Chiaroscuro

Ранее утро. Воздух был прохладным, зябким. По коже пробегали мурашки, особенно после легкого ветерка, что так и норовил забраться под футболку. Стараясь удерживать равновесие, так как эта стремянка пережила всех, кого только можно, я протянул руку, пальцами ухватившись за спелый плод. Персик сладкий, с кислинкой, душистый, с нежной, умеренно волокнистой мякотью, сочный настолько, что брызнувший сок пробежал по подбородку, вниз по шее и оставил след на одежде. Выспаться у меня не получалось уже около двух недель. Я подрывался ни свет ни заря и, стараясь не разбудить всех на вилле, пробирался на веранду. Попивая кофе, ел сезонные фрукты, которых можно было нарвать, сколько душе угодно. Нет. На самом деле, всё было не так. Мельком глянув на деревья и ступив вниз на ступеньку лестницы, я чуть не полетел носом вниз, но благо каким-то чудом спасла координация, которой отродясь у меня не было. Взгляд снова зацепился за рубашку, натянутую на широких плечах, расстёгнутую на пару верхних пуговиц. Осторожно сделав вдох, я отвернулся и спустился с этой треклятой стремянки. Не удержался и снова вернул взгляд. Он что-то активно искал в своих записях одной рукой, а другой держал хрупкую, почти прозрачную фарфоровую маленькую чашку, попивая свой противный, крепкий американо, и даже с такого расстояния были заметны выступающие на его руках вены. Этим утром он был омерзительно прекрасен: точёный профиль, идеально уложенные волосы, напряжённая складка меж бровей… Я вернулся на балкон, разложил кисти, порвал один из старых набросков и зафиксировал мольберт. С приездом в это место у меня появилось вдохновение — по понятным причинам — и, набравшись смелости, я снова начал рисовать. Графика у меня всегда страдала, но вот живопись… Временами именно в ней я находил отдушину. Доев персик и кинув косточку в мусорку, которая находилась на другом конце веранды, я продолжил работу. Муза приходила редко, но метко. В такие моменты важно было собраться и перенести свои мысли на холст. В этот раз всё было довольно просто. В голове была собрана примерная композиция, и я накидал её, сильно не стараясь, чтобы линии вышли ровные. Как изобразить это душераздирающее ощущение зарождающейся влюблённости? Размазанный, нечеткий силуэт, обрамленный в нежно-голубое свечение, заносит меч над обнажённым молодым парнем, направляя острие лезвия ровно в грудную клетку. Обнажённое тело поражено лежит на мраморном полу, безвольная рука держит надкусанный персик, словно Ева, вкусившая запретный плод. Погрузившись в мысли, я снова потерялся во времени, растворился в чувствах и совсем забыл, что maman просила спуститься к завтраку пораньше, чтобы помочь с сервировкой. Сделав последний мазок акрилом, поболтал кисть в грязно-серой воде и, потянувшись, прохрустел задеревеневшей от скрюченного положения спиной. Взяв кружку, я сделал глоток уже холодного кофе, но поморщился, осознав, что снова перепутал его с водой для краски. — Фу, блин, — отвратительно. Подозреваю, что у меня уже образовалась привычка пить воду из-под красок. Отрешённо, по крайней мере, стараясь, я пробежался взглядом по балкону соседнего здания и, не увидев его там, набрал в лёгкие воздух и медленно выдохнул. Нужно спускаться. Сполоснув руки и сменив грязную футболку на лёгкую рубашку, я быстро сбежал по лестнице, чуть не слетев с неё, и прошёл на веранду, где уже был накрыт стол. С неё открывался захватывающий дух вид: волнистые линии горных хребтов, окутанные лёгкой утренней дымкой. Внизу простиралась водная гладь озера — глубокая, сине-бирюзовая, отражающая первые лучи солнца. Берега утопали в зелени кипарисов, оливковых рощ и виноградников, спускающихся террасами к воде. Лёгкий бриз доносил свежий аромат хвои и влажной земли, пропитанной ночной прохладой. Все завтракали. — Гарри решил почтить нас своим присутствием? Чудно, — усмешка коснулась его губ. Он посмотрел мне в глаза и склонил голову в знак приветствия. Я вежливо (нервно, смущённо, измученно) улыбнулся. — И вам доброго утра. Maman, papa, — я приветственно клюнул маму в щёку и, пройдя к своему месту за столом, сжал отцовское плечо. — Выспался? — Да, я спал как убитый! — накладывая салат, я понял, насколько был голоден. На какое-то время мы замолчали. — Но ты рано встал, я заметил твою бурную деятельность… Ты рисуешь? Джеймс и Лили ещё не рассказывали об этом твоём хобби. Я не мог на него смотреть. Всё в нём было таким идеальным, казалось, что он мираж, словно пришёл и сел за этот стол из самого чудесного и сладкого сна. Почему меня одолевало такое ощущение, будто я искал его всё это время — ночью, гуляя у старых домов в заброшенной части города Б., в мечтах, где-то там, далеко меж звёзд, в каплях росы на листьях винограда, на страницах книг, в сокровенных смыслах величайших картин? — Да, Гарри закончил художественную школу, но рисует только изредка. Признаюсь, его редкие картины всегда поражают до глубины души! — Спасибо за такую высокую оценку, papa, — я ничуть не смутился, ведь в каждом из своих хобби старался быть профи и знал, что картины писать у меня получается неплохо. В его тёмно-серых глазах я заметил проблеск любопытства. — На самом деле, я удивлён. Покажешь свою картину, как закончишь? — не знаю почему, но каждое его слово для меня звучало резко и промозгло, а пронзительный взгляд заставлял сжать крепче салфетку, о которую я вытирал руки. Все посмотрели на меня. Maman пригубила белое вино, вопросительно склонив голову. Papa сверкнул стёклами очков в прямоугольной оправе. А мой личный кошмар (или мираж?) тем временем поднёс вилку ко рту и со всей возможной элегантностью сомкнул губы. — Возможно. Единственное слово, которое получилось выдавить из себя. Не все картины я показывал — некоторые так и оставались у меня в комнате, не представленные взору моих друзей, родственников или кого-либо ещё. Эта работа… скорее всего, могла получиться очень личной, слишком раскрывающей меня перед ними, и показать её было бы сродни признанию в совершённом преступлении. После завтрака я вернулся в свою комнату, убрал рабочее место и решил покататься на мотоцикле, пока удушливая жара не разогреет сиденье до сорока пяти градусов. Катался я по городу Б. около полутора часов. В июне на севере Италии, к десяти утра солнце уже начинало нещадно припекать, но я раз за разом возвращался к своим запутанным мыслям и, пытаясь перестать взращивать ненужные сейчас чувства, начал понимать, что мой воспалённый мозг и глупое сердце не хотели прекращать эту пытку. Пролетая по извилистым улочкам, я сбился с пути и только к одиннадцати понял, что давно пора возвращаться.  Тогда я ещё не знал, во что это выльется. Я был глуп и наивен, не понимая, что скрывается под его холодом.