Во всем виноват Бруно Бергман

      После деканата в голове у Харнеса осталось неприятное ощущение незавершённости.       Не тревога. Не вина.       Скорее — привычка держать ситуацию в руках даже тогда, когда она уже разошлась по другим маршрутам.       Он вышел из административного крыла позже, чем планировал. Бруно ушёл раньше — быстро, по-деловому, как всегда, когда дело переставало требовать его участия.       И это тоже оставило странное послевкусие: будто кто-то важный просто выпал из кадра.       Коридоры к вечеру пустели. Школа меняла голос. Дневной шум уходил вниз, в стены и лестницы, а наверху оставались только шаги дежурных и редкие разговоры.       Библиотека была в старом крыле.       Там всегда было теплее, чем в остальных частях здания, и пахло не холодным камнем, а бумагой, пылью и чем-то мягким, почти домашним.       Именно туда Харнес и шёл.       Не потому что хотел — потому что это было следующим шагом в привычном расписании.       Когда он открыл дверь, звук сразу изменился.       Тише.       Плотнее.       Как будто мир снаружи не имел права сюда входить.       За длинным столом уже сидели.       Матиас Левескье — Мати — как всегда был замечен первым. Он откинулся на спинку стула, листал книгу и выглядел так, будто одновременно скучает и наслаждается этим состоянием. — О, явился наш спасатель нравственности, — протянул он, не поднимая глаз.       Харнес сел напротив. — Я не спасатель. — Конечно, — Матиас наконец посмотрел на него. — Ты просто всегда оказываешься там, где кто-то вот-вот разрушит общественный порядок.       В голосе не было упрёка, только наблюдение.       Рядом уже лежала стопка книг, и несколько страниц с аккуратными пометками на полях. — Что сегодня? — спросил Харнес. — Трагедия, — ответил Мати. — Но страсть, какая романтическая!       Он перелистнул страницу. — Очень полезный жанр для морального здоровья.       Харнес чуть усмехнулся.              И в этот момент рядом раздался лёгкий шум.       Не шаги, скорее движение внимания.       Андре Руа уже был здесь.       Он сидел чуть сбоку, как всегда — так, чтобы его было видно сразу с нескольких сторон.       Слишком красивый, чтобы это было случайностью.       Слишком спокойный, чтобы это было естественно.       Он поднял взгляд и улыбнулся Харнесу мягко, почти лениво. — Ты поздно, — сказал он.       И это прозвучало не как упрёк, а как приглашение в уже начавшийся разговор.       Рядом с ним сидели двое альф с младших курсов. Один что-то тихо говорил ему на ухо. Другой держал для него книгу, которую Руа, очевидно, даже не собирался читать.       Он слушал их так, будто они — часть окружающего интерьера. И только иногда отвечал коротко, с лёгкой улыбкой, которая всегда выглядела чуть не по возрасту невинной.              Левескье тихо фыркнул, не отрываясь от книги: — Он опять притащил своих почитателей. — Они сами пришли, — спокойно ответил Андре, даже не оборачиваясь. — Конечно, сами, — протянул Мати. — Как мотыльки на пламя.       Андре наконец повернул голову. — Мати, не начинай.       Харнес наблюдал за ними молча. Эта динамика была знакомой. Слишком знакомой.       Разные способы выживания.       Разные способы быть омегой в одном и том же пространстве.       Мати — острый язык, дистанция, контроль через иронию.       Андре — мягкость, принятие внимания, игра в образ, который от него ждут.       И где-то между ними — то, что обычно не называли вслух.              Харнес положил сумку на стол. — Что обсуждаем сегодня?       Мати приподнял бровь. — Новичков. — Уже? — Всегда!       Андре чуть наклонил голову, заинтересованно. — Там был один из них, да?       Харнес замер на долю секунды. — Милланд, — добавил Мати, не глядя. — Я слышал, он омега из хорошей семьи.       Андре тихо усмехнулся. — Он милый? — Он потерянный, — ответил Харнес. — Но да, еще год, и сможет стать тебе конкурентом.       Он сам удивился тому, как точно это прозвучало.       Мати отложил книгу. — Это одно и то же для альф, — сказал он. — Милый и потерянный.       Андре не спорил.       Только чуть улыбнулся. — Потерянные обычно дольше всего запоминаются.       И в библиотеке стало на секунду тише, чем обычно.       Не из-за слов.       Из-за того, как легко они легли в воздух.       Харнес медленно выдохнул. — Что там в той трагедии? — спросил он у Матиаса, когда Руа наконец выпроводил своих ухажеров вон из читального зала.       Левескье перевернул страницу медленно, будто специально тянул время. — Там мужчина любит женщину, — сказал он наконец. — Но не ту, с которой должен быть.       Харнес хмыкнул. — Уже трагедия? — Подожди.       Матиас приподнял взгляд. — Он выбирает долг.       Пауза. — И всю жизнь потом делает вид, что этого достаточно.       Андре тихо усмехнулся, не отрываясь от какого-то письма на соседнем столе. — И чем все закончилось? — О-о, Андре, дорогуша… — с удовольствием протянул Левескье. — Этот мужчина потом изменяет матери своих детей с той, первой дамой! Горячие поцелуи, тайные встречи… Жена конечно же обо всем знает, но не спешит расставаться. А муж задаривает ее подарками, после каждой измены.       Харнес хмыкнул и расплылся в кресле чуть сильнее. Болтовня Матиаса всегда действовала на него успокоительно. Все эти сальные драмы, которые альфы пишут для омег, потому что принято считать, что им такое нравятся, часто всплывали в разговорах. Отчасти и потому, что они учились на них, как нужно вести себя в компании альф. — Я вот никогда бы не позволил такого, — проворчал Руа. — Если у меня и будет муж, то я стану для него центром вселенной и он даже не подумает посмотреть в сторону кого-нибудь другого.       Матиас тихо хмыкнул, не поднимая глаз от страницы. — Ты сейчас говоришь это так, будто у тебя уже есть муж и он где-то рядом дрожит от твоих условий.       Андре лениво улыбнулся. — А он и должен дрожать. Иначе зачем он вообще нужен? — Боже, — протянул Мати, — у тебя любовь звучит как договор аренды.       Руа даже не обиделся.       Он чуть наклонился назад, позволяя свету лампы мягко лечь на лицо, и выглядел в этот момент так, будто подобные разговоры вообще не способны его задеть. — Нет, — сказал он спокойно. — Любовь — это когда тебя выбирают. Остальное — просто плохая сделка.       Харнес медленно посмотрел на него.       В этой фразе было что-то слишком уверенное для семнадцати лет.       Слишком выученное.       Слишком повторённое.       Матиас отложил книгу. — И ты думаешь, что тебя всегда будут выбирать?       Руа чуть усмехнулся. — А разве нет?       Тишина повисла коротко. — Даже после того, как ты приведешь дитя, и твое тело обвиснем, а чресла станут широкими, как плохо сложенный зонт? — уточнил Левескье, как обычно, не подбирая красивых слов.       Руа задумался и не ответил.       Харнес тихо выдохнул, глядя в стол.       Он видел, как Андре чуть сдвинулся на стуле. Едва заметно. Как будто попытался вернуть себе привычную лёгкость позы, но она уже не ложилась так естественно. — Это звучит… — начал Руа.       И замолчал. Потому что слово не находилось.       Матиас откинулся назад. — Неприятно? — подсказал он спокойно.       Андре кивнул. Очень честно. — Да.       Пауза. — Потому что это не про меня.       Матиас усмехнулся и не стал развивать. Он деловито отложил свою книгу и потянулся к лицу Андре, поправляя его волосы. — Я не хотел обидеть, Андре, милочка. — Знаю, — ответил тот и подставился под его ладонь. — Не всем же быть идеальными, как будущий младший господин Бергман.       Он лукаво посмотрел на Харнеса. — Не начинай, — лениво протянул Матиас. — Ты сейчас опять сделаешь вид, что речь о нем, а не о тебе. — А у тебя есть другие планы? — Андре посмотрел на него из-под ресниц. — У меня есть план на сегодняшний вечер, — сухо ответил Матиас. — И он включает чай, сплетни и отсутствие Бергманов в радиусе библиотеки.       Харнес коротко фыркнул. — Поздно.       Андре повернул голову к нему, всё ещё спокойный, но уже чуть более живой в выражении. — Он действительно такой идеальный, как о нём говорят?              Вопрос был брошен легко.       Слишком легко для того, чтобы быть просто любопытством.       Харнес на секунду замер.       Матиас сразу ухмыльнулся, даже не скрывая интереса. — Конечно, идеальный! Посмотри на Харнеса, он весь светится, когда Бруно рядом!       Харнес не смутился, только прилег на свои руки, лежащие на столе. — Идеальный — не то слово, — пробормотал он, прикрывая глаза.       Он сказал это почти лениво, будто обсуждал не человека, а привычку.       Матиас сразу оживился. — Тогда почему мы так давно не слышали грязных рассказов о том, как он вжимает тебя в постель? Я уже соскучился по подробностям!       Харнес выдохнул. Не легко и не тяжко. Просто выдох тела, когда тебе спокойно и ты можешь болтать о всяких глупостях. — Потому что ничего интересного не происходило, вы и так слышали эти истории уже миллион раз, — улыбнулся он.       Матиас тут же возмущённо фыркнул. — То есть ты хочешь сказать, что у вас роман в жанре “повторение пройденного материала”?       Андре тихо рассмеялся, не поднимая глаз от книги, которую лениво перелистывал пальцами. — Это звучит почти оскорбительно скучно…       Харнес приоткрыл один глаз. — А тебе обязательно нужно, чтобы это было “интересно”? — Конечно, — без колебаний ответил Матиас. — Если уж жить в системе, где тебя заранее выдают замуж, можно хотя бы требовать сюжет. — У тебя слишком высокие требования к чужим отношениям, — заметил Харнес. — Нет, — Матиас наклонился вперёд, опираясь локтями о стол. — У меня нормальные требования к развлечениям.       Андре наконец отложил книгу полностью. — А тебе самому не скучно?       Вопрос был направлен уже прямо в Харнеса.       Не в шутку.       Не в игру.       Харнес на секунду замолчал.       Пальцы чуть постучали по столу — привычка, которую он сам за собой не всегда замечал. — Нет, — сказал он спокойно. И добавил чуть тише: — Это… стабильно.       Мати скривился. — Ты сейчас звучишь как человек, который оправдывает серую кашу в тарелке тем, что она “питательная”.       Андре посмотрел на него внимательно. — А ты сам когда-нибудь хотел не стабильности?       Вопрос повис. Не громко, но точно.       Харнес чуть повернул голову. — А ты?       Андре не отвёл взгляд. — Я хотел бы понимать, где заканчивается “надо” и начинается “хочу”.       Матиас тихо присвистнул. — Ого. Сегодня у нас вечер опасных тем!       Он откинулся назад и усмехнулся, но в глазах уже не было прежней лёгкости.       Харнес смотрел на Андре чуть дольше, чем обычно позволял себе в подобных разговорах.       Потом спокойно сказал: — Иногда они совпадают.       И сам не был уверен, говорит ли он про себя.       Или про Бруно.       Или про что-то третье, чему ещё даже не дал имени. — Вот об этом совпадении я и говорю, — сообщил Матиас. — Уже совсем скоро у твоего благоверного начнется нетерпение плоти. Вот тогда мы и наслушаемся сочных рассказов!       Харнес медленно моргнул.       Не потому что удивился.       Скорее потому что Матиас всегда умел говорить так, будто самые интимные вещи — это просто часть стихии за окном.       Андре тихо хмыкнул. — Ты это сейчас сказал так, будто это школьное расписание. — Так и есть, — невозмутимо ответил Матиас. — У одних математика. У других — сезонная катастрофа с альфами.       Харнес выдохнул через нос. — Мати. — Что? — тот развёл руками. — Я просто готовлю тебя к реальности! — Я в ней живу, — спокойно сказал Харнес. — Тебе тоже не мешало бы найти кого-то постоянного. Скоро выпуск из школы, а ты все еще в мальчиках бегаешь.       Левескье не обиделся. Только глубже запустил пальцы в волосы едва не мурлычущего Андре. — Возьму первого, кто попадется, когда пора будет выбирать, — легко ответил он.              Нет, ветреным Мати Левескье не был.       Не был он и расчетливым хищником, в ожидании выгодной партии.       Но он не был и наивным мечтателем, живущим грезами о вечной любви на всю жизнь. Скорее предпочитал плыть по течению, редко зацикливаясь на мирском.       Харнес даже завидовал его простоте.       Андре чуть повернул голову, прижимаясь щекой к его пальцам. — Это звучит ужасно удобно, — спокойно заметил он. — Это и есть удобно, — отозвался Матиас. — Не всем же устраивать из этого трагедию.       Харнес тихо усмехнулся, не радостно. — Прескотт, милый, ты выглядишь совсем разбитым. Уверен, что у тебя не скоро? — внимание снова переключилось на третьего.       Харнес покачал головой.       «Скоро» было не скоро. Не раньше середины весны.       Благо, природа одарила его долгим циклом, чего нельзя было сказать о несчастном Андре, с его скорым естеством, приносящим хоть каждый сезон в совершенно неожиданное время.       Харнес чуть прикрыл глаза на секунду.       Разговор снова начал скользить в привычную сторону — шутки, уколы, лёгкая игра в слова, где никто не обязан говорить всерьёз.       Но мысль о циклах всё равно осталась где-то на краю внимания.       Фоновая.       Неприятно телесная.       Не его сейчас.       Андре чуть повернулся к нему. — Ты сейчас опять думаешь. — Я всегда думаю, — спокойно ответил Харнес. — Это твоя проблема, — фыркнул Руа. — Ты слишком много думаешь. Альфы не любят тех, кто думает!       Это был совершенно естественный упрек от Андре, ведь он как никто другой был знаком с природой альф. — Будешь так много думать, и твой Бергман найдет себе кого-то попроще, — мрачно продолжил он.       Матиас тихо хмыкнул, не поднимая взгляда от книги. — “Попроще” — это вообще универсальный критерий в этой системе.       Андре не стал спорить. Он только чуть склонил голову, рассматривая Харнеса внимательнее, чем раньше. — Я не про глупее, — уточнил он спокойно. — Я про… легче.       Харнес медленно выдохнул. — Легче для кого?       Андре на секунду замолчал. И это молчание было неожиданно честным. — Для него, — сказал он наконец. — Для альфы.       Матиас закатил глаза. — О, прекрасно. У нас тут снова лекция “как правильно быть омегой, чтобы не мешать альфе жить”. — Я не это имел в виду, — мягко ответил Андре. — Именно это ты и имел в виду, — лениво отозвался Левескье.       Харнес чуть сжал пальцы на краю стола. — Бруно не ищет “попроще”, — сказал он ровно.       Андре посмотрел на него прямо. — Все альфы ищут “попроще”, просто не все это называют.       Тишина легла коротко.       Мати тихо фыркнул, откидываясь назад. — Вы сейчас говорите о людях так, будто они товар в лавке.       Андре усмехнулся. — Так и есть. Просто когда лавка такая красивая, как у Прескотта, грех давать ей простаивать. — Ничего у меня не простаивает, — улыбнулся мягко Харнес и поднялся в кресле. — Тогда расскажи! — потянулся через стол Матиас и тронул запястье Харнеса. — Умираю, как хочу услышать!       Прикосновение было лёгким, почти ленивым — не удерживающим, а скорее привычным жестом человека, который не сомневается, что его не оттолкнут.       Харнес посмотрел на его руку.       И только потом — на Матиаса. — Ты драматизируешь, — спокойно сказал он.       Матиас улыбнулся шире, но руку всё же не убрал сразу. — Конечно. Это моя роль в нашей маленькой литературной группе.       Андре тихо наблюдал за ними, чуть наклонив голову, как будто пытался понять не слова, а динамику между ними. — Ну? — протянул Мати, всё ещё держа его за запястье. — Как там у вас всё на самом деле? Ты же не будешь притворяться, что Бруно просто “надёжный и предсказуемый” до конца жизни.       Харнес медленно выдохнул. Не раздражённо. Скорее с тем спокойствием, которое появляется, когда вопрос уже слышал слишком много раз — и всё равно он каждый раз звучит чуть иначе. — Сегодня ночью… — начал он доверительным шепотом, — когда я проговаривал заученные на пусть цитаты для дискуссионного клуба…       Двое подались с интересом вперед, затаив дыхание в ожидании.       Харнес выдержал паузу ровно настолько, чтобы интерес успел стать почти физическим. — Он подошел ко мне сзади. Положил свои большие ладони мне на плечи…       Матиас даже не моргнул — только чуть приоткрыл рот, будто уже видел продолжение сцены.       Андре наклонился ближе, взгляд стал внимательнее, но всё ещё спокойным.       Харнес выдержал ещё одну короткую паузу. — Горячо поцеловал меня в самую шею…       Андре выдохнул нетерпеливо и потянулся вперед сильнее. — Затем он стал покрывать поцелуями мое лицо… Нет, я конечно же сказал, что мы можем сделать это позже, ведь в данный момент я как раз проговаривал аргументы для диспута! — улыбнулся Харнес.       Двое выдохнули разочарованно, но продолжили упрямо ожидать развязки. — Тогда он поднял меня со стула и уложил грудью на стол, прямо поверх трактата, который я перечитывал.       «Не заставляй будущего мужа ждать,» — велел он, поднимая подол домашней туники.       И Харнес ответил тогда:       «Сохранение рассудка есть добродетель, когда нетерпливость тела — лишь туман, что не дает разуму увидеть истину.» — И тогда он вошел в меня до самого нутра, — закончил Харнес.       Андре моргнул первым.       Матиас — через секунду.       Потом оба почти синхронно выдохнули, как люди, которым пообещали финал истории, а дали внезапную пустоту. — …И всё? — уточнил Матиас.       Харнес спокойно кивнул. — И всё.       Андре чуть наклонился назад, глядя на него уже иначе — без прежнего ожидания, но с вниманием. — Ты снова сделал вид, что рассказываешь, и снова не рассказал!       Харнес не стал отрицать. — Но примерно так все и происходило. — У вас самая скучная близость, о которой мне приходилось слышать! — возмутился Андре, возвращаясь на свое кресло. — Про такое даже не пишут в книгах! — поддержал Левескье.       Харнес чуть пожал плечами, как будто это вообще не было проблемой. — В книгах это обычно преувеличено.       Матиас тут же оживился. — Конечно, когда ты впервые рассказал о том, как вы зачитывали вслух Илиаду во время соития, это было горячо… Но не каждый же раз! — Именно каждый раз… — ответил Харнес.       Матиас на секунду замер. Потом медленно моргнул. — …Серьёзно?       Андре тихо выдохнул, уже почти смеясь, но не до конца уверенный, что это шутка.       Левескье указал на Харнеса рукой, как на доказательство. — Нет, смотри. Это не отношения. Это… совместная деятельность с элементами репетиторства!       Харнес не обиделся. — Эффективность важнее формы.       Андре чуть наклонился вперёд, уже серьёзнее. — А он тебя слушает в такие моменты?              Пауза.       Харнес задумался.       И ответ прозвучал проще, чем ожидалось: — Иногда.       Матиас фыркнул. — “Иногда” — это уже прогресс для альф.       Харнес медленно поднял взгляд и встретился с пытливыми глазами Руа. — Ты вообще уверен, что он тебе не изменяет? — спросил он серьезно. — Не в том смысле, что ты недостаточно хорош собой — чертовски хорош, вообще-то! Но… это же скучно!       Харнес моргнул.       Один раз.       Потом второй — медленнее. — Скучно? — переспросил он ровно.       Андре развёл руками, как будто это было очевидно само по себе. — Ну да. У вас звучит как расписание. А не как… отношения.       Харнес чуть сжал пальцы на краю стола. — Он мне не изменяет, — сказал он спокойно.       Пауза. — У него нет причин.       Матиас приподнял бровь. — Это очень уверенный ответ.       Харнес посмотрел на него. — Я просто в нем уверен. Мы оба получаем от этого то, что должны получать альфа и омега, никто не обделен, — честно улыбнулся он.       Матиас на секунду замолчал. Потом медленно выдохнул, как человек, который услышал что-то слишком аккуратно сформулированное, чтобы сразу уцепиться за смысл. — Вот это самое страшное, что ты мог сказать, — наконец произнёс он.       Андре чуть наклонил голову. — “Должны получать”?       Харнес кивнул спокойно. — Это рабочая модель.       Матиас фыркнул. — У тебя не отношения, у тебя контракт без бумаги! — Контракт будет заключен, как только мы защитим свои работы следующим летом, — уверенно выдохнул Харнес.       Двое согласно закивали.       Все знали о предстоящей помолвке.       Андре не улыбнулся сразу. Он посмотрел на Харнеса чуть дольше, чем раньше позволял себе в подобных шутках. — То есть это уже решено? — уточнил он спокойно. Харнес кивнул. — Семьи согласовали. Осталось формально завершить обучение.       Матиас откинулся на спинку стула и закатил глаза. — Боже. Это звучит как сделка между домами, а не жизнь. — Это и есть сделка между домами, — спокойно подтвердил Харнес.       Пауза.       Андре тихо постучал пальцами по столу. — И ты в этом… нормально? — Абсолютно, — искренне улыбнулся Харнес, вставая из-за стола. — Прошу меня простить. Мне нужно подготовиться к зачитыванию тезисов завтра на уроке латыни.       Матиас проводил его взглядом так, будто он только что встал не из-за стола, а из собственной жизни. — Он сейчас это сказал с улыбкой, да? — уточнил он у Андре.       Андре кивнул медленно. — Да.       Матиас тихо выдохнул и откинулся ещё сильнее назад. — Меня пугает, что он искренне верит в то, что говорит.       Андре ничего не ответил сразу. Он просто смотрел туда, где Харнес уже почти растворился между книжными стеллажами. — Он не врет, — сказал он наконец.       Матиас фыркнул. — Это-то и проблема.       Андре чуть наклонил голову и сказал что-то еще. Уже совсем тихо, и Харнес, выходя из библиотеки, этого не услышал.       Он выходил привычно, так же, как делал это много раз еще до того, как диалог свернет в сторону сомнений.       Коридор встретил его ровным, вычищенным светом и знакомой тишиной позднего учебного вечера.       Харнес не ускорился и не замедлился. Шаг был ровный — отмеренный, почти автоматический. Он поправил манжету, как делал всегда после долгих разговоров. Проверил, на месте ли книги.       И только на секунду задержался у окна.       Снаружи было темно.       Дождь шел тонкой, почти дисциплинированной полосой — как будто даже погода здесь подчинялась расписанию.       Харнес посмотрел на это спокойно. Без мыслей, которые обычно мешали. Потом отвернулся, и продолжил идти так, будто ничего в его разговоре не могло остаться незавершённым.       Но где-то между шагами — очень тихо, почти неощутимо — задержалась мысль, которую он не выбрал произнести вслух.       И не выбрал отпустить.