеяться — оба занятия, которые Михаил ненавидел. Он встал, чтобы направиться к дежурному за описью имущества задержанного и подготовить протокол, как распорядился Власов. Вышел из кабинета в коридор, из конца которого, где как раз и сидел дежурный, до старшего лейтенанта донёсся звонкий женский голос. Михаил последовал на шум. В приёмной стояла невысокая девушка с длинными белыми волосами, в ярко-розовой дутой куртке и с таким выражением лица, будто она готова была то ли расплакаться, то ли закричать. — Ответьте мне, — она ударила ладонью в стекло, за которым сидел полицейский. — Я имею право знать, если он у вас! Дежурный лишь перевёл глаза на подошедшего Михаила с молчаливой просьбой: «Помоги…» Девушка проследила за взглядом игнорировавшего её мужчины и тут же перекинулась к Михаилу, хватая его за ткань формы. — Мужчина, мужчина, — трясла она его своими хрупкими кулачками, — помогите же мне! — Девушка, успокойтесь, — Михаил аккуратно взял её за запястья, останавливая. — Во-первых, я не мужчина, а сотрудник полиции. Во-вторых, отпустите меня и расскажите, что случилось. Она наконец прекратила вопить и отпустила полицейского. — Мне сказали, что вы вчера задержали парня. Белые волосы, белая куртка. Где он? — Возможно, — старший лейтенант поправил форму. — А вы ему, простите, кем приходитесь? — Я его сестра!