Знаете, одной будет достаточно

— Вы знаете, я ведь игрок — ужасный, а потому бедный до жути, и никак не могу с этим завязать. Как увижу рулетку или покерный стол, так ноги сами несут меня к ним, и деньги будто сыплются из кармана. И вроде даже везёт сначала, и даже играю на повышение — а потом раскачаюсь, и всё. Снова ноль на счету. Но так ведь было не всегда. Меня играть вообще научил отец. Он был крупье — один из главных крупье в крупном столичном казино, растил меня один и, конечно, ходил под мафией. Его назначили главой агентурной сети заведения, платили мало — гроши, а он всё равно гордился, верил, что пользу «семье» приносит. Мать свою я не видел никогда — отец говорил, что она уехала за моря искать нового счастья и что мафия теперь исполняет её роль… В «наследство» мне досталась лишь её фамилия и сухо написанное письмо, о том, что там, понимаете, хорошо, и что у неё получится вернуться скоро — только какой-то Роберт умрёт. Я ребёнком действительно этого ждал, действительно верил…. А ведь не было даже и фотографии — лишь слухи, что лицо мамино вытянуто и худо, волосы черны, подобно смоли, а глаза сверкают, как два изумруда. Я всегда так хотел её найти… А в итоге, понимаете, нашёл что-то в даме пик. Я был тогда ещё почти дитя — лет то ли семнадцати, то ли восемнадцати, неплохо играл в покер, и поэтому часто попадал за столы к влиятельным людям — кто-то считал, чтобы их разорять, а отец говорил, что для связей. Знаете, ведь все комбинации карт можно посчитать, а вот жизнь… Она слишком многогранна для любого кубика и совершенно не укладывается ни в какую колоду; в ней миллионы мастей — все не упомнишь, но знакомство хоть с какими-нибудь — уже подарок, но у каждого подарка есть своя цена. Это, помню, была пятница тринадцатое. За окном бушевала гроза, жуткая гроза, и порой от грома сотрясались стены, а с ними и прижавшиеся к ним зрители: тогда по секрету играли чиновники — они съехались со всей страны получать бюджет, и ставки были на него же. О Боже, какие проигрывались тогда суммы… В обменном пункте даже закончились фишки, и все играли, как дикари, на монеты и ассигнации. Знаете, во всех казино мафии есть традиция по-особенному закреплять разорение крупного клиента: ему дают отыграть чуть-чуть, буквально крутят надеждой перед носом — а потом забирают все деньги подчистую, будто по щелчку. Так не выходит случайно, конечно — особые люди, вроде меня в тот момент, и нечистые на руку крупье вертят игроками, как хотят… Всё потому, что такие пораженцы всегда возвращаются — верят, что ещё могут победить Тем вечером я играл за очень сложным столом: моими противниками были полисмены — не дай Вам Бог играть с полисменами: они беспринципны, а потому отлично берут на принцип — и мне выпала честь обозначить поражение одного графа. Он служил в каком-то важном департаменте, носил длинные чёрные усы и пару геройских звёзд на кителе, а отыграть у него надо было казну захолустного городишки — его мэр, сидевший за столом до меня, проиграл её за три часа полностью…. А ведь там было сто двадцать тысяч! В резной шкатулке красного дерева. И всё золотом… Когда раздавали карты, крупье подал мне знак. Знаете, ведь в каждом казино мафии есть система передачи сигналов между работниками — набор покашливаний, постукиваний, подмигиваний. В тот круг крупье чихнул — это означало, что выиграть сейчас совершенно точно не выйдет — и незаметно кивнул на графа… Тот ухмылялся, и глаза его блестели радостно. Новички всегда выдают свои эмоции. И вот, первая тройка ложится на стол. Как сейчас помню: валет, десятка и семёрка — всё пики, я чуть приподнимаю рубашку первой своей карты — доселе смотреть было их нельзя, для того, чтобы действия выглядели естественно — и… Боже — если Вы веруете — такое случается с человеком в жизни один раз. Мозг немеет, тело цепенеет, и больше не хочется ничего — ты будто в Раю — настоящем и на Земле. О эти изумрудные глаза, глядящие гордо и страстно! Эти блеснувшие во вспышке молнии толстые тёмные пряди! Мне показалось, что с карты на меня глядит не дама пик, а божество, но божество полностью подчинённое моей воле. Я сразу захотел снять с неё рубашку, обнажить хотя бы кусочек груди, она кивнула: «Давай!», — а я отдёрнулся: если бы другие увидели эту красоту, то тоже захотели бы… — Господин Фра́нте, ну же, не томите — раскройте ваш план действий, — крупье сверлил меня взглядом, будто твердя: «Сбрасывай», — а я не мог уже её бросить! Не мог отпустить… Не мог потерять… Знаете, а, выходит, даже провинциальные города ныне живут богато — или должны, но из-за страсти к игре чиновников не живут. Сто двадцать тысяч — это ведь так много! Можно безбедно кутить годами, можно разбить огромные сады, можно основать приют для бедняков, можно купить огромное судно или поместье… Казино ведь всегда оставляет одну шестую часть выигрыша исполнителям трюка с банкротством — я делал так много раз, знаю, о чём говорю — и тогда мне светила такая сумма… Двадцать тысяч в благородном металле, всеобщее уважение и повышение, может быть… Не смейтесь — я мог купить пароход и уплыть на нём к матери, за океан! — И Вы купили? — Если бы купил, то не сидел бы здесь… Сидел бы с ней — и историю, точно другую историю, рассказывал бы не Вам. Нам ведь столько нужно было наверстать… Усатый граф, когда на столе появилась четвёртая карта — это был туз червей, расхохотался вдруг так наигранно и невесело и чуть повысил ставку. А после того, как два игрока, сидевших с нами, сбросили карты, добавил ещё — всего сотню. Помню, крупье смотрел на меня с уважением и надеждой — он думал, что я придумал особый план — у меня ведь было сто сорок восемь тысяч, он думал, что я контролирую всё и сейчас как всегда выйду победителем из круга! Он столько обо мне думал... Вы знаете, так горько разочаровывать людей. Плана ведь не было, и было не до него! Я смотрел на соперника, и вместо графа видел ту самую даму — она улыбалась мне нежно, она говорила, что любит безмерно, что не опустит меня, что я должен идти с ней до конца. Когда пятая карта очутилась на столе, все вокруг благоговейно замолчали — это была девятка пик, и каждому стало очевидно, к чему всё сведётся в конце — всем, но не мне. Помню плохо — потому что всё происходило будто в желтоватом тумане, как граф хмыкнул, нервно потеребил усы, а потом произнёс тихим вкрадчивым голосом — я слушал плохо, ибо её речь смешалась с его словами. — Признаться, я необычайно азартный человек люблю тебя. Конечно, для государственного служащего дамы высоких кровей любовь к игре на деньги простому мужчине — скорее порок, но, увы, ничего с собой не могу поделать. С возрастом всё чаще ставлю на эту лошадку. Я вижу, что Вы человек чести тоже любите. Вы уверены в себе, Вы в достаточной мере готовы к любым испытаниям, а потому я предлагаю Вам свои деньги своё сердце. Хотите пойти ва-банк? выйти за меня? Я счастливо улыбнулся и кивнул, а крупье, поджав губы и учуяв опасность, начал медленно выговаривать фразу, необходимую по уставу казино — он думал, что я одумаюсь: — Господин Фра́нте, почтенный господин Ваулт будущая госпожа Фра́нте… Я обязан спросить, является ли Ваше обоюдное желание пойти ва-банк вступить в брак искренним, свободным и хорошо обдуманным? Слишком многое поставлено на кон. Однако, сто сорок восемь тысяч золотом. — Думается, я способен взять на себя этот грех, — усмехнувшись, сказал граф. — Да! Да! А я повторил за ней, как будто стоял у алтаря… — Да. У него оказался флеш рояль. Ну, знаете, когда карты одной масти идут по порядку и их пять. А их ведь было шесть — семёрка, графская восьмёрка, девятка, десятка, валет и моя дама… После вскрытия зал загудел — последний раз эта комбинация разыгрывалась два года назад, кто-то закричал: «Подлог», — кто-то выругался: «Так ему и надо», — а крупье с отсутствующим видом выложил пять победных карт в рядок, приставил к ним её и пробормотал обречённо: — А вот и владычица точёных пик… Знаете, а ведь всё началось так хорошо… Через миг, когда охрана казино уже вытащила меня на задний двор и била, била долго и везде — у меня до сих пор шрам на лбу от кастета, я понял, что проиграл жизнь, а её так оставили лежать голышом на зелёном бархате, униженную и оскорблённую — никто больше не осмелился сесть с графом за этот стол. — Обычно в таких случаях убивают. — О, да… Ещё как… Только меня не убили — слишком ценен был, оставили мучиться! Господин Фра́нте вдруг замер на минуту, направив взгляд в мутное окно кабинета, и крупные слёзы одна за другой покатились по его впавшему лицу. — У Вас всё хорошо? — Да, хорошо… Кхрм, но… — Никаких «но». Поплачьте — это полезно для выделительной системы, и мы продолжили наш диалог. Не стоит комплексовать по этому поводу, многие поступали здесь также до Вас. — Спасибо… — Пожалуйста. Только успокойтесь — я подожду. И мы просидели в прерываемой всхлипами тишине минут восемь или десять — уже и не упомнить. Господин Фра́нте рыдал по-детски, заикаясь и бормоча что-то себе под нос — он так и не успокоился до конца беседы, и его лик размяк, раскраснелся, став похожим на раздутую губку.