Прежде всего — доверие.

      — Не нужно меня защищать. Забудь об этом. — Слышит Ваньинь глухой голос темного заклинателя после своей попытки докричаться — донести, что его действия несут угрозу; связывают по рукам и ногам их обоих; вынуждают разделиться вопреки всем обещаниям быть рядом друг с другом. Будто он сам не понимает.       Сердце Главы Цзян начинает отмерять ритм до момента своего краха — когда его безжалостно разобьют, — и оглушает стуком все здравые мысли. Вэй Усянь еще не успевает договорить, как Цзян Чэна мгновенно заволакивает пелена злости и жгучей, разъедающей хрупкие стержни хладнокровия, обиды. Он сжимает кулаки, стискивает зубы, стараясь удержать в себе бурю эмоций, а Вэй Ин…        Что Вэй Ин? Что он может?        Сказать в лоб, что они Вэнь Цин по гроб жизни должны? Что не предоставь она им укрытие, пищу и невероятные способности, они бы давно были мертвы? За подарок, который она для них сделала, Вэй Усянь готов хоть до конца своих дней спать на холодной земле и есть один редис; за то, что он может наблюдать живой блеск в разгневанных глазах напротив, он обязан защитить их. Он знал на что шел. Знал, что рано или поздно придется оставить дом, оставить шиди и все данные ему обещания, потому что ни одно из них он больше не сможет сдержать. Но все равно… почему так больно видеть разочарование на лице Ваньиня?        — Забудь. — Повторяет Вэй Усянь как мантру, — больше себе, наверное, чем Цзян Чэну, — и отворачивается, чтобы не видеть его эмоций; чтобы не допустить слабости, не поменять решение в моменте. Он старается держать голос твердым. — Объяви всем, что я предатель. С этого дня, не важно, что натворит Вэй Усянь, — это не будет иметь отношения к Ордену Юньмэн Цзян.       Сзади слышится треск цзыдяня и тяжелый выдох. Глава Цзян в ярости, которую еще старается подавлять. Вэй Ин этому даже усмехается, потому что не понимает — зачем? Намного же проще втащить ему по лицу и с гордо поднятой головой уйти. Оставить его, — нежелательное темное пятно на репутации ордена и его молодого главы; бесполезного адепта, что не может взять в руки меч; неблагодарного сына слуги, невесть что о себе возомнившего, — и забыть, как страшный сон. Потому что кроме страха и тьмы в Вэй Ине не осталось ничего.        — … И все из-за кучки Вэней? — Раздается позади темного заклинателя еще совсем растерянный, уязвимый, не успевший сформироваться в определенную реакцию, голос.        Вэй Усянь прикрывает глаза и старается глубоко дышать, чтобы подавить отчаянный крик: «из-за тебя!». Он не может позволить себе никаких откровений. Подобная привилегия рядом с шиди для него навсегда теперь под запретом.        — Почему?.. — Цзян Чэн говорит разбито, еще пребывая в состоянии неверия, но нотки гнева постепенно проскальзывают в тоне, в жестах, в сердце.  Он начинает смеяться как тогда в Илине, где их укрывала Вэнь Цин — истерично, отчаянно. И это вынуждает Вэй Ина обернуться и натолкнуться на безумный взгляд из его кошмаров.        — Неужели матушка была права? — Его ухмылка походит на кривую гримасу, искаженную гневом и болью, а слова наполняются отравленным ядом разочарованием.        Не стоит упоминать, что Ваньинь имеет в виду. Вэй Усянь слышал нотации Юй Цзыюань достаточно, чтобы никогда не забыть: «рано или поздно ты навлечешь на орден беду». Эти слова, как клеймо клана Цишань Вэнь, навсегда отпечатались у него в груди.        — Именно поэтому лучше нам прямо сейчас оборвать все связи, дабы в будущем не навлечь неприятности на Орден Юньмэн Цзян. — Отвечает Вэй Ин, как самое правильное в данный момент.        Он должен уйти, чтобы уберечь от себя невинных, орден, Цзян Чэна. Он не может допустить, чтобы грязные слухи и случайный повод навредили дому и шиди, которых он так отчаянно защищал. Он просто должен. Этому даже не нужно причины, потому что Ваньинь и клан Цзян — единственное, что он клялся оберегать. От души, от сердца, из глубокой привязанности.         — Конечно… — Глава Цзян понижает голос, предвещающий скорый ураган. Он понимает все иначе. Глаза снова потухают, как тогда; будто он лишается самого важного. Даже лицо бледнеет от действительности, которую он сам себе придумал. Или его заставили так думать. — Ты никогда не выбирал меня. Лань Ванцзи, кучка Вэней, кто угодно. Но никогда меня! Что величайшему гению до главы, что даже девиза собственного ордена не понимает? Уж лучше возомнить из себя несравненного героя, чем пасть до обещаний, которые сам же давал!        Рядом угрожающе поднимается темная ци, реагируя на каждую эмоцию темного заклинателя, точно как искрящийся цзыдянь на своего хозяина. Произнесенные друг другу слова причиняют боль, и та откликается бурной энергией в меридианах. Смесь зловещих искр и безудержной тьмы заволакивает их фигуры, замыкая в эпицентре  эмоционального шторма.        — Цзян Чэн! — Будто дикий зверь рычит Вэй Усянь и рывком прижимает шиди к стенам пещеры, вцепившись в его шею.        Ваньинь сначала удивляется, когда видит, как алым вспыхивают глаза на бледном лице. Как мужчина перед ним искривляется от гнева и ужаса. Как он загнанно дышит. Ци злых духов, вьющаяся подле него, холодит кожу; ластится, желая оказаться ближе, теснее, прямо в жилах, в венах. Заговорщически что-то шепчет, пытаясь проникнуть в мысли, завладеть сердцем. Отравить душу. Но он быстро приходит в себя.        Наклонив голову чуть набок, Цзян Чэн вызывающе смотрит и усмехается. На его скуле алеет след от недавнего удара, отекает губа. Но, чем больнее Вэй Ин делает, тем ярче сверкают его глаза недобрым блеском.        — Что? Снова ударишь? — Говорит Глава Цзян совершенно спокойно, — чужие руки на шее никак не мешают, — а затем вздергивает подбородок. — Давай. Ты же у нас герой. Заступайся! Защищай их от такого подонка, как я. Может сразу убьешь и на мое место встанешь? Ты ведь лучше меня понимаешь девиз ордена. Все вы пон…       — Замолчи! — Осаждает Вэй Усянь, сжав шею шиди так, что вместо слов слышатся хрипы. — Не смей. — Цедит он сквозь зубы прямо в его лицо, опаляя горячим дыханием. — Не смей говорить так, будто ты ничего не значишь. Слышишь? — Он несильно его встряхивает, но так, что мужчина ударяется затылком о стену. Морщится, но снова ловит его взгляд и слышит то, что пробирает до мурашек: — Я чуть ли не из мертвых восстал, чтобы видеть тебя во главе клана; чтобы ты занял свое место. Ты — всё для ордена Цзян; ты — его будущее; — Понизив голос, мужчина убирает свою руку и делает шаг назад. Вспышка гнева гаснет, и тьма сокрушенно падает к ногам, обузданная. Отступает за хозяином. — Ты должен оберегать клан Цзян. Даже от меня, если придется. — Добавляет он уже разбито и смотрит с глубокой печалью, словно вынес приговор им обоим. Их отношениям.        Извиняется, но не вслух. Вслух он этого не сделает, потому что и сам делает то, что должен. Он не знает, как сложится ситуация в дальнейшем, но понимает, что она уже не в лучшем исходе. Он под прицелом. Поэтому, чтобы убрать Ваньиня и орден с чужой наводки, ему стоит уйти. Оставить, чтобы защитить. Он просто не видит иного выхода.        — Почему?.. — Осипшим голосом снова спрашивает Глава Цзян и пытается в чужих глазах найти ответы. Он все равно не понимает, но вопрос продолжает висеть: «почему ты уходишь?»       — Почему? — Глухо переспрашивает Вэй Ин, и его губы растягиваются в подобии улыбки. В глазах мелькает опасный огонек.       Действительно, почему?       Чтобы он ни делал, чтобы быть рядом с шиди, все всегда заканчивалось неприятностями. Но из раза в раз он все равно продолжал привлекать на себя внимание: чтобы посмотрел, увидел, заметил не его способности, а его — Вэй Ина. Но наследник великого ордена просто не мог позволить себе смотреть на что-то, кроме совершенствования и соперничества. Не просто стать, а быть лучшим — не цель, а смысл его жизни, который ему навязали. И в этом стремлении, Вэй Ину, что до этого хотел быть рядом, больше нет места. Ему не стать больше одним из героев Юньмэна, потому что единственная дорога ему — только во тьму, теперь уже чтобы не заметили.        Контроль темной ци хаотично то слабеет, то крепнет, подобно беспорядочным мыслям в голове темного заклинателя. Под влиянием сердца, что не может выносить затравленный взгляд Цзян Чэна — взгляд, обычно разящий молниями, а сейчас не естественно потухший — она нагло выходит наружу и выпускает все его эмоции. Злость, страх, обиды — темная энергия перемешивает их, искажает и шепчет: «он не поймет», «он ненавидит тебя», «ты ему никто». Все это забивает ему голову, оглушает. Порождает собственную тьму.        — Вэй Усянь, почему? — Повторяет Ваньинь, давит взглядом, настаивает тоном, пока темный заклинатель притих.       Но требовательный голос теряется во тьме, рожденной из сердца.       Что еще нужно сделать, чтобы он окончательно разочаровался и ушел?        Что нужно сделать, чтобы стать пустым местом?        Что может искривить его губы в отвращении, заставить оттолкнуть?        Отвращение. Губы. Оттолкнуть.        Наконец Вэй Ин действительно улыбается, но Цзян Чэн невольно от этого вздрагивает. Это улыбка хищника, готового вцепиться в глотку; оскал дикого зверя, притихшего перед тем, как наброситься на жертву. Опасный прищур; кровожадный взгляд. Рывок, и вот он снова толкает мужчину к стене и прижимает своим телом; собственнически сжимает скулы и говорит:       — Потому что эта женщина сохранила мне самое ценное… — «тебя» теряется в поцелуе, с которым Вэй Усянь припадает к шиди.       Его губы касаются губ Ваньиня грубо, не разрешая себе нежностей. Он должен вызвать неприязнь, спровоцировать злость, пробудить к себе ненависть, чтобы тому было проще отпустить и уйти. Поэтому сминает податливые из-за чужой растерянности губы остервенело, кусает с животной страстью, но тут же проходится языком; пробует на вкус, чтобы запомнить свое отчаяние; запечатлеть послевкусие чужой крови и губ в своей памяти.        Цзян Чэн замирает, сокрушенный неозвученным «тебя», и тонет в неистовом желании, с которым темный заклинатель его целует. Грубо, нагло, но так неудержимо, словно очередным своим «почему?» он оборвет его жизнь на месте. Окончательно заставляет запутаться во всем, что между ними происходит; ставит в тупик. Но зато дает понять одно точно: Вэй Усянь боится отпускать его настолько, что жмурится в страхе, что его вот-вот оттолкнут.        «Для чего только храбрится?» — успевает подумать Ваньинь прежде, чем прикрыть глаза и впустить чужой язык в свой рот.        Вместо того, чтобы оттолкнуть и ударить; разорвать все связи раз и навсегда; Глава Цзян прижимает Вэй Ина к себе крепче, обнимая за шею. Отвечает на поцелуй удивительно мягко, чем срывает темному заклинателю крышу. Мужчину настолько ведет от ответной, почти робкой, ласки, что тьме рядом с ними больше не находится места. Она растворяется в гортанном стоне и звуках поцелуя, растерявшего свою дикость; ставшего взаимно желанным.        Поразительно, как после стольких лет намеренной дистанции, Вэй Усянь ластится к нему как кот и уже не диктует темп, а просит больше касаний, тепла. Обвивает руками стройную талию, собственнически сжимает.        Изголодался — понимает Цзян Чэн и ведет руками по плечам мужчины. Знает, как никто другой, какой он на самом деле тактильный. Чуть стискивает, получая трогательный вздох — едва не разбивший сердце Ваньиня мощнее прошлых вэевских заявлений, — и позволяет себе на какое-то мгновение насладится моментом. Нежно проводит кончиками пальцев по впалой щеке, и сердце щемит от понимания, как он исхудал; проводит дальше по линии скулы к подбородку и, мягко взяв его, берет инициативу на себя. Углубляет поцелуй, ласково подавляя чужой напор, успокаивает пыл, и оглаживает чужое ухо. Небольшая манипуляция, и вот темный заклинатель едва слышно скулит от нехватки касаний. Ваньинь чувствует, как ему мало, как он хочет больше, ибо прижимают его к себе так, будто хотят слиться воедино.        Он и сам разделяет с ним подобное желание, которое проснулось, стоило мужчине коснуться его губ. А может и раньше; в тот момент, когда его назвали самым ценным и вцепились так, будто отпустить хуже, чем умереть. Растаял сразу же, и даже чужая грубость не оттолкнула.        Покорившись чужим губам, рукам и желанию, Цзян Чэн успевает понять, как ему это нравится, — его первый поцелуй, родное тепло — но не разрешает себе терять контроль полностью. Пусть и чувствует, как внизу живота сладко скручивает, и хочется больше, ближе, теснее, он наоборот, скоро решив, что достаточно, пользуется временной слабостью темного заклинателя и быстро все обрывает.        Вэй Ин, не успевая опомнится, смотрит на него осоловелым взглядом.       — Ты что?.. — Хрипит он, медленно осознавая происходящее. — Цзян Чэн! — Восклицает, когда понимает, что связан цзыдянем.       — Что? — Спрашивает Ваньинь, вернув самообладание. Хотя внутри все чертовски горит, и губы тоже.  —  Думаешь можешь так просто взять и делать все, что тебе заблагорассудится? Слишком много о себе возомнил! Даже если ты уйдешь, факт моей связи с тобой — бывшей, нынешней, будущей — никуда не денется. А слушать идиотские слухи о тебе или твоей смерти я не собираюсь.        Прекрасно зная, что Вэй Усянь таскает Стигийскую тигринную печать с собой, Глава Цзян лезет ему за пазуху и быстро ее находит. Мерзкий предмет разит темной ци и голосами злобных духов, что, коснувшись ее, невольно хочется выбросить. Но он только морщится и следом забирает в свой мешочек цянькунь и флейту.        — Ты что делаешь? Немедленно отпусти! Цзян Чэн! — Дергается Вэй Ин, из-за чего его приходится встряхнуть.        — Закрой свой рот! — Приказывает Ваньинь и тащит сопротивляющегося шисюна домой.        Сердце стучит неистово. Немного волнительно, но решительно. Подавляет отголоски лишних мыслей, единолично все решив. 

***

      Вэй Усянь падает на пол своих покоев в Пристани Лотоса, но не может даже подставить перед собой руки, из-за чего ударяется боком. Поморщившись от боли, он злобно смотрит на Цзян Чэна исподлобья. Волосы, растрепавшиеся во время полета на мече, — он не признается, что ему с непривычки захватило дух, — рассыпались по лицу и плечам. Ханьфу смялось и съехало, оголив выступающие ключицы.       Игнорируя внешний вид темного заклинателя, Ваньинь, возвышаясь, совершенно спокойно подходит к нему и, черт возьми, — поцелуй точно повредил ему голову — одевает цзыдянь на его палец. Растерявшись, мужчина не успевает воспользоваться временным освобождением.        — Захочешь сбежать, свяжет. Поэтому сиди смирно и думай над своим поведением. — Коротко диктует Глава Цзян безэмоциональным тоном и быстро покидает покои шисюна.        Понимая, что никак повлиять на свой плен не может, Вэй Ин фыркает. Цзыдянь никакими уловками не проведешь, а использовать на нем темную ци он не станет. Этот мощный артефакт, способный выполнять приказ хозяина даже без прямого контакта с его ци, единственная вещь, оставшаяся шиди от матери. Это память, которую он не посмеет осквернить.        Поднявшись с пола, Вэй Усянь поправляет одежду и быстро окидывает покои взглядом. Все осталось точно, как неделю назад. Будто его возвращение само собой разумеющееся.  Он тяжело вздыхает и пластом заваливается на постель вниз лицом. Чувствует знакомый запах постиранного белья, — значит у него как минимум была прислуга, — и поворачивает голову набок. Взгляд упирается на выцарапанные рисунки на стене напротив, нарисованные в далеком детстве. Сейчас кажется, что и вовсе в прошлой жизни. Тоска привычно снедает сердце, но, на удивление, он не слышит навязчивые голоса мертвых, желающих подкрепиться его внутренней тьмой.        Цзыдянь блокирует темную ци, да? Вэй Ин этому усмехается и прикрывает глаза. В миг всплывает образ Ваньиня: с зацелованными губами, опухшими от укусов, и ссадиной на щеке; с горящим вызовом взглядом. Его бы завалить и дальше терзать его губы, сжимать в руках, упиваться теплом. Но, кажется, шиди использовал поцелуй лишь для того, чтобы поймать его. Как же… неприятно.        Усталость накатывает безудержной волной, из-за чего тело становится тяжелым. Мягкая и теплая постель умеет заманить в свои владения, поэтому темный заклинатель вскоре начинает сопеть.        Цзыдянь спасает от привычного беспокойного сна. 

***

      Цзян Чэн до сих пор пребывает в негодовании и раздражительности после конфликта с шисюном, несмотря на то, что прошла практически неделя. Это время он провел в бесконечных размышлениях, моментами срываясь то в злость, то в дикий стыд. Обида и смущение сменяли себя, подобно дню и ночи.        Ему было о чем подумать. О поведении Вэй Усяня, о людях из клана Вэнь и… поцелуе.  Последнее он старался игнорировать не столько из-за неловкости, сколько из-за того, что это мешало думать о более важном в данный момент. Точнее о том, что важно Вэй Ину.        Ваньинь понимает, что шисюн прав, если смотреть со стороны нравственности и долга. Вэнь Цин помогла им оправиться после падения Пристани Лотоса и в войне не принимала никакого участия, как и вся ветвь лекарей. Только политика далека от нравственных понятий и справедливости, ибо у всех своя правда; свое мнение. И переспорить в одиночку глав великих орденов, что влиятельнее и сильнее его, у него едва получится. Как ни посмотри, он уступает им в опыте, в знаниях, и тупо возрастом.        Это раздражает, ибо вынуждает прибегнуть к посторонней помощи. Заставляет идти на уступки, поступиться гордостью, когда он едва собрал себя по частям; идти на риск. Оправдан ли он только? Или поцелуй совсем вскружил ему голову?        Он старался понять собственные мотивы, объяснить свои действия, избегая одну единственно верную причину. Но она такая явная, такая по-детски наивная, что стыдно признаваться: он просто не хочет отпускать Вэй Усяня; боится потерять его, лишиться еще одного близкого человека. А после его слов — «она сохранила мне самое ценное» — он и вовсе не может игнорировать произошедшее.        Сидя сейчас в таверне в Илине, он понимает: нужно показать, что Вэй Ин не просто часть ордена — он больше, чем слуга, чем друг. Он — семья. И дать так просто ему уйти, чтобы он взвалил на себя непосильную ношу и ответственность, он не может позволить ни ему, ни себе.        Цзян Чэн покачивает чашей с чаем, задумчиво смотря, как жидкость переливается от одного края к другому, когда в комнату, — снятую специально для этой встречи, — врывается не очень довольный господин. Он скидывает обычный плащ нейтральной расцветки, чтобы собственные одежды не смогли выдать его личность, и возмущенно заявляет:       — Цзян Чэн, ты поступаешь нечестно! Совершенно низко! Подло! Давить на меня через свою сестру? Уму непостижимо!        Несмотря на недовольство, Цзинь Цзысюань все-таки садится с ним за стол и сверлит скорее обидчивым, чем оскорбленным взглядом. Он наверняка понимает, зачем его пригласили, и явно не одобряет, но, тем не менее, пришел. Значит, как минимум, Цзян Яньли он действительно дорожит.        — Моя сестра — твоя будущая жена. Ты любишь ее? — Спрашивает Ваньинь безо всяких приветствий и наливает гостю чай в одну из пустых пиал.        Пламя свечей, что стоят на столе и слабо освещают помещение, покачивается из-за резких движений пришедшего мужчины. Пахнет бергамотом, заваренным в чайнике. Слышится плеск чая в фарфоровой чаше.        — Что за вопросы? Конечно… — Наследник ордена Цзинь запинается на слове и едва заметно краснеет, но договаривает. — Люблю. Но при чем здесь мои чувства?        — Если бы ей нужна была помощь, ты бы помог? Ты бы встал на ее сторону, если бы ее мнение противоречило общественности?        Вряд-ли бы Цзян Яньли оказалась в ситуации, когда весь мир заклинателей готов ополчиться на тебя. Да и вряд-ли бы ее вообще посчитал кто-нибудь опасной, учитывая ее слабое золотое ядро. Однако, каким бы низким не был ее уровень самосовершенствования, ее сила духа и ярое стремление защищать родных ни с чем несравнимо. Молодая госпожа Цзян искренне хочет помочь своему младшему брату, а Цзян Чэн лишь предложил план действий.        — Цзян Чэн, прошу тебя… — Просит Цзинь Цзысюань, улавливая к чему ведет молодой глава Цзян.        — Ты бы помог ей? — Заканчивает Ваньинь и ставит пиалу перед наследником Цзинь, тем самым ставя жирный вопрос.       Мужчина в растерянности заламывает брови и сокрушенно смотрит в чашу. Непонятно, то ли его испытывают, то ли просто спрашивают из праздного любопытства. Но Цзян Ваньинь и простой интерес? Нет, здесь что-то большее, что-то значимее. Именно поэтому его ответа ждут столь смиренно и терпеливо. К чему только эта покорность? Чему молодой глава сдался?        Цзинь Цзысюань вздыхает и отпивает немного чая. Несколько секунд неуверенно молчит, а после поднимает взгляд. Смотрит прямо в глаза.        — Кажется, я готов на все ради нее. Будь то ее защита или обычная просьба — я сделаю все, что в моих силах. Постараюсь найти выход.        Звучит честно и искренне. Без лишней вычурности и напыщенности. Заметно волнуется, но, видно, беспокоится, что Цзян Чэн проверяет его и вдруг захочет отменить помолвку. Будто бы он посмеет лишить сестру счастья.        Ваньинь какое-то время обдумывает ответ, пытаясь понять собственные ощущения. Проходит несколько минут, за которые молодой глава словно бы проверяет уверенность в своих решениях, пытается уличить себя в слабости. Однако сердце столь ровно бьется, что и убеждать себя не нужно.        После короткого молчания он кое-что для себя осознает и обреченно улыбается. Тень, в которой скрывается улыбка, делает ее опасной.        — Именно поэтому я позвал тебя. Я хочу найти выход по тем же причинам. — Признается он, чем удивляет жениха своей сестры. — Если мы ничего не сделаем, рано или поздно…        Он не успевает договорить чем может закончиться их бездействие, но молодой господин Цзинь и сам примерно понимает, что хотели до него донести. Фраза обрывается в момент, когда в комнату заходят еще двое. Они входят столь тихо, что если бы не скрип двери, они бы не заметили гостей.        Цзян Чэн мгновенно поднимается с места, чтобы их поприветствовать. Цзинь Цзысюань следует его примеру.        — Благодарю за ваш визит, Глава ордена Лань, Ханьгуан-Цзюнь, и прошу прощения за беспокойство. — Склоняется Ваньинь в почтенном поклоне и говорит крайне учтиво.  Наследник ордена Цзинь и гости из Гусу обмениваются приветствиями, и, вернувшись за стол, Лань Сичэнь произносит.        — Оставьте формальности, Цзян Ваньинь. Вы ведь пригласили нас на дружественную встречу. Да и мы с Ванцзи как раз были недалеко от Илина по поручению, поэтому ваше приглашение нас нисколько не затруднило. — Говорит мужчина приветливо с мягкой улыбкой, но его радушие не в силах успокоить напряжение Цзян Чэна.        Молодой глава разливает чай по пиалам, демонстрируя свое гостеприимство. В этот момент как раз входят слуги с приготовленными кушаньями, подняв на некоторое время в комнате небольшую суету. Когда стол наконец оказывается накрыт, они быстро оставляют важных господ одних.        Цзян Ваньинь выпрямляется подобно струнам гуциня и несколько резко проговаривает:        — Я не буду раскидываться любезностями и тянуть время праздными разговорами. Просто скажу прямо: я хочу, чтобы вы поднялись со мной на гору Луанъцзан.        Заклинатели поражено замирают, не сводя глаз с лица молодого главы. На столь дерзкое и самоуверенное предложение реакция и не может быть другой. Курганы — безымянная могила заклинателей, а ныне еще и пристанище Старейшины Илина. Подниматься туда в здравом уме никто не захочет. Поэтому, прежде, чем они озвучат свой ответ, мужчина договаривает:       — Я хочу еще раз поднять на собрании кланов тему о судьбе людей из клана Вэнь. А именно о лекарской ветви. Я не настаиваю вас с ходу принимать мою сторону. Я просто хочу, чтобы вы своими глазами увидели пленных прежде, чем выносить им приговор.        Цзинь Цзысюань мрачно отводит взгляд в сторону, не в силах ни ответить, ни возразить. Разговор перед приходом братьев Лань и слова, произнесенные сейчас, складываются у него в одну картину, и она не дает ему решительно отказаться. Он понимает общее положение вещей и, вместе с тем, чувства Ваньиня, из-за чего внутри него бушует борьба мнений. Его напрямую просит о помощи человек, склонять голову для которого подобно унижению. Но он все равно переступает через себя ради одного человека. Не сложно догадаться ради кого именно.        Глава ордена Лань преодолевает изумление и ставит чашу на стол, перед тем как заговорить.        — Можно ли поинтересоваться, какое это имеет отношение к ордену Юньмэн Цзян?        Конечно, Лань Сичэнь не будет отвечать резким отказом, но и заставить его согласиться весьма трудно. Орден Гусу Лань всегда держит нейтралитет, а Ваньинь буквально просит нарушить его этот принцип, поэтому понимает, почему поднимаются подобные вопросы. И он готов на них ответить.        — К ордену никакого, но… Когда клан Вэнь сравнял Пристань Лотоса и ее жителей с землей и прахом, когда приказал преследовать нас — именно Вэнь Цин и Вэнь Нин укрыли нас. Они дали нам укрытие и пищу, вылечили раны, тем самым выиграв нам шанс на успешное присоединение к сопротивлению. И, что более важно, на лекарской ветви клана Вэнь нет крови моего клана.        Аргументы сомнительные. Едва ли они могут поменять ход событий, но… разве у него есть выход, если он рискует потерять  важного для себя человека?        — Вы делаете это для господина Вэя? — Уточняет Лань Хуань, будто читая все эмоции на лице Цзян Чэна.        Как бы хорошо Ваньинь ни готовился к подобным вопросам, он все равно находится на пределе, когда слышит уточняющие вопросы. Как натянутая тетива, не выдерживает напора и резко, будто выстрел стрелы, произносит:       — А вы бы как поступили, если бы на нашем месте были вы и ваш брат? — Молодой глава запоздало понимает, что сейчас сказал, когда глава Лань хмурится. Повисает неловкая тишина, которую он спешит нарушить. — Прошу прощения за дерзость. — Сокрушенно выдавливает из себя Цзян Чэн.        Лань Сичэнь понимающе качает головой и без какой-либо обиды или упрека отвечает:       — Будь на вашем месте мы с Ванцзи, я бы, конечно, сделал все, чтобы помочь ему. Я понимаю вас. — Мужчина переводит взгляд на Лань Чжаня, что за все время не издал ни единого звука. — А ты как считаешь, Ванцзи?        Второй нефрит, не принимавший до этого никакого участия, поднимает на старшего брата взгляд и коротко произносит:       — Они невиновны. 

***

      Ваньинь тяжело ступает по едва восстановившимся коридорам в резиденции Пристани Лотоса, чувствуя неимоверное изнеможение. Плечи все норовят устало опуститься, но мужчина не позволяет себе подобной вольности, пусть даже в такой час совершенно нет ни души, способной увидеть его в неподобающем виде. Он держится прямо и изящно до порога своей спальни, но, даже переступив его, сохраняет достойный вид главы ордена. Не разрешает себе расслабиться до тех пор, пока не видит на своем столе закрытую чашу и записку.        Он сразу понимает, что это от сестры, и складка, возникшая из-за напряженно сомкнувшихся бровей, разглаживается. Выражение лица смягчается, проступает едва заметная улыбка.        Поспешив к столу и открыв чашу, он осознает, как голоден. Во время встречи кусок в горло не лез, а аромат супа, приготовленный сестрой, быстро справляется с подобным затруднением, точно, как Цзян Чэн скоро опустошает посуду.  Цзян Янли писала:        «А-Сянь не просыпался с момента твоего ухода. Наверное, сильно устал. Я присмотрю за ним, не беспокойся. Поешь и отдыхай.»         Отдых — дорогая для него привилегия, которую на данный момент он не может себе позволить. Прошения и прочие письма, накопленные за время его отсутствия, сами себя не разберут, поэтому он откладывает сон еще на несколько часов. Сейчас нельзя выбиваться из графика и отходить от плана; он должен как можно скорее разобраться с нависшей проблемой, чтобы полностью вернуться к восстановлению дома; должен прояснить, наконец, отношения с Вэй Усянем.        Тревога продолжает снедать Цзян Чэна, несмотря на то, что переговоры прошли относительно хорошо. Его убеждения и решительность Вэнь Цин, которую они посетили после беседы в таверне, убедили братьев Лань встать на их сторону.  Смотря Лань Сичэню в глаза со всей своей серьезностью, девушка говорила:        «Глава ордена Цишань Вэнь приказал всем поднять свое оружие. Но мы лекари. Наш долг лечить людей, а не убивать. И даже во время войны мы не изменяем своим принципам. Война для нас лишняя работа, но мы лечили всех, вне зависимости от их должности и происхождения.»       Узнав от Вэнь Цин, что к ней во время войны на стол попадали все без разбору, глава ордена Лань попросил уточнить личности пациентов. Девушка не собиралась делиться с ними своей медицинской книгой, где хранились записи всех, кого она лечила. Но она сделала это, оказавшись под давлением Цзян Чэна. Лишь напоследок она строго ему бросила:        «Я не отвечаю за содержимое, которое вы можете увидеть. Вы сами настояли на этом.»       Ваньинь не обратил внимание на ее предостережение, поскольку сразу же Цзинь Цзысюань принялся выяснять обстоятельства их плена. Услышанное заставляло наследника ордена Цзинь хмуриться, иной раз жмуриться в нежелании верить, но с большим терпением выслушать. Кажется, для него появилась весомая пища для размышлений.        Уходя с горы, он бесцветным голосом произнес:        «Защищая своего брата, ты заставляешь меня идти против моего. Да еще и оправдывать убийства своих же адептов. Поэтому я не могу сходу согласиться. Я проведу собственное расследование, и от его результатов будет зависеть мой ответ.»       Они сошлись на двух неделях, во время которого Цзинь Цзысюань разберется с тем, что произошло на тропе Цюнци. Если обвинения в  сторону Цзинь Цзысюня подтвердятся, молодой господин Цзинь предоставит все доказательства и посодействует в деле. Цзян Чэн от чего-то был уверен в его поддержке.        Остается только разобраться с самим Вэй Усянем, который, следуя своему духу справедливости, наворотил много дел. Сначала сорвал частный банкет в ордене Ланьлин Цзинь, после чего убил адептов и выкрал пленных. Цзинь Гуаншань не оставит это просто так, наверняка уже придумав, как он использует это против них. Поэтому нужно придумать, что они ему противопоставят.        Тяжелые мысли о предстоящем собрании кланов, вынуждают Ваньиня отложить письмо от господина, чьего имени он не запомнил, и достать записную книжку Вэнь Цин. Он решает ознакомиться с записями, чтобы оценить степень ее помощи участникам сопротивления. Если окажется так, что ее семья действительно лечила адептов дружественных орденов, опровергнуть ее вклад будет невозможно. У лекарской ветви появится хороший шанс очистить свое имя.        Ваньинь открывает книгу с конца и натыкается взглядом на первую попавшуюся дату.        «26 апреля 1520 год. Чжан Муян. Сквозное ранение в грудь. Перелом ребер. Гематома на затылке. Жизненно важные органы не повреждены. Золотое ядро функционирует стабильно.        26 апреля 1520 год. Вэнь Тунг. Колотая рана в боку. Трещина в правом ребре. Разрыв селезенки. Перелом левой руки. Золотое ядро не стабильно.        26 апреля 1520 год. Пин Хао…»       Молодой глава морщится от переизбытка перечисленных ран, понимая, что во время войны Вэнь Цин приходилось лечить десятки людей на дню. Он перелистывает значительную часть листов назад, ощущая едва уловимое уважение к девушке за ее хладнокровный и серьезный подход к делу, и снова читает то, что первым бросается в глаза.        «3 января 1519 год. Цинь Сан. Обморожение конечностей. Перелом позвоночника. Разбита голова. Золотое ядро не стабильно.        3 января 1519 год. Ли Джун. Отсечена рука. Инфекция…        3 января 1519 год. Вэнь Мухен…       2 января 1519 год. Лань Хэн…       2 января 1519 год. Вэнь Мин…»       Он уже не читает диагнозы людей, попавших в руки Вэнь Цин, чувствуя себя дурно от количества и степени тяжести пережитых ими травм. Он продолжает лишь просматривать имена, подмечая для себя кланы, к которым они относятся. Клан Цинь, клан Чан, клан Чжан. Адепты великих орденов тоже есть в числе ее пациентов.  С помощью этих записей можно доказать их непричастность к преступлениям Вэнь Жоханя и, более того, ее содействие сопротивлению. Вэнь Цин сделала свой вклад в войну, ее способности имеют огромную ценность и, как она выразилась: «Деяния Цишань Вэнь не олицетворяют того, что делаем мы. Мы не обязаны нести ответственность за их прегрешения». Так что шанс есть.        Цзян Чэн переворачивает листы на несколько лет назад, оказываясь взглядом в записях 1517 года, и устало просматривает имена умерших и раненых, когда сопротивление только разгоралось. От чего-то он начинает искать собственное имя, хотя совершенно не желает вспоминать то унизительное и ничтожное состояние, в котором он был. Но глаза сами исследуют страницы, пока не замирают на знакомом имени. Не своем, а Вэй Ина…       «4 сентября 1517 год. Вэй Усянь. Пересадка золотого ядра без анестезии.» Всего одна строчка выводит молодого главу из равновесия. Его настигает недоумение, когда книга падает из его рук на стол, а взгляд упирается в одну точку, расплываясь. Мозг отказывается думать, сердце отказывается верить. Все естество противится правде, пока осознание резко не ударяет под дых.        В одно мгновение становится понятно совершенно все: почему Вэй Ин намеренно его сторонился, почему не использовал светлую ци, не брал меч; почему решил уйти из ордена. Он просто делал все, чтобы скрыть от него правду. А поцелуй? Поцеловал, потому что думал, что противно будет?        Ваньинь истерично смеется, осознавая собственную наивность и глупость. Хохочет до боли в животе, после чего сгибается пополам, сжимая до треска ханьфу на груди, и начинает рыдать. Правда сжигает нутро, точно как Сжигающий ядра его золотое ядро.        Всего один раз в своей жизни он пошел на риск, и тот оказался не оправдан. Он не смог никого спасти. Так есть ли смысл рисковать сейчас? 

*** 

      Вэй Усянь нервно ходит кругами по комнате, в нетерпении ожидая, когда шицзе принесет ему лист с ножницами. Неведение его просто сжирает, а четыре стены будто бы с каждой минутой сужаются, душат, желая раздавить его как муху, суматошно летающую по всему отведенному ей квадрату. Чтобы точно не сойти с ума от кажущегося в то же время бесконечно замкнутого пространства, он решает пойти обходным путем. Раз он не может выйти, — даже Цзян Янли никакими мольбами, печальными взглядами и искренними обещаниями вернуться не удалось убедить в необходимости его освобождения, — то он и не будет. Просто его душа прогуляется до покоев шиди, чтобы хоть что-нибудь выяснить о насущном.        Где-то на подкорке сознания маячит совесть и гложет небольшая вина от того, что приходится обманывать шицзе. Заботливая и чуткая сестра ему доверяет, поэтому без задней мысли согласилась удовлетворить его просьбу. Всего то принести канцелярский инвентарь, чтобы он мог скоротать время за бездельем. Откуда ей знать, что с помощью таких скудных вещей младший брат ухитрится найти способ сбежать, пусть и временно? Каким бы близким и родным человеком она ни являлась, так хорошо, как Цзян Чэн, она его не знает. А вот шиди пресек бы его замыслы на корню, едва они возникли бы в беспорядочной голове.       Но это и к лучшему. У него есть шанс незаметно улизнуть, от чего и не воспользоваться? Все-таки Вэй Ин не может сидеть сложа руки, когда жизни невинных людей под угрозой. Поэтому ему требуется хотя бы разузнать, что происходит вне стен его комнаты, чтобы определиться, как поступать дальше.        Цзян Яньли, несмотря на нетерпение темного заклинателя, приходит только вечером, когда солнце медленно уступает владения прохладной ночи. Можно подумать, она испытывает его, — мол, точно ли он ничего не промышляет, — но это только его раздражение не знает, куда выплеснуться.        — Как ты, А-Сянь? — Спрашивает девушка, когда заходит в покои с подносом в руках и видит его чахлый, как согнутый ствол мертвого дерева, силуэт у окна.        Мужчина сразу же оживает, сбрасывая весь мрачный образ, и начинает канючить, игнорируя соблазнительный аромат еды из кувшинов, что шицзе расставляет на столе. Он должен хоть как-то продемонстрировать свое недовольство, иначе оно рискует перерасти в психоз, и он точно двинется умом.          — Уже почти покрылся плесенью и зарослями! Смотри: скоро вам с Цзян Чэном придется пробираться ко мне через дебри! — Эмоционально заявляет Вэй Ин, энергично жестикулируя. Широкие рукава ханьфу полыхают в воздухе, подобно крыльям недовольного ворона.         — Это ты свои отросшие волосы сравнил с зарослями? — Насмешливо спрашивает сестра, на что Вэй Усянь дуется.        — Шицзе! — Возмущается он и, сложив руки на груди, отворачивается.        Девушка мелодично смеется, присаживаясь за  столик, из-за чего душа темного заклинателя согревается; оттаивает от холода, которым его окутывает тьма, будто солнышко пригревает своими ласковыми лучами. Он коротко ей улыбается и уже почти жалеет, что собирается ее ослушаться. В эти мгновения сомнений, вина сильнее скребет по сердцу; цепляется за него, точно желая пробудить его волю. Но Вэй Ин до последнего заставляет себя думать, что поступает правильно; так, как нужно. Даже, если сердце против.        — Не дуйся. — Тепло произносит Цзян Яньли и ласково касается его макушки, как прежде, когда он садится подле ее ног и кладет голову на ее колени. Время идет, стольких у них отнимая, а она так и остается все такой же светлой. — И не злись на А-Чэна. Ты должен понимать, что ему сейчас трудно. Ему приходится разрываться между обязанностями, долгом и нами — своей семьей. Ты же знаешь: если он груб, то только из-за беспокойства о нас.        Конечно Вэй Усянь понимает, что Цзян Чэну тяжело. Именно поэтому он предлагает самый логичный и простой способ решения проблемы. Если он уйдет; если не будет одним своим видом очернять репутацию ордена, а присутствием привлекать беды, то с молодого главы спадет громоздкий груз ответственности. Ему не придется разгребать последствия решений своего шисюна, которыми его пытаются потопить. Уничтожить еще в зародыше. Так почему он этому так сопротивляется? Почему не желает избавиться от него, когда предоставляется такой шанс? Он ведь сам говорил: что произошедшее — его вина. Так пора бы уже наказать виновника — прогнать от себя подальше.        Кажется, Цзян Яньли замечает тень на его лице, когда Вэй Ин вновь теряется в потоке своих размышлений, и неожиданно для них обоих больно щипает его за щеку. Темный заклинатель удивленно хватается за больное место, когда девушка отворачивает от него свое лицо. Наконец, она показывает, что огорчена.        «Прям как госпожа Юй…» — мелькает в голове Вэй Усяня, растерявшегося от подобного жеста.        — Я не могу вас понять… — Признается она едва дрожащим голосом. — Война столько у нас отняла, вынуждая собирать все заново по крупицам. Мы остались совсем одни в этом бесконечно жестоком мире, где каждый готов уличить нас в слабости и отправить вслед за теми, кто рисковал своей жизнью, чтобы мы могли сейчас жить. Но вы… почему в такой трудный для нас период вы находите время для ссор и выяснения отношений? Разве вы не должны быть сейчас вместе, крепче прежнего, чтобы доказать всем, что орден Юньмэн Цзян имеет абсолютное право на существование? Разве не должны вернуть то, что принадлежит нам по праву? — Сестра оборачивается, чтобы придавить к месту своим непривычно тяжелым взглядом, — свойственным скорее Ваньиню, — и, с ласковой строгостью договаривает: — Мы семья, А-Сянь. А семья прежде всего про доверие. Раньше вы слепо могли доверить друг другу свою спину, а сейчас чураетесь просто находится рядом. Что произошло за эти три года? Неужели война сделала нас чужими?        — Нет, шицзе… — Выдавливает Вэй Ин, превозмогая возникший ком в горле. Это единственное, что получается заставить себя выговорить.        Между ними поднимается молчаливая стена непонимания, — темный заклинатель готов поклясться, что чувствует ее почти физически, — но Цзян Яньли быстро ее рушит смущенным вздохом.       — Прости. — Печально произносит девушка, решив, наверное, что оказалась чрезмерно сурова. Она мягко касается его щеки своей ладонью, когда видит насколько испуганным стал взгляд младшего брата, и печально улыбается. — Прости мою строгость, А-Сянь. Я очень много думаю о том, что скоро мне придется покинуть наш дом, из-за чего мысли об этом заполнили мое сердце. Как я могу строить свое счастье, когда в моей семье царит раздор?        Вэй Усянь тянет руки, чтобы обнять шицзе. Ему неимоверно сильно хочется успокоить ее чересчур заботливое сердце, в то же время думая, что они не заслуживают ее. Никто не заслуживает. Ее сердце такое стойкое и верное, что готово поступиться собственным благополучием, лишь бы близкие не страдали. Такое уже происходило, когда дядя Цзян отменил помолвку: она тогда смиренно приняла волю возлюбленного, не желая обременять своими чувствами. А сейчас? Вновь откажется от своего счастья, потому что они, горделивые глупцы, не могут договориться?        — Шицзе… — Говорит он просяще, но Цзян Яньли решительно отстраняется, качая головой.        Вэй Ин готов прямо сейчас ударить себя или приложиться об что-нибудь тяжелое, за то, что разочаровал ее. Как он мог? Сердце до того страшно бьется, что руки дрожат.        —  Я не знаю всей ситуации, поэтому не могу вас судить. Но, А-Сянь… Пожалуйста, подумай о том, что вы значите друг для друга. Если все осталось, как прежде; если вы по-прежнему дорожите друг другом, но просто не знаете как подступиться; то может стоит попробовать заново довериться? В А-Чэне я уверена, — он бы не стал носиться по Поднебесной за тем, кто ему безразличен, — но, в последнее время, я не уверена в тебе. Ты отдалился от нас, несмотря на то, что мы готовы во всем тебя поддержать. Поэтому подумай: до сих пор ли мы для тебя семья, А-Сянь, или ты теперь сам по себе? Что тебе говорит твое сердце?        Руки темного заклинателя безвольно падают, когда шицзе целует его в лоб на прощание и уходит. Оставляет его один на один со своими мыслями, впервые наказывая столь жестоко. Ее нежность обернулась сегодня жгучей плетью, которой она рассекла его душу; отняла свои руки, лишая поддержки. Но не потому что отказывается от него, нет. Она оставляет его, чтобы он сделал выбор; чтобы понял, в чем нуждается и куда хочет следовать.        Он какое-то время еще смотрит на дверь, за которой скрывается силуэт девушки, и пытается уложить в голове все ею сказанное, но бешеный стук в груди болезненно оглушает и заставляет поморщиться. Ее слова, конечно же, западают в сердце, и Вэй Ин понимает, что своим уходом из дома, чтобы решить проблему в одиночку, ранил и шицзе тоже. И пусть он не был намерен показать пренебрежение к своей семье, судьба вновь исказила его благие поступки.        Взгляд падает на собственные руки, которыми он вот-вот грозится испортить хорошие отношения с теми, кто ему дорог, и натыкается на безучастный артефакт. Цзыдянь никак не может отреагировать на его эмоции, ибо не чувствует ци — источника энергии, которого у него нет, но все равно умудряется перекрыть связь с темной энергией.        Он давно это замечает. Ци злых духов не может к нему подступиться, хотя внутри темного заклинателя собственная тьма готова литься через край. И когда риск срыва становится слишком очевидным, только тогда кольцо предупреждающе сверкает и его удивительным образом отпускает.        Мысли, противореча друг другу, быстро заполняют его голову: неужели Ваньинь приказал защищать его от темной энергии? Или перестраховался, чтобы он не смог ей воспользоваться? Как понимать подобный жест, когда он за кольцо своей матушки любому глотку готов перегрызть, а тут так просто оставляет на чужой руке? Чужой…        «Подумай о том, что вы значите друг для друга» — Вспыхивают слова мгновенно, стоит ему вспомнить о шиди.        Вэй Усянь прикрывает лицо ладонями и иронично усмехается. Его просят подумать о том, о чем он себе думать запрещает. Потому что давно потерял надежду на прежние отношения; смирился с нынешним раскладом вещей; убедил себя, что для него больше нет места в сердце Цзян Чэна. Так зачем Цзян Яньли убеждает его в обратном?        Тяжело вздохнув, он находит в себе силы подняться. Сжимает кулаки и упрямо отгоняет просьбу прислушаться к сердцу, ибо сердце ничего полезного не скажет. Только утопит в глубокой печали и тоске. Заставит пустить в душу корни бессмысленной надежды.  Однако слова шицзе, — «Он бы не стал носиться по Поднебесной за тем, кто ему безразличен», — сопротивляются его упрямству, всплывая в мыслях, как бельмо на глазу; не позволяют проигнорировать сей факт, ибо в него хочется поверить так же сильно, как и забыть. Хочется просто перестать прятаться…        — Да что же делать?! — Возмущается вслух Вэй Ин, хватаясь за голову и снова сползая на пол в бессилии, сокрушенный в неравной борьбе со своими же чувствами.        Его раздражают колебания собственного сердца, которое, будь его воля, пустилось бы во все тяжкие прямо в руки Ваньиня, гоняя кровь по венам только ради того, чтобы жить для него. Столько времени он уже сдерживает его порывы, запирая на замки и пряча под толщей тьмы, и вот какой-то случай рушит всю созданную им защиту. А сердце, выбравшееся из плена, теперь возмущенно и требовательно бьется в груди, будто желая проломить грудную клетку.        Больно настолько, что в глазах все рябит и темнеет. И он жмурится, сжимая ткань ханьфу на своей груди, и опускает голову к полу. Прижимается лбом к холодным половицам и почти скулит:        — Как мне поступить?  Он путается во всем окончательно.