Chiaroscuro

Мы продолжали стоять, слушая тишину и ровное дыхание друг друга. Я ощущал дрожь, то ли из-за прохлады, то ли из-за эмоций, вызванных этим диалогом.  Что мне сказать дальше? Какие слова я должен сказать?  Я не знал. Поэтому молчал. И он молчал.  Дотлевшую сигарету я небрежно отправил прямо в воду. — Гарри, так нельзя делать, — он сказал это с легкой иронией, и так же, как я, запустил свой бычок в свободное плавание.  — Может, купим бутылку рома в магазине и посидим где-то? — спросил я охрипшим голосом.  — Мне нравится эта идея. Но в следующий раз мы пойдем в одно из моих любимых заведений, чтобы ты оценил реально хороший, дорогой ром.  Я повернулся к нему, и заметил особенную, нежную улыбку, которая нечасто касалась его губ. Мне было приятно, что в этот раз она адресована мне.  — Хорошо.  — Тут недалеко вроде был магазин, — продолжил он, не глядя на меня, и мы пошли вниз, выходя на дорогу, где все еще работали клубы, из которых была слышна громкая музыка.  Несколько раз наши плечи почти касались, но мы будто интуитивно сохраняли расстояние. Вдвоем понимали: любое случайное прикосновение может стать слишком реальным. Небольшой магазинчик показался за поворотом, между старыми зданиями. Нас встретил мягкий свет ламп, колокольчик на входе, и дремлющий за прилавком старик, который даже не удивился, увидев нас в этот час. — Какой берем? — шепнул Том, склонившись к бутылкам. — Любой, только не приторный. — Я криво ухмыльнулся. — И без кокоса, умоляю. Пока Том разговаривал с продавцом, советуясь, что лучше взять, я старался впитать в себя каждую деталь. То, как он жестикулирует, то, как работает его мимика: как он щурится, как поглядывает на меня с легкой улыбкой. То, как придирчиво осматривает наш к удивлению большой ассортимент.  Постепенно образ, который жил у меня в голове, начал рассыпаться на мельчайшие песчинки. Словно все это время смотрел на солнце с земли, греясь в его лучах лишь временами, когда его не закрывали грозовые тучи, или серые облака, а сейчас, оказавшись к нему очень-очень близко, осознал, что на самом деле это совсем не солнце. Не путеводная звезда. Что Том не бог в конце концов. Да, я все же мог сравнивать его с ним, но теперь я явно видел, видел своими глазами, что он такой же человек как и, я.  Сделав выбор, мы прошли ещё немного вперед, потом снова свернули к реке, спустились по старой лестнице с облупившимися перилами. И оказались внизу, у низкого каменного выступа прямо у воды. Сели на холодные камни спиной к старой стене, между ржавых перил. Бутылка рома переходила из рук в руки, и с каждым глотком тепло все больше окутывало тело. — Ты думаешь… — я теребил подвеску у себя на шее, — что травма — это не шрам, а какая-то подлинная часть личности. Что без неё я был бы кем-то другим. Но может, все же лучше, чем сейчас? Меня раздражает то, что из-за этого дерьма я не могу быть открытым ко всем, это здорово усложняет жизнь на самом деле.  Том задумчиво вытянул ноги, закрыл глаза. — Знаешь… — он чуть кивнул. — Иногда мне кажется, что самые интересные люди — это те, кого что-то сломало. Или почти сломало. Но лучше быть нетравмированным, конечно.  Он замолчал. — Только вот не все знают, как выйти из травмы, да и не все хотят. Да, некоторые делают из своих проблем «острое лезвие», постоянно раня всех подряд. Или закрываются, не знаю… А некоторые вот пишут музыку, посвящают себя искусству или погрязают в работе.  Я смотрел на него. На его профиль в свете фонаря. Ветер трепал ворот рубашки, и я остро почувствовал, как странно, и страшно, становиться ближе. По-настоящему ближе. Не в телесном смысле. А вот в этом, когда начинаешь понимать другого человека. Видеть его.  — А я? — шутливо спросил. — Как ты думаешь, что я сделал из своей травмы? Он открыл глаза, посмотрел прямо. — Ты? Может ты сделал живопись? Честно, я ж без понятия, могу только гадать, — хмыкнув, он непринужденно придвинулся ближе, так, чтобы наши бёдра касались друг друга.  — Да, возможно, но ты не видел моих картин.  — Согласен, и я все еще хочу на них посмотреть.  Я неопределенно кивнул. Поднес бутылку к губам. Горло обожгло, но на этот раз я даже не поморщился. Мы говорили ещё о чём-то неважном (или очень-очень важном). О том, как моя преподавательница учила меня играть на рояле, и про то, что теперь каждый раз, когда к нам приезжают гости, maman просит сыграть для всех. Он в ответ рассказывал истории из своего детства. И именно тогда, полностью погрузившись в эту зыбкую невесомость между смехом и тихим диалогом, я сделал глупость. Или, может быть, наоборот — что-то действительно честное. Я придвинулся к Тому еще ближе, буквально втиснулся в него, и в каком-то порыве, не пьяном, а скорее трезво-безрассудном, потянулся губами к его.  Я не планировал. Я не думал. Просто… Но он, чуть приподняв бровь, повернул голову в сторону, словно хотел что-то сказать. И в итоге я уткнулся ему прямо в шею. Неловко рассмеялся.  — Прости, — отстранился, прижимая пальцы к глазам.  — Всё в порядке, — сказал он с улыбкой.  Смех вырвался сам собой. Он разряжал неловкость, которую чувствовал наверное только я.  — Эй, иди сюда.  Это было сказано почти шепотом, но достаточно ясно, чтобы я услышал. Склонился ближе. Осторожно, будто пробирался сквозь прозрачное пространство, полное хрупкости. Уткнулся в его шею. Там пахло чем-то тёплым и чуть пряным, может, остатком того самого одеколона, может, июльским воздухом, впитавшимся в кожу. Он не шелохнулся. Только мягко опустил подбородок на макушку, вдохнул и прошептал: — У тебя вкусно пахнут волосы. Это был флирт? Возможно. Но мне показалось, что он просто сказал вслух то, что просто заметил. Как факт. Он произнес эту фразу так же, как если бы говорил: идёт дождь или вода тёплая. Но я замер. Фраза застряла в голове. Проигралась, словно заевшая кассета один раз. Потом ещё, фиксируя в памяти этот момент: тепло чужого дыхания у виска, чужой голос. У тебя вкусно пахнут волосы. Мы сидели рядом. Снова молча. Где-то вдалеке чирикала птица.  Может быть, именно так и выглядит по-настоящему честная близость: когда никто не торопится. Когда можно находиться рядом, не требуя ничего и просто — быть. — У тебя всё ещё вкусно пахнут волосы. Я улыбнулся. — А у тебя... — начал я, но не знал, зачем вообще открыл рот, мыслей же никаких не было.  Он ждал. — …у тебя шея холодная. — Что, правда?  — Да. Но мне нравится.  Он снова втянул носом воздух. — Ты похож на человека, который в перспективе может разбить мне сердце, — его хриплый голос пустил по моей спине не что иное, как ток, так, что дёрнуло. Это было стыдно, но ничего нельзя было поделать с такой яростной реакцией тела. Я сглотнул. — Это комплимент? — Не уверен. Может и да, — Он улыбался. Я чувствовал, как слегка двигаются мышцы его щёки, когда он говорил. — Просто думаю вслух. Мы оба говорили очень тихо. Не потому, что кто-то мог нас услышать — вокруг никого не было. Просто… громкий голос был бы кощунством. Как если бы мы закричали в храме. Это был наш маленький, закрытый мир.  — А ты, — сказал я, не отрываясь от его кожи, — знаешь, какой ты? — Нет. — Голос лёгкий, чуть ироничный. — Расскажи мне. — Ты как что-то опасное, но к чему всё равно тянет. Даже понимая, что лучше бы держаться подальше. Он тихо хмыкнул, и внутри всё сжалось плотным, тянущим ощущением, от которого стало трудно дышать. — Я бы запомнил это описание, — сказал он. — Если бы у меня было свободное место в памяти. — Освободи. Для меня.  Я почувствовал, как он чуть сильнее прижался ко мне. И прошептал: — Окей. Стираю всё к чёртовой матери. С этого момента — только ты. Устроит?  Я прикусил губу, чтобы не засмеяться снова.  Но все же не выдержав, весело что-то промычал ему в шею, не поднимая головы. — Помнишь, ты сказал мне: «Тебе не обязательно молчать, если хочешь что-то спросить». Зачем?  Я приподнял голову, смахнул челку, чтобы посмотреть на реакцию после своих слов. — Гарри, ты постоянно наблюдал за мной. Если уж реально надеялся, что я этого не замечаю, можешь больше не утруждать себя в этом бессмысленном занятии. И мне честно говоря, просто было интересно, чем я вызвал у тебя такой бурный интерес. Вот я и сказал первое что пришло в голову, думал это как-то сподвигнет тебя вступить в диалог, — он снова нежно улыбался, глядя на моё очевидно растерянное выражение лица. — Ахуеть.  — Мммм… Очень красноречиво, Гарри.  — А эти игры, Том, зачем? Почему ты сразу не мог нормально со мной поговорить? Возможностей была уйма, не отнекивайся. Я же чувствовал, что не только один чувствую это напряжение, буквально застывшее между нами, — особо не подбирая слов, я озвучивал все свои мысли по поводу нашего взаимодействия, стараясь выведать по возможности побольше ответов на свои вопросы.  Он глубоко вздохнул. Покачал головой, словно пытаясь перестать смеяться от моей наивности или неосведомленности.  — Неужели ты и правда не понимаешь? Я не знал как к тебе подступиться. Гарри, ты же весь такой закрытый и недоступный. Смотришь на меня будто видишь удава. Как мог, так и контактировал, конечно старался какие-то невербальные намеки дать… С большего выжидал, когда ты начнешь как-то более активно действовать. Думал по мне заметно, что я питаю к тебе интерес.  В голове тут же забилось: Ты это сказал. Ты правда это сказал. Ты вслух это сказал. — И снова ахуеть.  — Да, ты снова очень красноречив…Пойдём, — сказал он после паузы.  Я почувствовал, как Том слегка выпрямился, освобождая плечо.  — Мне кажется, уже достаточно поздно. Я бы мог проводить тебя до места, где вы с друзьями остановились. Фраза прозвучала спокойно, буднично. И от этого особенно странно. Взгляд скользнул вверх, к его лицу.  — Проводить? — переспросил я, не потому что не понял, а потому что хотел выиграть пару секунд. — Да, — кивнул он. — Ты выглядишь уставшим. Уставшим. Не «мне хочется побыть с тобой». Не «останемся ещё». Не «пойдём ко мне». Я усмехнулся.  — Забота или вежливость? —  И то, и другое иногда путают, —ответил он просто. Он поднялся первым, легко, будто и не сидел на холодных камнях. Подал мне руку — жест вежливости, уже не такой интимный. Я секунду смотрел на его ладонь, потом всё-таки принял её. Его пальцы были прохладными. Всё ещё. Мы шли молча. Дистанция вернулась. Музыка из клубов стала громче, город снова напомнил о себе, как будто всё это: река, камни, ром, шёпот — было чем-то временным. — Ты чем-то обеспокоен? Выглядишь снова напряженным, — спросил он, не глядя на меня. — Нет, — соврал я автоматически. Потом выдохнул. — Не знаю. Он чуть улыбнулся, уголком губ. Так… удовлетворённо. — Это честный ответ. Мне нравится.  Мы остановились у поворота. Дальше дорога вела к отелю, где мы остановились с друзьями. Он знал. Конечно, как обычно он уже заранее все знал. — Спасибо, что проводил, — сказал я. — Всегда пожалуйста. Он сделал шаг назад. Достаточно, чтобы разговор можно было счесть закончившимся.  — Спокойной ночи, Гарри. — Спокойной, Том. Он развернулся и ушёл, не оборачиваясь. Шаги растворились в ночном шуме улицы. Я стоял ещё несколько секунд, глядя ему вслед, и только потом понял, что внутри осталось странное чувство после нашей прогулки. Это была не удовлетворённость — не то тёплое послевкусие, которое должно оставаться после признаний, смазанного недопоцелуя в шею или этих странных, почти неуместных объятий. И не обида на то, что всё закончилось так быстро. Это было что-то хуже.  Словно мне дали попробовать нечто по-настоящему вкусное — и аккуратно убрали тарелку, прежде чем я успел наесться. — Боже… — пробормотал я себе под нос. — Он всё ещё играет со мной.