Во всем виноват Бруно Бергман

      Следующие несколько дней Бруно был совершенно идеален. Настолько, что Харнесу становилось неловко вспоминать собственные сомнения.       Он действительно отвёл его к лекарю, лично.       Не напомнил.       Не отправил.       Не поручил кому-то из младших.       Отвёл сам.       Потом дождался окончания осмотра и проводил обратно. Будто это было самым естественным делом на свете. — Ну? — спросил он тогда. — Останется шрам, — мрачно ответил Харнес.       Укус был действительно обширный, но доктор Ивор настоял на том, чтобы избежать накладывания швов — не годится омеге иметь неестественные следы от проколов. — Ох, дорогой, мне так жаль, — сокрушался Бруно и целовал Харнеса в волосы. — Не страшно, ведь это будет не на видном месте. Я не собираюсь демонстрировать свои бедра никому, кроме моего законного супруга, — вполне резонно отвечал Харнес. — Всё равно мне жаль, — Бруно сказал это так серьёзно, что Харнес даже улыбнулся. Совсем чуть-чуть.       Потому что ещё неделю назад подобные слова принесли бы ему почти детское удовольствие.       Ему нравилось быть важным для кого-то.       Нравилось чувствовать себя замеченным.       Нравилось знать, что о нём беспокоятся.       Теперь же он только смотрел, как Бруно поправляет выбившуюся прядь его волос, и не понимал, почему внутри остаётся какая-то пустота.       Небольшая, совсем не трагическая, но настойчивая. Будто заноза под кожей. — Доктор сказал что-нибудь ещё? — спросил Бруно. — Велел больше отдыхать. — Вот видишь. — И меньше волноваться. — Тогда тебе придётся перестать общаться с Левескье. — Это невозможно. — Согласен.       Они рассмеялись одновременно — легко и привычно. Так, как смеются люди, которые давно знают друг друга.       Бруно снова обнял его за плечи, направляя к лестнице — Зайдешь ко мне на часок? Я приготовил кое-что особенное для тебя, — шепнул он ласково в ухо Харнеса. — Это звучит подозрительно. — Тогда сюрприз удался. — Если там очередная коробка засахаренных слив, я буду крайне разочарован. — Какая неблагодарность!       Харнес улыбнулся. Почти искренне. Нет, неблагодарным он не был, просто и сливы, и клубника в шоколаде, и какие-то заморские фрукты не входили в список обязательных вещей в его распорядке.       Они поднялись на этаж выше.       Коридоры уже пустели. Где-то далеко хлопнула дверь. Кто-то торопливо пробежал по лестнице, опаздывая к отбою.       Когда Бруно открыл дверь своей комнаты, Харнес сразу понял, что речь шла не о сладостях.       На столе лежала книга. В хорошем переплёте, совершенно новехонькая, все еще хранящая на себе тепло рук переписчика. С заложенной между страницами лентой. — Бруно… — Открой.       Харнес осторожно взял том в руки. Несколько секунд рассматривал титульный лист. Потом поднял взгляд. — Где… ты это нашёл? — Искал, — Бруно выглядел до смешного довольным собой.       Харнес провёл пальцами по обложке. Очень медленно.       И почему-то именно в этот момент почувствовал себя виноватым.       Потому что Бруно старался.       Действительно старался.       Запоминал.       Искал.       Спрашивал.       Тратил время и… — Тебе нравится?              Нравилось ли Харнесу Прескотту держать в руках одно из первых обновленных и дополненных изданий «Двух трактатов» Локка?!       О.       Да!       Это было именно то, от чего у него перехватывало дыхание.       Он на секунду даже забыл, как правильно держать лицо, потому что сердце дрогнуло весенней птицей о ребра и под ним сладко потянуло. — Ах, Бруно, милый!... — выдохнул счастливо Харнес. — Это правда оно? Я не верю глазам!       Все-таки в подобные моменты Харнес Прескотт превращался в самого обыкновенного омегу. Пусть его и не тешили засахаренные сливы и букеты пионов среди зимы, но было также и множество других вещей, которые заставляли его восторженно ахнуть:       изысканные письменные принадлежности;       утонченные аксессуары в формальном стиле, не слишком пестрые и ближе к тем, которые предпочитают альфы для выхода в свет;       конечно же, редкие старые книги, или же совсем новые, только вышедшие из-под пера какого-нибудь мыслителя, которые нельзя запросто найти в школьной библиотеке.       Харнес коротко рассмеялся, и в этом смехе было слишком много настоящего. Слишком много живого. Сердце дрогнуло где-то под рёбрами, резко и сладко, как будто его неожиданно толкнули изнутри. — Я не верю… — Придётся.       Бруно смотрел на него так, будто именно этого момента и ждал.       Не реакции.       Не слов благодарности.       А вот этого — настоящего, почти потерянного лица Харнеса.       И Харнес вдруг понял, что сейчас выглядит именно так, как не позволял себе выглядеть уже очень давно.       Обыкновенно счастливым.       Он прокашлялся, попытался вернуть себе привычную собранность. Но получилось плохо. — Хочешь, я заварю чай и мы почитаем вслух? — Бруно присел на край кровати и похлопал по одеялу рядом с собой.              Бруно Бергман был далек от романтики. Но, может быть, это все-таки было именно то, что нужно Харнесу Прескотту?       Харнес моргнул. — Ты сейчас серьезно?       Бруно поднялся уже было к чайнику, но остановился, будто вспомнил что-то важное. — Или ты хочешь сказать, что это скучно?       Харнес посмотрел на книгу в руках.       Провёл пальцем по переплёту.       И неожиданно для себя покачал головой. — Нет.       Пауза. — Не скучно.       Слово вышло тихо. Честно, и от этого чуть неловко.       Бруно заметно расслабился, притянул Хранеса ближе. — Начинай, — сказал он.       Харнес раскрыл книгу.       Голос сначала звучал ровно, почти учебно: — «Целью закона является не отмена и не ограничение свободы, но сохранение и расширение её… ибо там, где нет закона, нет и свободы».       Он сделал паузу, перевернул страницу.       Бруно слушал внимательно, чуть наклонив голову. Его рука спокойно лежала на бедре омеги в опасной близости от залепленного компрессом укуса.       Харнес продолжил, уже чуть мягче: — «Каждый человек по природе своей имеет право на свободу, равную свободе любого другого…» — голос почему-то дрогнул.       Может, это оттого, что пальцы Бруно нажали чуть крепче на колючую ткань школьных форменных брюк? — «…И ник… Н-никто не может быть подчинён чужой власти без собственного согласия».       Эта строка повисла чуть дольше обычного.       Бруно медленно провёл пальцами по ткани на бедре Харнеса — не больно, но достаточно, чтобы напомнить о себе. — Обожаю, когда ты говоришь о таких серьезных вещах, — голос альфы полоснул по щеке.       И в голосе было что-то тёплое.       Слишком тёплое.       Почти ласковое.       Почти уверенное.       Харнес не сразу ответил, перелистнул страницу. — Это не я говорю, — сказал он наконец. — Это Джон Локк. — Всё равно. Ложись, — уже не просьба, если слова подкреплены уверенным нажатием ладони на грудь.       Харнес замер лишь на долю секунды. Потом медленно закрыл книгу. Аккуратно, почти бережно, будто боялся нарушить порядок слов внутри. — Я не дочитал и одной страницы… — тихо сказал он. — Дочитаешь завтра. — А если я не хочу завтра?…       Бруно уже нависал над ним, опираясь на руки у головы Харнеса. — Захочешь.       Это слово прозвучало так, будто у него нет альтернативы.       Харнес выдохнул.       И неожиданно понял, что устал спорить даже внутри себя. Он отложил книгу на тумбочку. Очень аккуратно.       Бруно тут же сдвинулся ближе, подвинул его так, как будто заранее знал, где ему будет правильнее лежать. — Вот так лучше, — сказал он уже тише.              Харнес смотрел в потолок.       Потом — на профиль Бруно.       Потом снова в потолок. — Ты всегда знаешь, как лучше? — спросил он неожиданно.       Бруно не сразу ответил. Будто выбирал не слова, а степень честности. — Для тебя? — уточнил он. — Разумеется.       Слишком просто.       Слишком уверенно.       И именно в этом было что-то, что Харнес не мог ни оспорить, ни принять полностью. — Люблю тебя, — шепнул снова альфа.       Горячо.       Прямо в губы.              И тут же — дальше.       В щёку.       В линию скулы.       В угол глаза.       Всё это было не одним действием, а серией коротких подтверждений, будто любовь нужно было не сказать, а зафиксировать на поверхности кожи. — Бруно, ах… — Харнес на секунду закрыл глаза от переизбытка.       Слишком много.       Слишком близко.       Слишком уверенно для чего-то, что внутри него всё ещё оставалось вопросом. — Тише, — произнёс он наконец, почти спокойно.       И это “тише” не было приказом. Оно действительно звучало как забота. Именно поэтому было трудно оттолкнуть.       Харнес выдохнул.       Медленно.       Слишком осознанно.       Пальцы сжали край простыни — не в протест, а в попытке удержать себя в теле. Бруно чуть отстранился, но не полностью. Остался рядом. Всегда рядом. Как будто иначе и не бывает. — Ты знаешь, что я самый счастливый альфа на континенте? — произнес он с горделивой улыбкой в голосе.       Харнес открыл глаза.       Посмотрел на него.       Долго.       Слишком долго для простого ответа. — Я не могу сегодня, Бергман… — шепнул он невпопад.              Голос вышел тише, чем он ожидал. И слабее, чем ему хотелось бы показать.       Бруно моргнул.       Всего раз. — Не можешь? — переспросил он спокойно.       Харнес сглотнул. Повернул голову чуть в сторону. — Внизу… — он запнулся, не находя точного слова. — Всё ещё больно.       Бруно посмотрел на него внимательнее. Благо, его запах сегодня уже не был таким тяжелым и не бил свинцовым обухом по голове, иначе Харнес и слова промолвить бы не успел… Однако, признаваться в собственной слабости было тем не менее унизительно в такой момент. — Я… — начал он.       Харнес не смотрел на него. — Просто… не сегодня, — добавил он тихо.       Внизу всё ещё саднило после трёх долгих дней под альфой.       Бруно моргнул.       Потом ещё раз.       Улыбка не исчезла сразу — она как будто просто перестала быть уместной, но по инерции ещё держалась на лице. — Повтори, — сказал он ровно.       Не вопрос — команда, завёрнутая в спокойствие.       Харнес поднял на него взгляд и тут же спрятал его в потолке.       Лицо Бруно стало собранным, почти холодным — тем самым, которое он носил перед другими людьми, когда всё уже решено. — Ты сейчас отказываешь мне, — произнёс он.       Без злости — лишь с уточнением. Как будто фиксировал нарушение в системе, а не человеческое состояние.       Харнес замер. — Я… — Не надо, — перебил Бруно.       Коротко.       Резко.       И впервые за всё время в голосе исчезла привычная мягкость. — Я понял.       Он отстранился полностью, теперь уже окончательно.       И это “понял” не было принятием. Это было закрытием темы.       Бруно поднялся с кровати, поправляя рубашку так спокойно, будто ничего не произошло. Но движения стали более жёсткими, выверенными, лишёнными привычной ласковой небрежности. — В следующий раз говори раньше, — добавил он, уже стоя спиной. — Я не люблю, когда со мной так обходятся.       Он повернул голову чуть в сторону, не глядя прямо. — Особенно ты.       Он подошел к окну. Закурил. Комнату залило дымом трубки и морозом первых декабрьских дней.       Харнес сел медленнее, чем хотел бы. Поправил на себе одежду, будто это могло вернуть нормальность в тело. — Я не хотел, милый… — начал он осторожно. — Просто, после требования плоти, ты сам слышал… Лекарь сказал…       Дым от трубки дрогнул у окна. — Не мямли, ты знаешь, я этого не выношу, — сказал он наконец.       Харнес замолчал.       Сразу.       Слишком послушно.       И от этого стало ещё неприятнее — не больно, не страшно, а именно неприятно, как от привычки, которая сработала раньше мысли.       Бруно не повернулся. Только медленно выдохнул дым в сторону стекла. — Я слушаю тебя, — добавил он ровнее. — Но только когда ты говоришь нормально.       Харнес сглотнул. — Я пытался сказать, что лекарь говорил… — Я знаю, что говорил лекарь, — перебил Бруно.       Теперь уже без сомнений.       Без мягкости.       Он наконец обернулся, и в его взгляде не было ни гнева, ни растерянности. Только контроль. Собранный, холодный, возвращённый на место. — Ты опять прячешься за формулировками, — сказал он. — И за обстоятельствами.       Шаг.       Ещё шаг ближе к кровати. — Если тебе больно — говори. Если ты не хочешь — говори. Если ты не можешь — тоже говори.       И впервые это прозвучало не как забота, а как требование. — Я не читаю мысли, Харнес.       Он остановился у края кровати, смотрел прямо. Теперь уже без попытки смягчить смысл. — И я не собираюсь угадывать тебя каждый раз заново. — Я могу пойти к себе уже? — спросил Харнес, собрав весь холод в голосе.       Бруно закрыл окно и вернулся к нему взглядом. Весь его вид давал понять, что он никуда не торопится сегодня. — Чтобы весь этаж узнал, что ты не дал мне сегодня? — покачал он головой. — Останься. Можешь почитать своего Локка, если хочешь.       К Локку Харнес не потянулся. Остался сидеть с руками сложенными на бедрах.       Стало крайне обидно за себя.       Не ярко, не истерично — это было бы предательством по отношению к тому образу Харнеса Прескотта, над которым он работал долгие годы со дня приезда в институт.       Он смотрел в одну точку где-то между краем кровати и полом, и пытался найти в себе хоть одну честную реакцию, которая не звучала бы как ошибка.       Бруно сел рядом не сразу. Сначала просто остался стоять, как будто проверял, не изменится ли что-то само по себе, если дать этому время.       Потом всё же опустился на край кровати.       Медленно.       Тяжело. — Ты обиделся, — сказал он не спрашивая.       Харнес не ответил.       Пауза затянулась.       Бруно выдохнул. — Я не это имел в виду, — добавил он спокойнее.       И снова пауза. Но в этот раз она не приносила облегчения, потому что ни одна из сторон не знала, что именно нужно исправлять. И нужно ли вообще.       Бруно наклонился чуть ближе. Посмотрел на него сбоку. — Ну скажи, Харнес, что мне с тобой таким делать? Это какой-то особый омежий период о котором ты меня не уведомил заранее? — смягчился наконец Бруно и притянул его к себе за талию, позволяя опереться на себя телом.       Харнес не отстранился, и это само по себе было ответом.       Бруно чуть расслабился. — Вот, — сказал он тише. — Так лучше.       Он уложил голову омеги на свое плечо и тот тяжело задышал. — Мне жаль, Бруно. Правда жаль, что так сегодня вышло, — начал Харнес тихо, не поднимая головы. — Это не потому что я не хочу тебя… И я знаю, что вы, альфы, считаете, что у омег есть какие-то тайные техники манипуляций для выдуривания у вас дорогих подарков, но поверь, это точно не… — Не тараторь, — снова остановил его Бергман. — Я ничего такого не думаю.       Он чуть сильнее сжал руку на талии Харнеса — не больно, но ощутимо. Омега заметно дрогнул животом от тяжести чужой ладони, но все еще позволил Бруно удерживать себя.       Тот выдохнул и добавил тише, уже без жёсткости: — Просто скажи нормально, если тебе плохо.       Он наклонился и на секунду прижался лбом к его волосам.       И в этом жесте снова появилась знакомая уверенность. Та, с которой он привык возвращать всё на свои места.       Харнес поддался снова. Потому что больше всего на свете хотелось, чтобы все снова стало нормально. Спокойно и надежно. Чтобы мир перестал требовать от него решений, которые он не хотел принимать. Чтобы Бруно снова оказался тем простым ответом, в котором не нужно искать второе дно.       Он и рад был бы не замечать очевидного, как было прежде.       Но теперь “прежде” уже не удерживалось само по себе.       Оно начинало слегка скользить — едва заметно, как стекло, на котором появилась тонкая, почти незаметная трещина.       Харнес выдохнул, и позволил себе ещё немного задержаться в этом жесте. Потому что смотреть на Бруно становилось всё труднее.       Ведь что если Харнес был несправедлив? Возможно, люди действительно не умеют читать чужие мысли. Возможно, им просто нужно время.       Возможно, Бруно старается.       Возможно, Бруно всегда старался.       Эта мысль должна была принести облегчение. Но почему-то не принесла. — Ты плачешь? — самими кончиками пальцев по щекам омеги.       Харнес не стал отвечать. Ни он, ни Бруно не любили получать глупые ответы на очевидные вопросы. — Почему? — все же настаивал альфа.       Пальцы остались на щеке дольше, чем требовал вопрос. Слишком дольше.       Харнес медленно выдохнул.       Слезы текли лишь по инерции, без романтичных заламываний рук и причитаний. Просто стихия. Раздражающе постыдная, лишний раз подчёркивающая природу Харнеса. — У тебя болит? Или не понравилась книга? Или было неприятно, когда я тебя целовал? — стал перечислять возможные объективные причины Бергман.       Он говорил спокойно.       Даже слишком спокойно — как человек, который действительно пытается найти правильный вариант из списка, где все ответы должны существовать.       Харнес чуть качнул головой. Не сразу. Словно любое движение требовало согласования с чем-то внутри, что не хотело подписывать договор. — Нет… — выдохнул он наконец.       И сам не понял, к чему именно относится это “нет”. — Просто плохое настроение? — уточнил снова он.       Харнес задержал дыхание.       «Плохое настроение» звучало слишком просто. Слишком удобно. Слишком так, как будто всё можно было свести к временному сбою, который устраняется временем, сном или правильным жестом с чьей-то стороны.       Он посмотрел на Бруно, и впервые за весь разговор не отвёл взгляд сразу. — Не знаю, — сказал он честно. — Ты меня пугаешь, — признался Бергман. — Это похоже на меланхолию. — Не говори так! — отпрянул от него Харнес.       Вот еще! «Меланхолия»… Дрянная, грязная болезнь, хуже гонореи, что вынимает разум золоченой чайной ложечкой, оставляя пустую тоску на месте некогда живого человека.       Так о ней говорили в коридорах.       Так её описывали лекари, когда думали, что омеги не слышат.       И так её боялись.       Бруно не отступил. Но и не приблизился.       Он просто замер, внимательно наблюдая за резким движением, за тем, как Харнес вдруг снова стал острым, напряжённым, слишком живым. — Я не хотел тебя напугать, — сказал он медленнее.       И Харнес выдохнул.       Коротко.       Сухо. — Не надо так говорить, — произнёс он уже тише, но жёстче, чем раньше.       Бруно чуть наклонил голову. — Как?       Харнес замолчал. Потому что сам не знал точного ответа. Но знал ощущение. — Как будто со мной… что-то не так.       Вот сейчас это было плохо. Очень плохо.       Бруно Бергману не нужен проблемный омега.       Бруно Бергману нужен тот, кто сможет родить и воспитать его детей, а вовсе не субтильное слезливое существо, неспособное позаботиться о себе.       Бруно Бергман пусть и строг и требователен, но так же он требователен и к себе, и оттого заслуживает, чтобы с ним был партнер, полностью соответствующий его потребностям, а не преумножающий хлопоты. Тот, кто не ломается без объяснений. Тот, кто не требует лишних разговоров посреди ночи. Тот, кто не заставляет пересматривать простые правила мира.       И уж точно не тот, кого приходится “разбирать”, как неисправную систему.       Харнес почувствовал, как пальцы сами сжались в ткань одежды и он выпрямился слишком резко, смахнув слезы с лица очень коротко, почти незаметно. — Со мной все хорошо, я просто устал… — начал оправдываться он.       Какой позор.       Даже звучит жалко.       «Устал.» Нашёлся тоже.       Хорошие омеги не устают. По крайней мере, не от таких вещей.       Не от книг.       Не от мыслей.       Не от чувств.       Хорошие омеги умеют быть лёгкими. Уютными. Приветливыми. Умеют поддерживать порядок в себе так же хорошо, как поддерживают его вокруг. И уж точно не сидят посреди комнаты любимого альфы с красными глазами, заставляя того гадать, что случилось.       В конце концов, у Бруно хватает собственных забот.       Учёба, и семья, и будущая карьера, и обязательства.       А теперь ещё и это. Сам Харнес. С его бессмысленной тоской, которую невозможно даже объяснить толком.       Он почувствовал новый укол стыда.       Не за слёзы — за неудобство. За хлопоты. За то, что внезапно оказался человеком, которого приходится утешать. — Наверное, я просто перенервничал перед попечителями, — добавил он уже увереннее. — Потом ещё недосып после твоего гона. Потом этот разговор с лекарем. Всё сразу навалилось, вот я и…       Он улыбнулся.       Почти безупречно.       Той самой улыбкой Харнеса Прескотта, которую знали преподаватели, родственники и вся школа.       Вежливой.       Спокойной.       Удобной.       И отчего-то именно сейчас от неё стало особенно тошно. — Я не болен, родной, — заключил он самое важное. — Просто, давай не сегодня, хорошо?...       Бруно смотрел на него ещё несколько секунд. Будто пытался понять, говорит ли Харнес правду или только подбирает наиболее приемлемую её версию. Потом медленно кивнул. — Хорошо.       И это прозвучало именно так, как должно было прозвучать, только почему-то облегчения не принесло.       Наоборот.       Стало ещё тяжелее.       Потому что Бруно снова оказался разумным.       Снова оказался терпеливым.       Снова сделал всё правильно, и тем самым лишил Харнеса последнего удобного оправдания.       Если бы Бруно разозлился — было бы проще.       Если бы накричал.       Если бы обиделся.       Если бы начал требовать.       Тогда можно было бы хотя бы понять, от чего именно болит внутри.       Но Бруно только протянул руку и поправил сбившийся ворот его рубашки. Привычным движением, почти домашним. — Тебе стоит поспать, — сказал он. — Наверное. — И перестать думать обо всём сразу.       Харнес невольно усмехнулся. — Очень полезный совет. — Я серьёзно.       Бруно коснулся его щеки большим пальцем. Коротко. Почти невесомо. — Иногда мне кажется, что ты живёшь так, будто постоянно сдаешь экзамен.       Харнес замер, всего на мгновение. Потом улыбнулся снова. — А разве нет?       Бруно нахмурился. Слегка. Не понимая, что в этих словах было шуткой, а что — нет.       А Харнес вдруг понял, что тоже не знает ответа. И от этого стало по-настоящему страшно.       Потому что впервые за долгое время ему захотелось сказать правду.       Всю правду.       Что он устал.       Что ему страшно.       Что он не уверен ни в будущем, ни в помолвке, ни в самом себе.       Что иногда ему кажется, будто жизнь происходит с кем-то другим, а он только аккуратно подписывает документы о согласии.       Но вместо этого он лишь накрыл ладонь Бруно своей и произнёс привычное: — Всё будет хорошо.       Сказал это так уверенно, будто утешал именно его.       И Бруно, кажется, поверил.       А вот сам Харнес — уже нет.