На грани контроля

      Подушечки пальцев касаются ключицы, медленно скользят вдоль косточки, ненадолго задерживаются в ярёмной впадине. Хёнджин прикрывает глаза, выдыхает и откидывает голову назад. По коже рассеиваются искры озноба, а внизу живота уже приятно потягивает возбуждение, отзываясь первой пульсацией в члене. На Чана, для всех остальных — лидера, а для него — самого тёмного и потаённого греха, он так реагировал всегда. Стоит им только остаться наедине, как реальность из единого привычного светила разрывается на миллионы галактик, и не остаётся ничего, кроме неистового желания.       Каждая их близость скорее походит на битву двух хищников, не уступающих друг другу в упрямстве и собственническом владении. Чан склонен к агрессии и предпочитает брать силой. Хёнджин же действует всегда хитрее и способен склонить голову, когда это необходимо. Но это только видимость — он обязательно возьмёт своё, как только представится возможность.       Царапины, засосы, укусы — всё это можно скрыть тональным кремом или тейпами. А вот блеск, которым сверкают их глаза, никогда не спрячешь.       Губы Чана слегка прихватывают мочку уха и сразу же скользят по шее, всё ниже и ниже, оставляя влажные следы. Сердце неуёмно колотится в горле, мешая дышать, и каждый его удар отдаётся в кончиках пальцев, в висках, в налившемся члене. Блядский боже… Как же чертовски хорошо! Влажный, горячий язык достигает соска, очерчивает его по контуру ореолы, проходится сплошным мазком по чувствительной бусине. Разряд удовольствия пронзает естество.       Хёнджин комкает пальцами простынь под собой, стараясь уцепиться хоть за что-то реальное. Получается с трудом. Слегка замутнённый алкоголем разум отказывается что-либо анализировать и с удовольствием позволяет телу просто наслаждаться. Кровать под ним будто бы покачивается на волнах посреди бескрайнего океана в самый разгар беспощадной стихии.       Ноги слегка потрясывает, когда Чан спускается поцелуями ниже и оставляет жаркий мазок языком чуть ниже пупка. Как искусный мастер соблазнения, он бросает голодный взгляд вверх и с едва уловимым трепетом рассматривает Хёнджина, как свою личную драгоценность. Внутри сразу же всё переворачивается от желания присвоить и его тоже.       До того, как Чан ворвался к нему в номер, в планах было только передёрнуть. Хёнджин ещё на сцене завёлся от этой белой майки. От того, как Чан двигался — до безумия сексуально, даже не раздеваясь, что наверняка долетело и до задних рядов стадиона. Поэтому он и сделал эту провокационную фотографию. Фанаты, конечно, взбодрились и оценили. Но Чан — зверь, который чует запах добычи за километр. И вот он здесь, нависает над Хёнджином, помечая территорию своими губами.       Боксеры — единственный клочок ткани, который ещё оставался на его теле, — медленно сползают вниз. Так ощущения становятся ещё ярче. Пульсирующий член больше не стеснён и покачивается над низом живота, пачкая кожу каплей предэякулята. Тихо вздохнув, Чан сразу же обхватывает ствол рукой. Очередной взрыв возбуждения топит сознание в блаженстве. Чистый восторг.       Хёнджин отрывает одну ладонь от простыни и кладёт её на чужой затылок. Притягивает ближе, побуждая скорее согреть теплом жаждущий внимания орган. В том, как Чан берёт в рот, чувствуется такое мастерство, будто его глотка создана именно для этого — без намёка на рвотный рефлекс, только податливость и контроль. Член проскальзывает сразу до основания, узкие стенки гортани плотно обволакивают головку. Воздух ярко искрит статикой, заряжая атмосферу и пронизывая их обоих единым напряжением.       Темп Чан не задаёт сам. Просто расслабляет шею и позволяет брать своё горло целиком и без остатка — так, как Хёнджину хочется в этот момент. Толкаясь глубже, Хёнджин крепче сжимает волосы. Ещё один толчок, и по венам разливается что-то кипящее. Время перестаёт существовать, уступая место бесконечности, измеряемой ударами пульса. Чан сглатывает и тихо стонет от удовольствия. По члену пробегается вибрация, окончательно срывая клапаны здравого рассудка.       Хёнджин берёт всё в свои руки и трахает глотку, ненадолго забывая, как Чану, должно быть, не хватает воздуха. Тот слегка давится, но терпит и не отстраняется. Влажные звуки взбиваемой в пену слюны наполняют помещение пошлой мелодией. Когда Хёнджин выдыхает очередной стон, из горла вырывается короткое бульканье, как если бы он и сам подавился слюной. Чан усмехается прямо в его пах, не разжимая губ, и это окончательно стирает остатки мыслительного процесса.       Позволяя немного передохнуть, Хёнджин слегка оттягивает за волосы голову Чана и выходит из его рта. Размазывает пальцами стекающие слёзы по ресницам, слюну — по припухшим тяжёлым губам. Наслаждается. Таким Чан выглядит особенно сексуально — развратный, грязный, но всё же его — Хёнджина.       Он снова терзает чужое горло, погружаясь целиком. Иногда намеренно удерживает голову Чана, прижимая к своему лобку. Этот момент стоит даже того, чтобы сдохнуть, но лучше всё-таки остаться и насладиться актом до конца. Хёнджину стоило бы уже кончить — тело кричит об этом. Но каждый раз, когда оргазм подкатывает к нему слишком близко, он видит заплаканные глаза Чана и… тормозит. Потому что конец — это потеря контроля. А он не готов отдавать ни секунды своей власти. Он держит себя на грани, держит Чана за волосы. Держит его горло на себе. Держит сам момент бесконечным, почти невыносимым.       Но зверь Чана сильнее. И он никогда не отдаёт контроль просто так.       Одним резким движением он скидывает руки Хёнджина со своего затылка. Приподнимается, мгновенно перехватывает инициативу. Хёнджин даже не сразу осознаёт, что происходит. Ситуация доходит до него лишь тогда, когда его уже переворачивают на живот, прижимая тазом к матрасу, лишая даже иллюзии свободы.       Влажный рот припадает к лопатке, оставляя след, а ладони уже по-собственнически скользят по ягодицам. Пальцы вминаются в упругие полусферы, раздвигают их в стороны. Хёнджин на мгновение замирает в предвкушении. Сочный шлепок звонко падает на ягодицу. Жар разливается по коже, вспыхивая мгновенным болезненным покалыванием. Он вскидывается, как ужаленный, тихо рычит сквозь стиснутые зубы и бросает через плечо взгляд, полный ярости и власти. Просто чтобы показать характер. На секунду ему кажется, что он сейчас развернётся и поставит наглеца на место. Но…       — Нравится? — с усмешкой спрашивает Чан и смотрит в ответ.       В его взгляде больше нет ни капли привычной агрессии. Там голод. Там бездна. Там нечто, что не поддаётся законам притяжения и рассыпает любое сопротивление в прах. Хёнджин не проигрывает в силе. Он сам выбирает путь проигравшего. Потому что иногда уступить — это тоже победа. Или хотя бы способ получить то, ради чего всё и затевалось.       Хёнджин опускает голову на сложенные руки. Выгибает спину сильнее, подавая себя так изящно, что никто не усомнится в добровольности жеста. И Чан не медлит больше ни секунды.       Пальцы торопливо и без подготовки скользят внутрь, только чтобы размять мышцы и обозначить границы. Хёнджин шипит от резкости, но не сопротивляется. Чан действует грубо. Они оба давно знают эту грубость — она честная, без притворств. Им не нужны сопливые нежности. Наспех смазанная крупная головка упирается в анус. Толчок, и Хёнджина прорывает выдохом-полустоном, когда член входит одним движением до основания. Без ласки, без лишних прелюдий. Так, как и должно быть между двумя равными.       Чан сразу берёт жёсткий темп. Ладони впиваются в бёдра до боли. Каждый толчок пронзает Хёнджина, выбивая из лёгких сбитые, рваные вздохи. Кровать жалобно скрипит в такт, изголовье тихо бьётся о стену. Чан дышит в затылок, слегка покусывает плечо. Хёнджин уверенно подмахивает, подстраиваясь под заданный ритм. В каждом их движении не просто похоть. Это слаженная работа. Это вызов одного и ответ другого. Возвращение долга за ту минуту власти, которая была украдена во время минета.       Хёнджин больше не пытается перехватить контроль обратно. Не сейчас. Сейчас он только принимает. Чувствует, как внутри разгорается дикое пламя. Оргазм подкатывает быстрее, чем он ожидал. Потому что в этой необузданной грубости скрывается именно то, ради чего они каждый раз возвращаются друг к другу. Не ласка, не нежность. Битва. И когда Чан, выгнувшись дугой, со стоном вгрызается ему в плечо и кончает глубоко внутри, Хёнджин следует за ним с дрожью и судорогой, прокатившимися по всему телу.       Обессиленные, они опадают на кровать. Мокрые, сбитые со своих орбит, оба — на грани реальности. Тяжело. Хёнджин чувствует, как по внутренней стороне бедра течёт тёплая капля, и не понимает, чья она — своя или чужая. Да какая теперь разница?       Чан первым приходит в себя. Медленно целует его там, где остались следы от укуса. Губы скользят к уху, кончик носа зарывается во влажные волосы на виске. Голос хриплый и удовлетворённо-опасный пускает рой мурашек по позвоночнику:       — Мне было вкусно. А тебе?       Хёнджин усмехается в простыню, не открывая глаз. Голова гудит от выпитого, во рту сухо, но от этого только приятнее. Из последних сил он находит ладонь Чана и переплетает их пальцы.       Побеждает тот, кто выжил. А выжили оба.