Chiaroscuro

— Я говорю о живописи, — ответил я, нахмурившись. — Конечно. — Не двигайся, — раздражённо пробурчал в ответ. — Я стараюсь. — Недостаточно. Все эти неоднозначные разговоры изрядно сбивали меня с толку. Он усмехнулся. — Зачем ты это делаешь? — Делаю что? — Почему обязательно отвечать вопросом на вопрос? Он чуть наклонил голову, наблюдая за мной внимательнее. — А ты разве так не делаешь? Я прищурился. — И мы долго будем вот так… вопросы друг другу задавать?  — Всё зависит от тебя, — спокойно ответил он. — Так что? — Что? — Что? Я не выдержал. Сначала вырвался короткий смешок на выдохе, едва слышный. Потом ещё один. И вдруг я понял, что держаться больше не получается. Смех накрыл меня неожиданно, как волна, и я позволил себе свободно рассмеяться. — Ты невозможный, — сказал я, пытаясь сосредоточиться и перестать потакать его манипуляциям. — Мне такое говорили как-то раз, — с нежной улыбкой отозвался он. Я поднял на него взгляд. Он смотрел на меня — с тем самым вниманием, от которого снова стало сложнее дышать. Смех постепенно стих, оставляя после себя странную лёгкость и какое-то ещё чувство, менее определённое, но всё более ощутимое. Я сделал вдох, снова опуская карандаш на бумагу. — Всё. Сиди спокойно. — Теперь я боюсь двигаться. — Правильно делаешь. Он театрально закатил глаза, но всё же замер. Несколько минут я действительно рисовал — сосредоточенно, честно. Линии ложились легче, чем раньше. Я ловил угол света, напряжение в его плечах, то, как он держит голову — слегка задрав подбородок. Потом поймал себя на том, что прекратил «чирикать» на бумаге и пристально вглядывался в черты его лица, нервно постукивая карандашом по краю листа. — Ты перестал рисовать, — сказал он негромко. Я не ответил. Иногда наступает точка невозврата. Сердце уходит в пятки — резко, неожиданно. Это чувство приходит раньше мысли, и уже не оставляет выбора. Наверное, его можно сравнить со взрывом сверхновой, с созданием жизни или со смертью. Все события ведут к этому ощущению, но оно оформляется во что-то конкретное внезапно. Я хочу его. Я хочу его сейчас. Мне нужно почувствовать его рядом.  Мой разум отделяется от тела, и я словно со стороны наблюдаю за тем, как откладываю набросок его портрета и медленно… Хотя, возможно, мне только кажется, что медленно,подхожу к нему.  — Том.  Мой голос дрожит. Я с ужасом замечаю высокие интонации, которые не могу проконтролировать. — Гарри.  Зря он это говорит. Зря. Очень зря.  От хриплых, низких нот его омерзительно прекрасного тембра по позвоночнику пробегает табун мурашек.  Господи, дай мне хоть немного выдержки. — Том, пожалуйста, помоги мне.  — С чем, милый? — он хитро щурится, насмехаясь надо мной.  — Том.  Улыбаясь, этот мерзавец опускает взгляд вниз, удивленно хмурится… А потом я наблюдаю резкую смену эмоции — с спокойно-насмешливой на яростно взбудораженную. Это так неожиданно, что на секунду я просто замираю. — Ты мне позволишь? — я чувствую, как его ладонь нежно скользит по моему торсу, слегка цепляя лёгкую хлопковую рубашку. — Всё, что захочешь, только сделай с этим что-нибудь. Кажется, мы оба прекрасно понимаем, о чем я прошу. — Боже, — он шепчет на выдохе, утыкаясь мне в живот. Я задираю голову вверх и пытаюсь сдержать скулеж, потому что напряжение, всё более активно собирающееся внизу живота, становится настолько интенсивным, что пальцы на ногах поджимаются. — Ммм, — я плотно сжимаю губы, но это не помогает, а даже ухудшает ситуацию, и мое жалобное мычание громко вырывается из груди.  — Гарри, я так долго этого хотел, — произнося эти слова Том задирает одежду и нежными поцелуями скользит вверх по моему животу, к груди.  — Пожалуйста…  Он снимает с меня рубашку, берет за талию и бесцеремонно усаживает к себе на колени.  От одного только осознания происходящего я хочу спрятать лицо у него на плече. Будь это кто другой, безусловно мне было бы глубоко все равно, я бы без раздумий набросился на партнера. Но с ним, именно в этот момент, я чувствую лишь желание, чтобы обо мне позаботились.  — Том, пожалуйста, я хочу тебя.  —  Гарри, я знаю. Его ладони скользят вниз, аккуратно стягивают с меня легкие шорты, и цепляют резинку белья.  Я ощущаю жар, расползающийся по всему телу, и беспомощно трепыхаюсь в его руках.  Боже, что мы творим.  — Том, я прошу, не играй со мной.  — Tesoro, sono pazzo di te… — я сглатываю слюну, и трясущимися руками, поднимаю его лицо от своего живота. Он смотрит мне в глаза, и я вижу в его взгляде на меня ошеломленное удовлетворение.  — Тогда возьми меня…  — Все, что пожелаешь, caro mio.  Том смотрит на меня несколько долгих секунд, будто пытается убедиться, что правильно понимает происходящее. Мне вдруг становится страшно. Не от него. От самого себя. От того, как легко оказалось переступить черту, которую ещё утром я считал непреодолимой. Комната будто становится меньше… Всё вокруг кажется каким-то далёким и неважным. Сейчас есть только мы. Том осторожно касается моей щеки. Совсем легко. И от этого простого прикосновения сердце бьется ещё сильнее. Я закрываю глаза на мгновение. Странно, но именно сейчас мне спокойно. Не потому что исчезли сомнения. Просто впервые за долгое время мне не хочется от них убегать. Когда я снова открываю глаза, улыбается — будто тоже слишком долго ждал этого момента. За окном шелестят апельсиновые деревья. Где-то в саду поет птица. Жизнь продолжает идти своим чередом. А мне кажется, что мир только что сместился на несколько градусов и уже никогда не станет прежним. Он обхватывает своей ладонью мой член.  И я погружаюсь в вакуум. В ушах стоит гул. Мне хватает пары движений и я постыдно кончаю, прямо на него.  — Piccolo, я, наверное, тебя измучил, вот ты и продержался так недолго.  — Ммм, — находясь в прострации, я могу только что-то неразборчиво промычать в ответ, уткнувшись ему в шею носом.  Его пальцы путаются в моих волосах, и я ласково наклоняю голову, давая больший доступ, чтобы почувствовать нежные поглаживания.  — Ты редкостный мерзавец. Том Реддл.