Прежде всего — доверие.

      Несколько дней Вэй Усянь ничего не предпринимает, казалось бы утонув в самом себе. Он так и сидит на полу, подле своей кровати, и, закинув голову на постель, смотрит в потолок. Изредка вздрагивает от собственных мыслей, а иногда лихорадочно краснеет и бледнеет. Копаться в своей голове дается изнурительно трудно. Особенно, после того, как она оказывается совершенно пуста. Ци злых духов больше не беспокоит своим навязчивым шепотом, поэтому впервые за несколько лет он действительно наедине со своим сердцем.       Сначала мысли беспорядочно мелькают, смешиваются в абсурд, затягиваясь в тугой узел, который, как ни крути и куда ни потяни, не распутать. Он скручивается вместе со внутренностями до тошноты и боли в горле, до грани страха и сумасшествия. Но постепенно, одна за другой, каждая мысль находит свое место и обнажает раненную душу.       Моментами Вэй Ин поднимает к лицу правую ладонь, на пальце которой красуется серебряное кольцо с аметистами, и незаметно для себя начинает сравнивать камни с глазами Ваньиня, с их завораживающим блеском, переливом оттенков. От лицезрения артефакта он переносится в размышления о шиди, о их отношениях и… поцелуе. Когда последнее врезается в память, он вздрагивает, тушуется, и весь мыслительный процесс начинается с самого начала.       Так продолжается до тех пор, пока он не признается самому себе, как скучает, как до ломоты в теле желает быть ближе, как хочет просто оказаться рядом; как на самом деле ему не безразлично, — никогда не было, — все, что происходит в ордене, что говорят о них с шиди, и дальнейшая судьба всего клана.       Но признание, которое он все это время игнорировал, не приносит ни облегчения, ни чего-либо еще. Оно просто есть, как факт, как что-то самой разумеющееся, с чем, собственно, ничего не нужно делать. Разве что, только считаться, чтобы самому себе не навредить еще хуже.       По окончании всей мыслительной процессии, Вэй Усянь удрученно вздыхает и наконец поднимается с холодного пола. Кажется, он начинает отвыкать от ощущения холода, которым каждый раз пробирает тьма, раз он чувствует давно непривычный озноб в конечностях. Оказавшись без темной ци, да еще по обыкновению в знойном Юньмэне, тело быстро вспоминает, каково это — ютиться в теплой постели ночами, изнемогать от духоты по вечерам и греться лучами солнца, из-за которого даже осенью порой все еще жарко.       — Лотосы, наверное, уже вовсю расцвели… — Тоскливо говорит Вэй Ин и присаживается на постели, а после и вовсе заваливается всем телом и переводит взгляд на сумерки за окном. — В такое время лучше всего купаться…       Ему так хочется забыть обо всем хотя бы на время и просто прийти к шиди, как это бывало в прошлом. Завалиться нагло в его постель и подбивать искупаться, пока никто не видит. Пробраться на старый причал и отдаться моменту, когда они только вдвоем; дурачиться в воде, пока они не посинеют подобно речным гулям. А после греться под одним полотенцем, потому что только шиди предусмотрительно возьмет свое, и прижиматься к чужому телу, потому что одного полотенца все-таки недостаточно.       — Просто прийти… — Повторяет Вэй Усянь мысль вслух и натыкается взглядом на канцелярию, что он просил у шицзе. — Точно…       Темный заклинатель вспоминает, что собирался проследить за Ваньинем с помощью ритуала, но теперь это желание совершенно отпало. Он все равно ничего не сможет сделать, пока цзыдянь покоится на его руке, поэтому лишний раз травить себе душу неутешительными решениями шиди не хочется. Однако… может он сможет тайком побыть с ним рядом?

***

      Преодолев внутреннюю борьбу и утихомирив эмоциональный шторм, Вэй Ин все-таки решается навестить Цзян Чэна. Он вырезает маленького человечка из бумаги, чтобы с помощью ритуала переселить в него свою душу. Несколько раз прерывается во время процесса, вздыхая, как невзаимно влюбленная девица, — хотя не так уж это далеко от истины, — и борется с сомнениями, проникающими в его голову. Пробирает небольшая дрожь, что он вот так вот вторгается в личное пространство шиди, но он игнорирует этот мандраж, напоминая себе, что он уже тысячу раз нарушал его всевозможные личные границы.       Вэй Усянь изучил ритуал бумажной метаморфозы незадолго после того, как Пристань Лотоса была освобождена. Для серьезных целей или больших расстояний он его не использовал, поскольку время пребывания в подобной форме строго ограничивалось и не допускало возможности каких либо повреждений, — да и узнай Цзян Чэн об этих рисках, то самолично прибил бы его на месте. Поэтому он практиковался в мелких вылазках и не видел ничего опасного в том, чтобы повторить уже в более личных мотивах.       Перед тем, как отправить свою душу в бумажного человечка, он дожидается часа крысы — времени, когда ему более менее свойственно засыпать, и времени, когда молодой глава еще обычно работает у себя в кабинете, — после чего принимает спящую позу, чтобы в случае внеплановой проверки его не побеспокоили.       Ритуал происходит быстро, несмотря на отсутствие долгой практики. Его немного качает из стороны в сторону, когда он поднимается на бумажные ножки. Голова кружится. Требуется немного времени, чтобы поймать равновесие и адаптироваться к временному «телу». Но он привыкает к своей временной форме и заставляет себя идти вперед.       Первые шаги даются тяжело, поскольку он не дает себе достаточно времени оклематься после «переселения». Пару раз чуть не валится обратно на стол, но успевает удержать равновесие. Мысленно фыркает на подобное недомогание и спрыгивает с деревянной столешницы, взмыв в воздух в сторону дверей.       Выбравшись из своей комнаты через дверной зазор, Вэй Усянь удачно натыкается на одного из адептов, направляющегося в сторону господских покоев. Он цепляется за его сапог, и буквально через пару минут оказывается подле нужных дверей, — комната шиди не так далеко от его. Адепт уходит дальше по коридору, а темный заклинатель проникает внутрь помещения через очередную щель.       Он ожидает увидеть Цзян Чэна за рабочим столом, сосредоточенного на каком-нибудь скучном свитке, или, что редко бывает в такое время, готовящегося ко сну. Однако застает его совсем не в свойственном ему виде.       «Он что, пьян?» — удивляется Вэй Ин и взбирается повыше, на рядом стоящий сундук, где шиди хранит одежду, чтобы улучшить себе обзор.       Ваньинь сидит на полу среди пустых кувшинов и обломков — видно, некоторые сосуды он разбил в гневе, — и пьет из горла вино, запах которого стоит в помещении. От его идеально заплетенного пучка нет и следа — волосы шиди беспорядочной копной лежат на плечах, а густая челка прикрывает лицо. Ханьфу, всегда безупречно выглаженное и безукоризненно сидящее на теле молодого главы, сейчас выглядит неопрятно. Помято и — о боже! — воротник с винными пятнами нахально распахнут.       Намерения, с которыми Вэй Усянь проник в господские покои, мгновенно забываются, сменяясь беспокойством. Цзян Чэн не пил достаточно давно. По крайней мере, на его памяти точно. Если и позволял себе расслабиться, то ограничиваясь парой пиал, а не напиваясь до беспамятства.       «Он ведь совсем не умеет пить» — в смятении думает темный заклинатель, а следом с тоской мелькает следующая мысль, — «если хотел надраться, мог бы позвать меня». Но сразу же вспоминает их последнюю ссору и сам себя осаждает. После того, как он заявил о том, что хочет выйти из ордена, вряд-ли Ваньинь будет рад его обществу.       Вина, которую он усердно избегает, все-таки нагоняет, сбивая с ног. Он не может не укорить себя в том, что шиди сидит здесь совершенно один. Брошенный единственным другом, обещавший быть всегда рядом. В итоге рядом осколки разбитого сердца, да кувшинов из под пойла.       Вэй Усянь так бы и продолжил терзаться, наблюдая за Цзян Чэном в тени, как бы наказывая себя отсутствием возможности поддержать, если бы в покои не зашла неожиданная гостья. Он едва не валится с сундука, когда видит ее персону.       «Что она здесь делает?» — пугается темный заклинатель, когда из под капюшона показывается высокий, строгий, как сама девушка, хвост.       — Святые небеса! Что за вид, глава ордена Юньмэн Цзян? — Восклицает Вэнь Цин и смотрит укоризненным взглядом.       Она скидывает свою накидку и по-хозяйски проходит к окну, распахивая створки и пропуская свежий воздух. Вэй Ин будто и сам чувствует, как стало легче дышать, хотя в подобной форме это невозможно.       — Ты видела меня в состоянии и похуже. — Усмехается Цзян Чэн и делает последние два глотка из сосуда, который после отбрасывает в сторону.       — И ты думаешь мне в удовольствие наблюдать за этим снова? — Возмущается девушка и складывает руки на груди. — Я предупреждала, что ты можешь увидеть малоприятные для себя записи. Что ты теперь от меня хочешь?       «Записи?» — Вэй Усянь чувствует, как земля уходит из под ног, когда слышит это. Его настигает неприятное предчувствие.       Кажется, Ваньинь и сам не понимает, зачем пригласил целительницу среди ночи к себе. Кто узнает, точно поймет неправильно. Несмотря на требовательный вопрос и ожидающий взгляд, он молчит, и нет возможности понять, о чем он думает. Даже эмоций не прочитать на лице, ибо оно скрыто за длинной челкой.       Вэнь Цин вздыхает и, наверное, не найдясь с тем, что ей предпринять, начинает собирать осколки с пола. Она успевает навести порядок в покоях, проговаривая про себя что «подобный позор не позволителен для главы ордена», и когда спустя длительное время ей все так же ничего не отвечают, проговаривает:       — Прекращай это самоедство! У тебя что, других забот нет, кроме как самобичеванию предаваться?       Цзян Чэн наконец реагирует и поднимает раздраженный взгляд на девушку, которая, увидев его красные и опухшие от слез глаза, невольно замирает с мыслью: сколько же он проревел? Вэй Усяня настигает аналогичный вопрос заодно с устрашающей догадкой, —неужели он знает?, — и надеждой, что причиной его слез может быть все, что угодно, но только не то, о чем он думает.       — А что я по-твоему должен? Делать вид, что ничего не было? Или что это ничего не значит? — Голос молодого главы сквозит отчаянием, разбивая все надежды, цепляющиеся за сердце Вэй Ина до последнего, вдребезги.       — Просто смириться. — Категорично отвечает Вэнь Цин, и это безразличие заставляет мужчину сорваться на крик.       — Ну, конечно! Не твой же брат лег под нож!       — Твой брат хотя бы жив! — Парирует целительница, прерывая злобную тираду Ваньиня еще в зародыше.       Глава Цзян моментально замолкает, опуская голову. Тушуется, сжимая кулаки. Закусывает губу от досады и осознания, что она права. Вэй Усянь жив — это самое главное. Но даже понимание, что могло бы сложиться все намного хуже, не может предотвратить горечь потери и разочарования в самом себе. Он не смог… Он не уберег…       — Прости… — Еле слышно выдавливает из себя Цзян Чэн и кажется немного трезвеет.       Он не собирался задевать чувства девушки. Наоборот, он пригласил ее, чтобы поговорить. Обсудить дальнейшие планы и найти ответы на свои вопросы. Договориться, чтобы найти выход. Этого ведь хочет Вэй Ин.       Мужчина заставляет себя подняться с пола и относительно привести в порядок. Он собирает волосы в низкий хвост и поправляет скомканное на себе шэньи. Возвращает на место подушки для сидения, находит так и не использованные пиалы и разливает вино из нетронутого кувшина. Жестом руки просит Вэнь Цин занять место за столиком, и, пока девушка скептично выполняет его просьбу, он отходит ненадолго в другое помещение, чтобы умыть отекшее лицо. Когда Ваньинь возвращается, девушка замечает, что он сменил верхнюю одежду на ханьфу с широкими рукавами и причесал волосы. Теперь он выглядит… — целительница немного изумляется такой перемене, потому что никто до этого не мог видеть молодого главу в подобном виде. Без напускного высокомерия и привычно подготовленного в устах яда мужчина кажется совсем другим человеком, из-за чего она не может подобрать более точного определения, чем «по-домашнему».       Но, избавившись от следов неопрятности, он становится изможденным: тени под глазами и осунувшееся лицо выдают его состояние. Черты лица заострились, взгляд стал измученным, а голос — потухшим. Глава ордена Цзян явно извел себя, узнав правду.       Вэй Усянь, наблюдавший за происходящем, совершенно теряется. Замирает, сделавшись чуть ли не настоящей бумажкой от желания исчезнуть, и не может оторвать взгляда от измученного вида шиди.       Лежа в своей постели не в силах уснуть, он много раз представлял себе реакцию Цзян Чэна, если он все же узнает правду, — но ни в одной он не был уверен. И смотря сейчас на него, кажется, что он мечется от непонимания, как ему реагировать. Он и злится, и боится, и ненавидит, и винит себя. Все возможные варианты, которые предполагал Вэй Ин, он вобрал в себя и выпускал, бросаясь от одного к другому.       «Я и правда… не безразличен тебе?» — мелькает мысль, которая все это время не могла настигнуть его сердца. А сейчас, наконец, врезавшись в самое нутро, заставляет беспомощно наблюдать за тем, как шиди наказывает себя за его собственный выбор.       — Это больнее, чем?… — Ваньинь не решается озвучить вопрос до конца, но Вэнь Цин быстро его понимает.       Хмыкнув, она делает небольшой глоток и мягче, чем до этого, произносит: — Я не могу судить об этом, поскольку никогда на себе не испытывала, но могу сказать точно: сравнивать боль друг друга глупо и бессмысленно. Пережитая вами боль — это не уровень совершенства и силы, не разменная монета, не показатель великодушия и жертвенности, и тем более уж не доказательство любви. Боль — это боль. Составляющая вашего выбора и решений. Если зацикливаться на ней, то никогда не поймешь смысла поступка, которым она была вызвана.       Молодой глава обдумывает ее слова и на несколько мгновений его лицо смягчается. Но когда глаза вновь наполняются слезами, оно искривляется, и он спешит закрыть его ладонью. Слезы бесшумно стекают по бледным щекам, а тело едва заметно дрожит.       — Почему он не сказал мне? — Вырывается жалобное, из-за чего сердце целительницы содрогается в сочувствии. Сердце Вэй Усяня так вообще трещит по швам.       Почему не сказал? А как бы он это сделал? Завалился бы к нему по-обыкновению и вывалил эту новость? Только, как что? Признание? Подарок? Долг? В каком виде не представь, ни один вариант Цзян Чэн бы не принял. А его реакция казалась до того непредсказуемой, что проще было промолчать.       Да. Он трус, который пошел по той дорожке, что проще…       — Я не могу отвечать за него. — Наконец отвечает Вэнь Цин, подняв задумчивый взгляд с пиалы на главу Цзян. — Он был готов на эту операцию, несмотря на то, что шанс успеха равнялся пятьдесят на пятьдесят, и игнорировал все мои предостережения. Он сделал свой выбор.       Дальше слушать невыносимо. С каждой секундой Вэй Ин чувствует себя все дурнее. Мысль, что Ваньинь теперь знает тайну, которую он отчаянно пытался скрыть, сводит его с ума. Будь он в человеческом теле, наверняка начал бы задыхаться от переполняющих его эмоций. От паники и страха. Ведь когда-то шиди за ним придет, и тогда придется смотреть ему в глаза, делать вид, что все в порядке; что происходящее вполне себе разумеющееся.       Спускаясь с сундука, он еще улавливает слова Цзян Чэна:       — Во всяком случае, готовьтесь к худшему. — Подытоживает молодой глава и опрокидывает в себя вино, горько усмехнувшись. — Я не смог спасти дорогого себе человека, так что вряд-ли смогу сделать что-то сейчас.       Вэй Усянь поражено оборачивается на Ваньиня. От того, что его назвали близким человеком, хочется задохнуться. Но вместе с тем, он удивлен — шиди собирается помочь Вэням? Вэнь Цин потому здесь, чтобы обсудить его план? Неужели он делает это…ради него?       Целительница тем временем пристально смотрит на Цзян Чэна, утопающего в собственном отчаянии. Она не понимает, почему он так обесценивает свою жертву, а потому произносит то, что заставляет мужчину опрокинуть пиалу от неожиданности. Чаша разбивается об стол, расплескивая вино по столешнице и чистой одежде, а темный заклинатель содрогается от ужаса, настигающего его ушей.       — Разве не ты спас Вэй Усяня от смерти, бросившись отвлекать от него патрульный отряд? — Девушка изящно выгибает бровь, не обращая внимание на бурную реакцию заклинателя.       В глазах Ваньиня отражается неподдельный испуг, что Вэнь Цин становится до иронии смешно. Мужчина искренне не понимает, почему шисюн ничего ему не сказал о пересадке ядра, но при этом поступает точно также — замалчивает, как на самом деле потерял свое. И оба до трясучки бояться признаться в своих жертвах. Почему?       Цзян Чэн еле слышно выдавливает из себя: — Откуда ты…       Целительница вздыхает, чувствуя тяжесть ноши на своих плечах. Она знает столько тайн, что страшно представить, но никогда не говорит о них. Это одна из клятв, которые дает каждый человек, ступивший на путь врачевания. Какой бы ни была информация — это врачебная тайна.       — Перестань. Я была главой надзирательного пункта в Илине. Я не могла не знать. — Признается девушка, не скрывая в голосе горечи.       Лицо молодого главы то краснеет, то бледнеет. Вероятно, он не понимает, как реагировать на подобный факт. Замешательство повисает в воздухе вместе с молчанием, во время которого целительница и Цзян Чэн смотрят друг другу в глаза.       Вскоре мужчина срывается:       — Ты ему сказала? Поэтому он так поступил? Чтобы не чувствовать себя должным? Я ведь…       Девушка и сама не выдерживает. Поднимается резко из-за стола и отворачивается, вновь обрывая его словесный порыв. Да, она врач, и должна смотреть на ситуацию без беспристрастия и предвзятости, но все это… давно вышло за пределы ее полномочий, ее выставленных перед пациентами границ. Она не может больше игнорировать саморазрушения двух идиотов!       — Прекрати нести чушь! — Выпаливает она и награждает мужчину сердитым взглядом. Так, будто бы отчитывает сейчас младшего брата, а не главу ордена Юньмэн Цзян. — Вы оба сделали это по одной и той же причине: потому что жить не можете друг без друга. А теперь как два дурня делаете вид, что не губите отношения своими же руками. Смотреть тошно! — Она поворачивается обратно и, увидев потерянный взгляд Главы Цзян, добавляет уже мягче, будто делится чем-то сокровенным. — Если тебе это важно, то все эти три дня, пока ты лежал в беспамятстве, он держал твою руку. Он нашел в тебе поддержку, когда ты буквально не способен был что-либо сделать. Может теперь ты сможешь найти в нем поддержку и опору?

***

      Возвращаясь в собственное тело, Вэй Усянь не в силах сдержать болезненного стона, что рвется из грудной клетки подобно душераздирающему вою. Он разбит и раздавлен собственной тайной, от которой безостановочно убегал, ранив заодно и человека, которого хотел уберечь. А чужая тайна обезоружила, лишила опоры, бросив в пучину отчаяния.       «Разве не ты спас Вэй Усяня от смерти?..» – разъедает разум, держащийся почти на грани.       Губы дрожат. Глаза быстро наполняются слезами, и он спешит прикрыть их тыльной стороной руки, пряча, как прятал все до этого; жмурится, чтобы не позволить никому увидеть, – даже стенам собственной комнаты,– но после одного открытия больше ничего не удается скрыть. Слезы отказываются сдерживаться, прорвавшись подобно платине, а из горла выходят хрипы. Зарыдать в голос просто не хватает никаких сил.       «Зачем ты это сделал?» – хочется закричать и ударить, снова закричать и снова ударить, но удается лишь завыть точно как дворовые зубастые монстры, – собаки, – воют каждую ночь на улицах.       Его настолько поглотил эмоциональный шторм, что он не сразу замечает, что его голова покоится на чужих коленях. Лишь мягкое прикосновение к макушке заставляет его изумлённо распахнуть глаза, отпустив из плена век солёную влагу, и увидеть миловидное лицо шицзе.       — Ты знала… – выдыхает Вэй Ин, быстро соображая. Понять, что он чувствует по этому поводу, совершенно не удается, потому что боль, разъедающая его изнутри, не позволяет ничего более чувствовать.       Цзян Яньли не спешит ему отвечать, продолжая мягко гладить его волосы. Пара секунд потребовалось, чтобы понять – она плачет тоже. Тихо так, почти незаметно, разделяя чувство потери и безысходности. Ведь в то время, как Вэй Ин и Цзян Чэн могли пойти на крайности ради друг друга, то девушка не могла сделать ничего. Почти.       — А-Чэн рассказал мне о твоих уловках, предупреждая побег. — Сестра говорит ровно, будто по ее щеке совсем не бежит крупная слеза, задержавшаяся на подбородке, и улыбается мягким сожалением, замолчав на миг. — Я знала, что ты пойдешь к нему. Хотела, чтобы ты увидел, что ему не безразлично. — Признается она и прикрывает глаза, полные горячих слез, которые под давлением век скатились по лицу.       — Но как ты узнала? — Спрашивает Вэй Усянь, не понимая. Лежит безвольным телом, почти не моргая, и лишь губы едва заметно шевелятся.       Цзян Янли продолжает накрывать его сестринской теплотой, ласковой горечью приглаживая волосы, смотрит в лицо с нежной печалью. Она стремится разделить с ним это несчастье, перенять на себя часть его душевного груза, показать, что она рядом и ему не нужно бороться с чем-либо в одиночку.       — Случайно. — Произносит она, путаясь пальцами в вороных прядях. — Возвращаясь поздно с кухни, я заглянула к тебе. Ты спал беспокойным сном, и я так испугалась. Ты ведь обычно крепко спал. Поэтому я решила успокоить тебя своей ци, но она проваливалась в пустоту. Тогда я все поняла.       Темный заклинатель шумно выдыхает, прикрывая глаза. Меньше всего он хотел, чтобы об этом знала шицзе, которая всегда так трепетно о нем переживает и расстраивается. Ему не хотелось, чтобы девушка беспокоилась, думая, как теперь помочь. Ему достаточно ее любви. Но все карты раскрыты и прятаться больше не имеет смысла.       — А про Цзян Чэна? — Спрашивает, силясь понять, как долго сам шиди носил в себе эту тайну в одиночку.       — Пару дней назад. — Взгляд девушки становится еще печальнее, когда она вспоминает об этом, но, тем не менее, рассказывает. — Кажется, он узнал твою тайну из дневника госпожи Вэнь. Когда я зашла его проведать, он уже был не в себе. Прорыдал в моих руках и все это время просил прощения… — На этих словах Цзян Яньли пронзительно посмотрела младшему брату в глаза. — Извинялся, что не смог защитить тебя. Спрашивал, чего стоят его жертвы, если ни одна из них не способна была уберечь тебя от того, что пережил он. После того, как я узнала твою тайну, несложно было догадаться, что он имел ввиду.       Вэй Усянь и подумать не мог, что Цзян Чэн сможет пойти на такое. Что так легко пожертвует ради него смыслом заклинательской жизни. Ради того, кого он винит в смерти родителей, в разрушении дома. Того, кто не является его семьей по крови. Ему всегда казалось, что шиди терпит его присутствие только из-за отца, что общаются они только потому, что сам Вэй Ин отлипнуть не может, что он… всегда сможет легко отказаться от него.       На деле получается все иначе. Ваньинь действительно дорожит. Настолько, что в который раз идет на уступки, идет на риск только бы он, Вэй Усянь, не навлек на себя еще бóльшие проблемы. Переступает через себя и свои чувства, смотря через пальцы на его выходки. Пытается помочь.       — Я не достоин всего этого… — С горечью выдыхает Вэй Ин и отворачивает голову от сестры. Ему теперь как-то стыдно что-ли. Не за свои решения. Он не жалеет, что вступился за тех, кто когда-то их выручил. А за то, что не доверял, что не смог положиться на шиди, что выбрал гордое молчание вместо поддержки родных. Теперь Цзян Чэн по-настоящему отвернется от него?       — Мы все ошибаемся, А-Сянь, потому что движимы чувствами. — Мягко говорит Цзян Яньли, повернув лицо младшего брата обратно к себе, и гладит по щеке, стирая сырость с глаз. — Иногда единственно верный путь может стать роковым, а тот, что подвергает риску, наоборот, по-настоящему надежным. Чтобы это понять, достаточно разобраться в своих чувствах. Ты отдал свое ядро А-Чэну, примкнул к темной ци, ушел из ордена. Какие чувства тобой двигали? Что тебе говорило сердце?       Вэй Усянь всхлипывает, больше не в силах устоять перед теплотой шицзе. Она обволакивает, согревая душу. Проникает в сердце, которое сдается ее воле, готово признаться во всем и раскаяться, потому что его топят во всепрощении. Его принимают со всей дуростью и пылкостью, заставляя стыдливо уткнуться девушке в живот, обвивая талию крепкими руками, и зарыдать в голос. Все ответы всегда были с ним.       Отдал ядро — потому что боялся потерять шиди, того единственного, кто остался рядом после трагедии.       Стал темным заклинателем — потому что было необходимо выжить и вернуться, чтобы отомстить и вернуть их дом. А Цзян Чэну нужна поддержка, а не обуза.       Ушел из ордена — потому что остаться, значит доставлять шиди проблемы, лишний раз рисковать навлечь на орден беду, очернять своим присутствием.       А дальше остальные последствия, как по накатанной, становятся еще больше, образуя огромный ком, который уже не в силах распутать. Только уничтожить. Отрезать все узлы там, где они начали виться. Сокрушить своей искренностью.       — Шицзе… — Обращается Вэй Ин, когда слез не остается, а молчание мучительно душит. Он заглядывает девушке, готовой его слушать, в глаза и едва слышно, дрожащим голосом, произносит: — Я люблю твоего брата. Как мужчину. И готов на все ради него. Даже если он ненавидит, презирает все, что я делаю, отвергает меня — я все равно… — Он прерывается и прикрывает лицо ладонями, наполняясь страхом увидеть в лице сестры отвращение.       Даже смешно. Он не боится смерти и боли, но в ужасе от собственных чувств. От их неправильности и неуместности. Его пугает чувство собственничества и ревности, побуждающие злобно смотреть на беззащитных девиц, что желают обратить на себя взор Ваньиня; страшно от собственных мыслей, когда он готов убить любого, посмевшего оскорбить взглядом или унизить словом шиди; отвращают непотребные желания в сторону Цзян Чэна, когда хочется обнимать, целовать, обладать им целиком.       Он боится своей любви. А больше всего — невзаимности, которая все это время заставляла его бежать от этих чувств и самого шиди.

***

      Дева Вэнь напоследок проверяет состояние Ваньиня, которого всевозможными уговорами заставила выпить снотворное и лечь спать. Дождалась, когда мужчина сдастся накатывающей усталости и действию снадобья, и убедилась, что жизни ничего не угрожает. Пару минут еще просто смотрит в изможденное лицо главы Цзян, а после со вздохом покидает его комнаты.       Оказавшись за дверью господских покоев, девушка оглядывает взглядом пустующий коридор. Она стоит некоторое время в ожидании адептов, которые должны сопровождать ее обратно до горы Луаньцзан, но когда издали раздаются тихие шаги, видит совершенно другого человека. Тонкий силуэт, трудно различимый в царившем полумраке, ступает в ее сторону мягкой поступью.       Не трудно догадаться, что от сопровождения заранее избавились, поэтому Вэнь Цин напрягается, найдя в рукаве ханьфу парализующую иглу для защиты. Но стоит масляной лампе, единственному источнику света подле покоев главы, мягко осветить женское лицо, она еле заметно выдыхает и прячет иглу обратно.       — Дева Цзян. — Целительница склоняется перед девушкой, приветствуя.       Это их первая встреча. Насколько Вэнь Цин знает, дочь бывшего главы Цзян редко покидала резиденцию и в основном бывала только у родственников в Мэйшань Юй. Даже со своим будущим супругом, Цзинь Цзысюанем, она встречалась пару раз, которых ей хватило в него влюбиться. Ни красотой, ни выдающимися способностями она не славилась, поэтому ее имя почти не упоминалось в обществе до нынешних времен.       — Дева Вэнь. — Цзян Янли отвечает ей таким же учтивым приветствием, несмотря на то, что сейчас их положения в корне отличаются. — Прошу, составьте мне компанию за чашкой чая в этот поздний вечер.       Целительница только сдержанно кивает, догадываясь, что ее ждет еще один серьезный разговор. Интуиция подсказывает, что дева Цзян не так проста, как кажется. Пусть красота ее посредственна, а заклинательские способности невелики, что-то в ней все равно заставляет остеречься.       В Пристани Лотоса наступают сумерки. Чем ниже садится солнце, тем меньше людей находится на улице. Только дежурившие адепты остаются на постах, не изменяя своим позициям. Повсюду зажигаются масляные лампы, освещая дорогу, по которой ступают девушки. Они выходят на пристань, где воздух значительно холоднее, и идут в сторону самой дальней беседки.       Беседка на воде одновременно очаровывает и пугает. Ступая на нее впервые, невольно бросаешь взгляд на бездонное озеро. Упадешь в его кристальные воды и можешь пропасть навсегда. Но Цзян Янли совершенно спокойно проходит по длинному мостику, ведущему к беседке, и садится за накрытый стол, приглашая.       — Сегодня очаровательно дивный вечер. Хочется спасти его хотя бы чашкой ароматного чая. — Произносит Дева Цзян, не отрывая взгляда от отражения желтых фонарей на темно-синей водной глади.       Вечер действительно дивный. Особенно он прекрасен в красотах Пристани Лотоса. Свежий бриз заполняет легкие, слабый ветерок раздувает волосы, заходящее солнце и распростертая водная гладь очаровывает глаз. Это место кричит о свободе, возвращенной кровью тысячи солдат; тысячами жизней, ушедших сквозь ее пальцы. Можно ли говорить, что на ее руках нет крови? Ведь она стольких не смогла спасти…       — Вам нравится в Юньмэне? — Интересуется Цзян Янли не столько с любопытством, сколько с беспокойством.       — Почему вы спрашиваете? — Отвечает вопросом на вопрос Вэнь Цин, не понимая цель этой встречи.       Звучит это немного резко, но госпожа Цзян мягко улыбается и осторожно касается ее ладони, лежащей на столе. Вся ее простота лучится искренностью, но не наивной, а всепонимающей и чистой.       — Потому что скоро вы станете его жителями. Это вынужденная мера, но все же, я бы хотела, чтобы Юньмэн стал для вас не темницей, а домом.       Дева Вэнь проникается добротой Цзян Янли, не в силах противится ее сердечной воле. Рядом с ней хочется быть честной, сбрасывая броню, поэтому в ответ она горестно вздыхает и берет в руки пиалу. В чае она видит свое обеспокоенное выражение лица.       — Невозможно обрести дом там, где тебя порицают. Но я благодарю вас и вашего брата за эту милость. — Горькая улыбка расплывается на ее губах, когда она поднимает глаза на девушку.       — Это вовсе не милость, дева Вэнь. — Отвечает Дева Цзян, мотнув головой. Всем своим видом она выражает прямодушную признательность. — Орден Юньмэн Цзян помнит и ценит всех, кто сделал им добро. Вы спасли моих братьев, поэтому мы ни в коем случае не останемся в стороне. Если бы не вы, я бы могла никогда их больше не увидеть.       — Лечить людей мой долг, а не доброта. — Возражает Вэнь Цин, больше не позволяя себе поддаваться чувствам. Легко растаять и размякнуть, когда тебя окружают всеобъемлющим милосердием, но потом тяжело собраться.       Брови на лице девушки печально заламываются, но она быстро берет себя в руки и вновь улыбается. Она не спорит, принимая ответ таким, какой он есть. Не обижается, а наоборот сохраняет добродушие.       — Даже если вы граничитесь одним лишь долгом, я все равно благодарю вас, Дева Вэнь.       Целительница сдержанно кивает, не произнося больше ни слова. Цзян Янли тоже замолкает, вернув взгляд к спокойной водной глади. Кажется, будто озеро в своем отражении показывает ей образы, которая понимает только она. Наполняет силами и решимостью, успокаивает беспокойное сердце.       Когда Дева Цзян обращает взор обратно к Вэнь Цин, ее тонкий стан становится неестественно прямым и жестким, лишаясь мягкой изящности. Лицо держит улыбку, но теперь она кажется холодной, высеченной для строгого образа. Голос наполняется неумолимым тоном, потрясая своим вопросом, который целительница совершенно не ожидала услышать:       — Скажите мне, Дева Вэнь, сможете ли вы повторить пересадку золотого ядра?