Американо против карамельного макиато

***

Юнги сидел за своим столом в опенспейсе и заканчивал последний макет. Ведь до окончания контракта оставалось всего три дня. Он не просто заканчивал, а вылизывал до блеска каждую линию, каждый пиксель, каждую микроскопическую тень под кошачьими ушами нарисованного альфы. Это был уже не просто проект, это было прощание. И, как всякое прощание, оно требовало идеальности. Той самой идеальности, которую он вкладывал во всё, что делал для этой компании, и которую теперь собирался оставить после себя как последний подарок. Его рука скользила по планшету размеренно и точно. Стилус мягко постукивал по экрану, оставляя за собой тонкие, выверенные линии. Персонаж на экране тот самый альфа с гипертрофированно накачанными мышцами и крошечной головой, который когда-то заставил Чонгука впервые за долгое время улыбнуться, смотрел на Юнги с выражением вечной растерянности. Юнги дорисовывал ему кошачьи уши последний штрих, последнюю деталь, которая делала картинку живой. Уши получались на удивление реалистичными: пушистыми, с розовыми внутренними раковинами, чуть прижатыми, как у кота, который только что проснулся и ещё не решил, хочет ли он общаться с миром. В наушниках гремел Бетховен с басами — Симфония № 7, вторая часть, та самая, которую он включал в свой первый рабочий день в Jeon Tech Co. За окном моросил мелкий октябрьский дождь. Не тот ливень, что заставляет прохожих бежать под козырьки и прятаться в подъездах, а тихая, монотонная морось, которая, казалось, шла уже целую вечность и собиралась идти ещё столько же. Капли барабанили по панорамному стеклу, оставляя на нём извилистые дорожки, и город за окном, небоскрёбы Каннама, далёкие горы на горизонте, серебристая лента Хангана тонул в серой дымке, теряя свои очертания. Огни рекламных щитов пробивались сквозь пелену красные, синие, жёлтые, но казались размытыми, словно нарисованными акварелью на мокрой бумаге. В опенспейсе было тихо, та особенная, сосредоточенная тишина, которая бывает перед сдачей большого проекта. Никто не бегал, не проливал кофе, не обсуждал вчерашнюю дораму. Даже стажёрка, которая обычно служила главным источником шума и хаоса, сегодня сидела как мышь, уткнувшись в монитор и только изредка поправляя очки, сползавшие на нос. Её кружка с кофе стояла на безопасном расстоянии от клавиатуры, результат долгих тренировок и нескольких испорченных устройств. Программист Ким, который теперь носил футболку «Я знаю Agust D лично» и пришёл вовремя, что само по себе было чудом, печатал с такой скоростью, что клавиши сливались в один непрерывный стук. Госпожа Ли, сидевшая в бухгалтерии за стеклянной перегородкой, сверяла отчёты, её пальцы порхали над калькулятором с той особой грацией, которая бывает только у людей, способных умножать шестизначные числа в уме. Чжиён на ресепшене просматривала списки, сегодня без обычного энтузиазма, просто механически отмечая галочки. Юнги отложил стилус, потянулся так, что хрустнули позвонки все до единого, от поясницы до шеи, и потёр затёкшее плечо. Он просидел в одной позе три часа, и теперь тело напоминало о себе тупой болью. Ему нужен был кофе. Вернее, карамельный макиато. Вернее, ему нужен был Чонгук — его ровный голос, его привычка молча подавать нужную вещь именно в тот момент, когда она нужна, его редкие, драгоценные улыбки, которые Юнги коллекционировал, как редкие марки. Но Чонгук с утра был на каких-то встречах и уже два часа не выходил из своего кабинета. Юнги знал, что это нормально для генерального директора, особенно когда проект на финишной прямой, но сегодня это почему-то ощущалось неправильно. Будто воздух в офисе стал плотнее, и каждый вдох давался чуть тяжелее обычного. Он встал и направился в лаунж-зону, где стояла кофемашина с тем самым карамельным сиропом, который Чонгук купил специально для него, хотя ни разу в этом не признался. Юнги узнал об этом случайно, увидел чек в мусорной корзине в кабинете Чонгука, когда зашёл туда в поисках скотча. Чек был датирован днём после их первой встречи. Юнги тогда ничего не сказал, просто улыбнулся и записал это в список. Кажется, это был пункт два с половиной: «Купил сироп. Тайно. Думал, что я не узнаю». Но в этих пунктах уже можно уже было запутаться, насколько сильно альфа изменился, за все это время, поэтому остальное он уже не записывал, а запоминал. Путь в лаунж-зону лежал мимо лестницы, ведущей на тридцать пятый этаж, туда, где находились кабинеты высшего руководства и конференц-зал для заседаний совета директоров. Юнги проходил мимо этой лестницы каждый день и никогда не обращал на неё внимания , обычная пожарная лестница с серыми ступенями и табличкой «Выход». Но сегодня, поравнявшись с ней, он услышал голоса. Не громкие. Приглушённые. Доносившиеся откуда-то сверху, видимо, с лестничной площадки между этажами. Два голоса. Один — сухой, скрипучий, с той особенной интонацией, которая бывает только у людей, привыкших считать чужие деньги и находить в этом удовольствие. Второй — более низкий и спокойный, но от этого не менее опасный, так говорит человек, который никогда не повышает голоса, потому что знает его и так услышат. Юнги замер, внутри сработал древний инстинкт самосохранения, выработанный годами фриланса и недоверия к корпорациям, приказал ему остановиться. Он прижался спиной к холодной стене и затаил дыхание, сам не понимая, зачем. Может быть, потому что тон этих голосов не предвещал ничего хорошего. Может быть, потому что его имя, произнесённое в тишине пустого коридора, прозвучало как предвестие беды. — ...контракт заканчивается через три дня. Это наш последний шанс, — говорил первый голос, и Юнги узнал его. Альфа Кан Дохён, финансист совета директоров, человек, который смотрел на него как на статью расходов с первого дня. — Если мы не уберём его сейчас, Чонгук продлит контракт, и тогда мы потеряем рычаг давления. Ты же понимаешь, что это значит. — Понимаю, — ответил второй голос. О Сокчин, бывший военный. Спокойный, как удав. — А что с инцидентом? Видео с дракой — оно всё ещё в сети? На нём можно сыграть? — Идеальный повод. Омега, художник без опыта, публичная драка с амбассадором компании в людном месте. Всё заснято на видео. Репутационный ущерб налицо. Добавь сюда слухи об их отношениях с Чонгуком, и картина готова. У нас есть свидетели, которые подтвердят, что они состоят в связи. А ты знаешь устав компании, романтические отношения между руководителем и подчинённым запрещены. Это прямое нарушение корпоративной этики. Мы выносим вопрос на совет, ставим ультиматум, либо художник уходит, либо Чонгук теряет пост. В любом случае мы выигрываем. — Думаешь, он согласится? — У него не будет выбора. Он либо пожертвует художником и тогда мы получим моральную победу, генеральный директор, который предал своего человека ради должности, теряет уважение команды. Либо он пожертвует должностью и тогда мы получим его пост. В любом случае мы выигрываем. Мы давно хотели его сместить, Сокчин. Ты знаешь это не хуже меня. Он слишком независим. Слишком молод. Слишком... себе на уме. Его отец уже не у дел, а он ведёт себя так, будто компания принадлежит ему по праву рождения. — Она и принадлежит ему по праву рождения, — заметил О Сокчин, и в его голосе промелькнуло что-то похожее на уважение. — Он наследник. — Наследник, который ни разу не доказал, что достоин этого наследства, — отрезал Кан Дохён. — Всё, чего он добился, он добился благодаря нам. Благодаря совету. Благодаря инвестициям. А он отвечает нам чёрной неблагодарностью, нанимает каких-то фрилансеров с улицы, позволяет им нарушать дисциплину, а теперь ещё и крутит с ними романы. Это ненормально. Это нужно прекратить. Сегодня, в три часа. Ты со мной? Пауза. Долгая. Такая долгая, что Юнги успел досчитать до десяти, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — Я с тобой, — ответил наконец О Сокчин. — Но будь осторожен. Чонгук не дурак. Он будет защищаться. — Пусть защищается. У нас есть факты. Шаги. Дверь наверху открылась и закрылась с глухим стуком. Голоса стихли. Юнги остался стоять, прижавшись спиной к стене, и чувствовал, как холод бетона проникает сквозь его зелёный кардиган. Его руки, всё ещё сжимавшие кружку, дрожали мелко, противно, как будто он замёрз, хотя в офисе было тепло. Он опустил взгляд на свои руки на которых когда-то были сбиты костяшки после драки с Тэхеном, а теперь не осталось и следа. Чонгук поцеловал эти пальцы у костра. Медленно, почти благоговейно, словно они были чем-то драгоценным. «Они хотят убрать не меня, — подумал Юнги, и эта мысль обожгла его изнутри. — Они хотят убрать Чонгука. А я — всего лишь повод. Инструмент, разменная монета в игре, которую я даже не знал, что идёт». Ему было не страшно за себя. Ему было страшно за Чонгука. За человека, который съел пончик в закрытом кабинете и думал, что никто не видит. И при этом держался за ручку над дверью так, что побелели костяшки. За человека, который сказал «ты мне нужен» и поцеловал его у костра. За человека, который сегодня утром варил ему кофе в своём кабинете молча, без слов, просто потому что теперь это было частью его утреннего распорядка. Юнги, который всегда плыл по течению, который никогда не держался за место, который уходил отовсюду, где становилось слишком тесно или слишком душно, он вдруг понял, что не хочет уходить. Не хочет, чтобы Чонгук терял всё из-за него. Не хочет быть причиной, по которой рушится жизнь человека, которого он успел полюбить. Он отлепился от стены и на негнущихся ногах вернулся к своему столу. Его кофе так и остался недопитым. Он поставил кружку на стол, сел в кресло и уставился в монитор, где нарисованный альфа с кошачьими ушами смотрел на него с выражением вечной растерянности. Он быстро вытащил телефон из кармана джинс, и нашел номер отца Чонгука и долго не думая нажал на вызов.

***

Тэхен сидел в студии одного из крупнейших утренних шоу страны. Это была та самая студия, куда его приглашали уже трижды за последний месяц, после выхода рекламной кампании, после драки, после запуска благотворительного мерча, который разлетелся за три дня. Но сегодня он пришёл не ради рекламы. Он пришёл, потому что устал прятаться. Потому что ему надоели слухи. Потому что он хотел, чтобы весь мир — знал, кого он любит. Студия сияла безупречной белизной стен и холодным светом софитов. Огромные панели, обитые звукопоглощающим материалом, делали воздух каким-то неестественно глухим, а каждый звук, шаги ассистентов, шорох одежды, щелчки камер, доносился до ушей слегка приглушённым, словно через подушку. Пахло лаком для волос, пудрой и тем особым, ни с чем не сравнимым запахом телевизионных студий, смесью нагретой аппаратуры и свежевыглаженной одежды. Где-то в углу гримёр поправлял пудру на лице ведущей, и её кожа сияла ровным матовым блеском. На Тэхене был элегантный тёмно-синий костюм, идеально сидящий по фигуре, который он выбрал сегодня утром после сорока минут мучительных сомнений. Белая рубашка с расстёгнутым воротом открывала ключицы. Сегодня он становился человеком, которому нечего скрывать. Ведущий — молодой омега по имени Сондже, с профессиональной улыбкой, которая не сходила с его лица ни на секунду, и цепким взглядом журналиста, умеющего задавать неудобные вопросы, он поправил микрофон на лацкане своего пиджака и повернулся к камере. Его голос зазвучал ровно и уверенно, как у человека, который провёл в эфире не одну тысячу часов. — У нас в гостях Ким Тэхен — актёр, амбассадор Jeon Tech Co. и, как мы теперь знаем, автор самого громкого благотворительного мерча этой осени. Тэхен, спасибо, что пришли к нам сегодня. Мы знаем, как вы заняты в последнее время. — Спасибо за приглашение, — ответил он, и его голос — низкий, с той самой хрипотцой, от которой его поклонники падали в обморок, — прозвучал спокойно и уверенно. Он сидел в гостевом кресле, закинув ногу на ногу, и его поза излучала ту самую расслабленную грацию, которую он оттачивал годами. Но внутри него всё дрожало. Не от страха — от предвкушения. Как перед выходом на сцену. — Мы не можем не спросить о том самом видео, — продолжил Сондже, и его улыбка стала чуть более острой. — Драка в кофейне «DAL.komm» с художником Agust D. Видео набрало почти три миллиона просмотров. Как вы это прокомментируете сейчас, спустя почти месяц? Что на самом деле произошло в тот день? Тэхен улыбнулся, не дежурной улыбкой, которую он дарил камерам на красных дорожках, а той самой, мягкой и открытой, которую видел только Хосок, а теперь увидит вся страна. Он наклонился чуть вперёд, и свет софитов упал на его лицо, делая скулы острее, а глаза — глубже. — Это было недоразумение, — сказал он, и каждое слово прозвучало отчётливо, как удар колокола. — Я приревновал своего партнёра к Agust D. Я увидел их вместе в кофейне, и мне показалось, что они обсуждают что-то личное. Я ошибся. Agust D — на самом деле его зовут Мин Юнги, и он гениальный художник, просто помогал моему партнёру с идеей для нашего свидания. Я не знал этого, когда вошёл в кофейню. Я повёл себя импульсивно. Мы давно всё уладили, и теперь Agust D — один из моих ближайших друзей. Я доверяю ему. И, кстати, именно он придумал дизайн мерча, который вы упомянули, он нарисовал его на салфетке, прямо в той самой кофейне. — Тэхен не перестает улыбаться. Сондже подался вперёд, и его глаза профессионально-дружелюбные весь эфир, вдруг загорелись настоящим, живым любопытством. Он почувствовал сенсацию, как акула чует кровь в воде. — Вашего партнёра? — переспросил он, и его голос чуть дрогнул от волнения. — Вы имеете в виду Чон Хосока, исполнительного директора Jeon Tech Co.? Тэхен выдержал паузу. Он смотрел прямо в камеру, и его лицо было спокойным и открытым. Где-то в студии замерли ассистенты. Оператор, стоявший за камерой, опустил руку и уставился на Тэхена. Гримёр застыл с кисточкой в воздухе. — Да, — сказал Тэхен, и это короткое слово упало в тишину, как камень в воду. — Чон Хосок — мой молодой человек, а в будущем мой муж. В студии повисла абсолютная тишина, та самая, которая бывает за секунду до того, как оркестр грянет туш. Сондже моргнул, его профессиональная улыбка на мгновение исчезла, сменившись искренним изумлением, и тут же вернулась, но теперь она была настоящей. Ассистенты переглянулись. Где-то в углу кто-то ахнул. Интервью закончилось через пятнадцать минут. Сондже ещё долго задавал вопросы — о планах на будущее, о том, как отреагировали коллеги, о том, где и когда будет свадьба, — и Тэхен отвечал на них с той же спокойной, открытой улыбкой. А когда камеры выключились и софиты погасли, он откинулся на спинку кресла, выдохнул и достал телефон. «Я сделал это, — написал он Хосоку. — Теперь все знают. Надеюсь, ты готов к славе». Ответ пришёл через минуту «Я всегда готов. Но ты всё равно невозможен». Тэхен улыбнулся и убрал телефон в карман. Где-то глубоко внутри он знал, что поступил правильно. Не только для себя, но для всех остальных. Потому что правда, сказанная открыто, — это оружие, против которого бессильны любые интриги.

***

Чонгук шёл по коридору тридцать пятого этажа, и каждый его шаг отдавался в тишине гулким эхом. Этот коридор был длиннее, чем обычно, или ему просто так казалось. Стены, отделанные тёмным деревом, смотрели на него с молчаливым укором. На них висели портреты основателей компании. Старые, выцветшие фотографии в тяжёлых рамах, на которых были запечатлены люди, построившие Jeon Tech Co. с нуля. Его отец был на одной из них — молодой, с горящими глазами и амбициозной улыбкой. Чонгук остановился на секунду, глядя на эту фотографию, испытывая уважение и любовь к отцу. Он знал, что его ждёт. Когда утром, Кан Дохён прислал официальный запрос с пометкой «конфиденциально» и требованием явиться без сопровождения. Они давно хотели его сместить, он чувствовал это уже несколько месяцев, с тех пор как отказался от их «советов» по сокращению штата и пошёл своим путём. Совет директоров, эти четверо стариков, которые знали его с детства, которые работали с его отцом, которые когда-то называли его «подающим надежды юношей», — они никогда не принимали его до конца. Для них он всегда был «сыном Чон Хёнсу», мальчиком, который получил компанию по наследству, а не заслужил. И теперь у них появился повод. Чонгук толкнул дверь и прошел внутрь. В конференц-зале его уже ждали. Четверо мужчин за длинным столом из тёмного дерева, который отражал свет потолочных ламп матовым блеском. Кожаные кресла с высокими спинками, казалось, поглощали любой звук, делая тишину ещё более гнетущей. В центре стола стояла ваза с белыми орхидеями — теми самыми, которые Чонгук подарил папе после их примирения. Минхо, растрогавшись, заказал доставку свежих цветов в офис каждую неделю, и теперь орхидеи стояли в зале заседаний как молчаливое напоминание о том, что семья — это важно. Пак Чольсу сидел во главе стола — грозный пожилой альфа с седыми усами и тяжёлым взглядом из-под кустистых бровей. Он был старейшим членом совета и когда-то учил Чонгука играть в шахматы. Сегодня он смотрел на него с выражением, которое Чонгук не мог до конца разгадать, — не враждебно, но и не дружелюбно. Скорее, оценивающе. Как смотрят на фигуру, которая только что сделала неожиданный ход. Кан Дохён сидел справа от него — сухой, желчный бета с бегающими глазами и привычкой постукивать пальцами по столу. Этот звук — тук-тук-тук, размеренный, как метроном, — раздражал всех, кто когда-либо сидел с ним в одной комнате, но сам он, казалось, не замечал этого. Сегодня его пальцы стучали быстрее обычного, выдавая нервное возбуждение. Он выглядел как человек, который предвкушает победу и уже мысленно тратит бонус, который получит после неё. О Сокчин — высокий альфа с военной выправкой, которая осталась с ним на всю жизнь после службы, — сидел неподвижно, как статуя. Его руки лежали на столе ладонями вниз, а спина была прямой, как штык. Он говорил редко, но каждое его слово падало как приговор. Чонгук знал, именно Сокчин самый опасный из всех. Потому что он не суетился, не нервничал, не радовался раньше времени, он просто ждал. Ли Мансок — Лысеющий, с привычкой смеяться над собственными шутками и хлопать себя по колену — сегодня не смеялся. Его обычная добродушная улыбка исчезла, сменившись выражением напряжённого ожидания. Даже он, самый безобидный из совета, понимал, что сегодня происходит нечто серьёзное. Чонгук занял место напротив и положил перед собой папку с документами. Его лицо было непроницаемым, та самая маска генерального директора, которую он оттачивал годами. Но внутри него всё кипело. Он думал о Юнги, который сейчас сидел в опенспейсе и, наверное, рисовал свой последний макет. Он думал о том, что должен защитить его, не просто как сотрудника, а как человека, которого любил. Он думал о том, что ни работа, ни должность, ни устав компании не станут для него преградой. Юнги — свободный художник, он плывёт по течению, он не заслуживает того, чтобы его запирали в клетку корпоративных правил. Нельзя забирать у него его особенность, его талант, его дурацкие футболки с единорогами и его веру. — Господин Чон, — начал Пак Чольсу, складывая руки на столе. — Спасибо, что нашли время в вашем плотном графике. Мы собрались, чтобы обсудить вопрос, который касается репутации компании. Инцидент в кофейне «DAL.komm» с участием Мин Юнги, художника, нанятого по вашему личному решению, и Ким Тэхена, амбассадора компании. Вы знакомы с деталями? — Инцидент улажен, — ответил Чонгук, садясь напротив. Его голос прозвучал ровно и спокойно. — Ким Тэхен не имеет претензий к Мин Юнги. Более того, сегодня утром он дал интервью на национальном телевидении, в котором публично заявил о своей дружбе с ним. — Мы видели интервью, — процедил Кан Дохён, и его пальцы так же застучали по столу. — Там он также заявил об отношениях с исполнительным директором, Чон Хосоком. Это дополнительный репутационный риск. — Делает паузу альфа. — Вы понимаете, что теперь любой скандал с их участием будет напрямую ассоциироваться с компанией? — Это их личное дело. — Спокойно отвечает Чон. — Компания не вправе вмешиваться в личную жизнь сотрудников, если она не влияет на их работу. Результаты Хосока говорят сами за себя. Результаты Тэхена тоже — Их личное дело становится делом компании, когда они выносят его в публичное пространство! — Кан Дохён хлопнул ладонью по столу, и звук разнёсся по залу, как выстрел. Ли Мансок вздрогнул. — Но мы собрались не из-за Тэхена. Мы собрались из-за вас, Чонгук. Из-за вашего фаворитизма. Чонгук не шевельнулся. Его лицо осталось непроницаемым. Только пальцы, лежавшие на папке, чуть сжались. — У нас есть свидетели, — продолжил О Сокчин тихим, спокойным голосом, который звучал страшнее любого крика, — которые подтверждают, что вы состоите в романтических отношениях с Мин Юнги. Это прямое нарушение корпоративной этики, Конфликт интересов, вы не можете объективно руководить компанией, если ваш партнёр работает под вашим началом, не можете оценивать его работу, принимать решения о его будущем, подписывать его контракты. Это подрывает доверие к руководству. — Это не мешает мне выполнять свою работу, — ответил Чонгук, и его голос прозвучал всё так же ровно. — Результаты компании говорят сами за себя. Квартальные отчёты у вас на столах. Продажи выросли на семнадцать процентов. Приложение, над которым работал Мин Юнги, получило рейтинг четыре и восемь и два миллиона скачиваний за первые сутки. Если у вас есть претензии к результатам — озвучьте их. Если претензий нет — мы закончили. — Результаты компании — это одно. Её репутация — другое. — О Сокчин подался вперёд, и его глаза, холодные и цепкие, впились в Чонгука. — Вы знаете устав компании. Романтические отношения между руководителем и подчинённым запрещены. Это правило существует не для того, чтобы ограничивать чью-то свободу. Оно существует, чтобы защищать компанию от обвинений. Вы нарушили это правило и мы предлагаем вам выбор. Спустя секунду Сокчин продолжил: — Либо Мин Юнги покидает компанию немедленно или вы уходите с поста генерального директора. В зале повисла тишина — такая глубокая, что Чонгук слышал, как бьётся его собственное сердце. За окном, за панорамным стеклом, моросил всё тот же бесконечный октябрьский дождь. Капли стекали по стеклу, искажая очертания города. Где-то вдалеке, на нижних этажах, гудел лифт. Чонгук смотрел на четверых мужчин напротив и думал о том, что ни работа, ни должность, ни деньги не станут для него преградой. Он думал, только об омеге, который пришёл в его жизнь с пончиками и Бетховеном с басами и перевернул всё, заставил его смеяться впервые за долгие годы. Человек который сказал «Ты никогда не был роботом». Нельзя забирать у человека его свободу. Его талант, его способность плыть по течению и находить в этом радость. Нельзя запирать его в клетку только потому, что совету директоров не нравится его управление. Чонгук этого не допустит. Он открыл рот, чтобы ответить. Он был готов сказать «Я ухожу». Он уже чувствовал эти слова на языке — тяжёлые, горькие, но правильные. Потому что Юнги стоил того. Потому что Юнги — это, тот ради кого Чонгук просыпается каждый день, лишь поскорее увидеть омегу, побыть с ним, увидеть его милые десна, когда тот улыбается. Юнги подарил Чонгуку новое чувство, любовь и нежность, и это все есть в одном человеке. Чонгуку в этой жизни больше кроме него, ничего и не нужно. Альфа не успел, даже ничего сказать, как переговорную зашел его отец. Он был одет в строгий чёрный костюм, который сидел на его высокой, подтянутой фигуре с военной точностью. В глаза сразу же бросались, серебряные запонки с фамильным гербом Чонов: веточка сливы, символ стойкости. Его седые виски блестели в свете ламп, а тяжёлый взгляд из-под кустистых бровей медленно обвёл зал. Это был тот самый взгляд, который Чонгук помнил с детства,суровый, оценивающий, ничего не пропускающий. Таким отца знали все — альфа старой закалки, который никогда не давал поблажек никому, включая собственного сына. Чонгук поднялся, сердце пропустило удар. — Отец, — произнёс он. — Сядь, — сказал Хёнсу, и его голос, низкий и резкий, прозвучал как приказ. Он закрыл за собой дверь и прошёл к столу — неторопливо, тяжело ступая, и каждый его шаг отдавался в тишине гулким эхом. — Я пришёл как акционер. Мне принадлежит контрольный пакет акций и я хочу сделать заявление, прежде чем вы совершите ошибку, о которой будете жалеть. Он обвёл взглядом сидящих — Кана Дохёна, который замер с открытым ртом и перестал стучать пальцами. О Сокчина, который чуть сузил глаза и подался назад. Ли Мансока, который перестал улыбаться и побледнел. Пак Чольсу, который смотрел на старого друга с выражением, близким к печали. — Я знаю, что вы хотите сместить моего сына, — продолжил Хёнсу, и его голос зазвучал громче и жёстче. — Я знаю, что вы используете инцидент в кофейне и слухи о его личной жизни как повод. Я также знаю и поверьте, я не слепой, что вы планировали это задолго до того, как Мин Юнги появился в этой компании. Вы годами ждали момента, искали слабые места. — Он сделал паузу, и его глаза, холодные и цепкие, остановились на Кане Дохёне. — И вы ошиблись. Мой сын никогда не просил у меня помощи. С того самого дня, как он окончил университет, он не взял у меня ни копейки. Он отказался от моих связей, от моих денег, от моего покровительства. Когда он возглавил компанию, я не дал ему ни одного совета. Я был суров с ним — возможно. Я никогда не говорил ему, что горжусь им. Я думал, что так он станет сильнее. И он стал. Он сделал Jeon Tech Co. тем, чем она является сегодня, — без меня, без моей помощи, без единого слова поддержки. Он справился сам. А вы хотите сместить его за то, что он влюбился? Он перевёл взгляд на сына, и Чонгук увидел в его глазах то, чего не видел никогда раньше. Гордость. Настоящую, суровую, отцовскую гордость, которую он ждал тридцать лет и уже перестал надеяться увидеть. — Я никогда не помогал ему, — сказал Хёнсу, и его голос дрогнул впервые за всё время. — Я никогда не говорил ему, что он достоин. Я был неправ. Поэтому сегодня я исправлю это. Я ухожу в отставку. С сегодняшнего дня весь мой пакет акций, а это контрольный пакет — переходит в полное владение Чон Чонгука, моего единственного сына. Он становится единоличным владельцем компании. Единоличным. — Он обвёл взглядом совет. — Если у вас есть претензии к его руководству, вы можете высказать их сейчас. Но учтите, он больше не обязан слушать и отчитываться. Он — хозяин. В зале стало очень тихо. Было слышно, как дождь барабанит по стеклу. Кан Дохён побледнел так, что его кожа приобрела оттенок старого пергамента. Он открыл рот, но не издал ни звука. О Сокчин сжал челюсти и отвёл взгляд. Ли Мансок нервно рассмеялся, но тут же осёкся. И только Пак Чольсу выдержал паузу, а потом медленно, с достоинством кивнул. Хёнсу подошёл к сыну и остановился в шаге от него. И теперь, глядя на него, он вдруг сделал то, чего Чонгук не ожидал. Он положил руку ему на плечо и чуть сжал. Тот самый жест, который Чонгук ждал всю свою сознательную жизнь. — Приводи Юнги почаще к нам в гости, — сказал Хёнсу негромко, так, чтобы слышал только сын. — Папа будет рад, а бабушка хочет научить Юнги играть в корейские шахматы. Она говорит, что он единственный достойный соперник. — Он помолчал, и его пальцы сжались чуть крепче. — Я горжусь тобой. Прости, что не говорил этого раньше. Чонгук сглотнул, комок в горле стал невыносимым. —Понял, — сказал он, и его голос дрогнул. — Спасибо, отец. Хёнсу убрал руку, обвёл взглядом притихший совет и, не сказав больше ни слова, вышел из зала. Дверь закрылась за ним с мягким стуком. Заседание было окончено.

***

В офисе тем временем творилось невообразимое. Воздух был наэлектризован так, что, казалось, ещё немного, и между мониторами начнут проскакивать искры. Все знали, сегодня что-то происходит. От чего зависит будущее компании — и будущее Юнги. Хосок метался по опенспейсу, как загнанный зверь. Его шаги — быстрые, нервные, сбивчивые, отдавались в тишине гулким эхом. Он был без пиджака, тот висел на спинке стула, скомканный и забытый. Рукава рубашки были закатаны до локтей, открывая предплечья, а галстук сбился набок и болтался, как флаг на ветру. Волосы, которые он обычно укладывал волнами по сорок минут, используя три разных средства для укладки, — торчали во все стороны, потому что он уже раз пятнадцать провёл по ним ладонью. Его лицо было бледным, а в глазах застыло выражение, близкое к панике. — Если его сместят, — Начал он, и его голос звенел от напряжения, разрезая тишину опенспейса, как нож, — я уйду. Я пятнадцать лет работаю с ним. Пятнадцать лет! Я помню, как мы начинали в гараже без отопления, работали в куртках и грели руки над старым процессором. Я помню, как он не спал трое суток, чтобы закончить первый прототип, как мы подписывали первый контракт и у нас дрожали руки. Я не останусь в компании, где совет директоров решает, с кем нам жить и кого любить. Я уйду. — Продолжает тараторить альфа. — Найду другую работу или открою своё дело. Уеду на Чеджудо и буду выращивать мандарины. Всегда хотел выращивать мандарины! — Ты ненавидишь мандарины, — тихо заметила Чжиён с ресепшена, не поднимая глаз от своего блокнота. Её голос звучал устало и чуть надломленно. Она уже час сидела, сжимая в руках ручку, и не написала ни строчки. — Ничего, полюблю! — Хосок рубанул рукой воздух, едва не задев монитор программиста Кима. — Это неважно! Важно то, что я не позволю им уничтожить эту компанию. Мы строили её с нуля. Мы... — Хосок, — позвала его госпожа Ли, выходя из бухгалтерии. Её лицо было серьёзным и сосредоточенным, а в руках она держала калькулятор, хотя за весь день не посчитала ни одной цифры. — Ты пугаешь стажёрку. Стажёрка действительно вжалась в кресло так, что её спина, казалось, слилась со спинкой. Она прижимала к груди папку  с документами, ту самую, которую должна была отнести в отдел кадров ещё час назад, и смотрела на Хосока круглыми от ужаса глазами. Её нижняя губа дрожала. — Ничего, — сказала она дрожащим голосом, и её пальцы, сжимавшие папку, побелели. — Я всё равно сегодня ещё ничего не пролила. Это уже достижение, могу гордиться. Юнги сидел за своим столом и смотрел на всё это. Его планшет с последним макетом был отложен в сторону уже час как. Нарисованный альфа с кошачьими ушами грустно смотрел на него с экрана, словно понимал, что-то идёт не так. Юнги не мог рисовать, не мог думать, кроме как прокручивать в голове слова, которые услышал у лестницы. Он знал, что Чонгук не пожертвует им. Знал с той самой ночи на кэмпинге. Знал с того момента, как Чонгук поцеловал его у костра. Потому что Чонгук выберет его. Выберет и потеряет всё. Компанию, которую строил годами. Должность, ради которой работал без выходных. Репутацию, которую зарабатывал потом и кровью. И Юнги не мог этого допустить. «Я должен уйти сам, — подумал он, и эта мысль была горькой, как чёрный американо без сахара. — Это единственный выход. Уйти до того, как совет поставит ультиматум. Уйти до того, как Чонгук сделает выбор, который разрушит его жизнь. Уйти — и пусть думают, что я испугался. Пусть думают, что я сдался. Пусть думают что угодно. Главное — чтобы он остался». Но как уйти из места, где ты обрел свою семью. Как уйти от Чонгука. От его ровного голоса, от его привычки молча подавать нужную вещь именно в тот момент, когда она нужна, от его редких, драгоценных улыбок, которые он, кажется, копил специально для Юнги. От его рук, которые держали его у костра? От его плеча, в которое он уткнулся, когда Чонгук обнял его у травмпункта. Юнги закрыл лицо ладонями и глубоко вздохнул. Его пальцы дрожали. Он чувствовал, как внутри что-то сжимается — то самое чувство, которое он испытывал только однажды, когда ушёл от бывшего и поклялся себе, что больше никогда не позволит никому сделать его «удобным». Но Чонгук не делал его удобным. Он принимал его таким, какой он есть, с дурацкими футболками, с карамельным макиато, с безумным характером и интересами ко всему «ненормальному». Чонгук зашел в опенспейс. Он выглядел расслабленно, выглаженном темно–синем костюме. Но что-то в нём изменилось, что Юнги заметил сразу, в ту же секунду. Плечи расправлены. Взгляд прямой. И на лице, то самое выражение, которое бывает у человека, только что выигравшего битву. Который прошёл через огонь и вышел из него живым. Опенспейс замер. Хосок, который как раз собирался начать новый круг по комнате, застыл на полпути, так и не опустив ногу. Чжиён прижала руку к сердцу, и её блокнот соскользнул с колен и упал на пол, но она даже не заметила. Стажёрка выглянула из-за своей папки, и её глаза, ещё секунду назад полные ужаса, вдруг зажглись надеждой. Программист Ким поднял голову от монитора, и его пальцы наконец-то оторвались от клавиатуры. Госпожа Ли застыла в дверях бухгалтерии, прижимая к груди калькулятор. Дядюшка Пак, который каким-то чудом оказался в офисе, хотя был не на смене (он всегда оказывался в офисе, когда происходило что-то важное), шагнул вперёд и выпрямился во весь рост. — Чонгук? — Голос Хосока прозвучал хрипло и надломленно, как у человека, который провёл последние полчаса на грани истерики. Чонгук обвёл взглядом своих сотрудников — своих людей, которые ждали его решения, затаив дыхание, — и заговорил. Его голос звучал спокойно и уверенно, как у капитана, объявляющего экипажу, что шторм позади. — Заседание совета окончено. Никто не уходит. Компания продолжает работу в прежнем режиме. С одним изменением. — Он сделал паузу, и повернулся к омеге. — Мин Юнги. Твой контракт заканчивается через три дня. Я хочу предложить тебе новую должность. Креативный директор Jeon Tech Co. На постоянной основе. С полным соцпакетом, страховкой и опционами на акции. И с официальным разрешением слушать Бетховена с басами в опенспейсе. В рабочее время без ограничений по громкости. Чжиён взвизгнула так, что у программиста Кима, наверное, заложило уши. Она бросилась к Юнги, забыв про свой упавший блокнот, про свои списки, про всё на свете, и обняла его, крепко, как обнимают друга, которого чуть не потеряли. Её плечи тряслись — то ли от смеха, то ли от слёз, то ли от всего сразу. Стажёрка вскочила, опрокинув наконец-то полную кружку с кофе. Кофе разлился по столу, потёк на папку с документами, на клавиатуру, на всё, что было в радиусе полуметра. Но стажёрка даже не заметила. Она смотрела на Юнги, на Чонгука, на Хосока, который всё ещё стоял с открытым ртом, и по её щекам текли слёзы — но она улыбалась. Госпожа Ли захлопала в ладоши — громко, от души, как хлопают в театре после блестящего финала. Её калькулятор, забытый, лежал на полу, но ей было всё равно. — Чонгук, — сказал он, не отрывая ладоней от лица, и его голос звучал глухо, — я чуть не поседел. Я чуть не уехал на Чеджудо выращивать мандарины, уже почти купил билеты, Ты не мог предупредить? Хотя бы записку прислать? Хотя бы эмодзи? — Уже возмущается Хосок. — Я уже план придумывал, как Тэхена уговорить! — Я не знал, что ты собираешься на Чеджудо, — ответил Чонгук, и уголки его губ дрогнули. — Я ненавижу мандарины! — Сразу же отвечает Хосок. Юнги стоял посреди этого хаоса, посреди смеха, слёз, объятий, криков, и чувствовал, как земля уходит у него из-под ног. Но на этот раз — не от страха, а от счастья. Которое накрыло его с головой, как волна. Он смотрел на Чонгука — на его расправленные плечи, на его прямую спину, на его глаза, в которых больше не было льда, и не верил. — Креативный директор? — переспросил он, и его голос прозвучал хрипло, потому что горло пересохло. — Ты предлагаешь мне должность креативного директора?— Не веря услышанному, переспрашивает омега, — При сотрудникам, которые только что чуть не уволились всем составом? Человеку, который носит футболки с единорогами и кладёт ноги на твой стол? — Именно поэтому, — делает шаг к нему Чонгук. — Ты изменил эту компанию, изменил меня. — Уже вплотную к нему стоит альфа, поклаживая его щеку. — Без тебя, я уже не справлюсь. У омеги в этот момент, перехватывает дыхание, он сам ближе ластиться как кот. Не думая о том, что на них смотрит весь опенспейс. Он уткнулся лицом в плечо Чонгука, вдохнул знакомый запах кофе и сандала и прошептал — Пункт последний, признался в любви. — Хихает омега, обнимая Чонгука. — Ты опять записываешь? — спросил Чонгук, и его дыхание коснулось волос Юнги. — Нет, этот наизусть запомню.

***

Город за окном сиял в лучах октябрьского солнца, которое наконец-то пробилось сквозь тучи после недели дождей. Небоскрёбы Каннама блестели вымытыми стёклами, а деревья вдоль набережной, тронутые первой желтизной, трепетали на ветру, как золотые флаги. Воздух был прозрачным и прохладным, пах прелой листвой и близкой зимой. Они выбрали ресторан в районе Йонсан — небольшой, спрятанный в переулке, с панорамным видом на Ханган. Внутри пахло свежей выпечкой, жареным мясом и чем-то пряным — розмарином и тимьяном, которые повар добавлял в соус. Стены были выложены красным кирпичом, а вдоль них тянулись деревянные полки с книгами, старыми, потрёпанными, явно купленными на блошином рынке. Приглушённый свет лился из кованых люстр, и на каждом столике горела свеча в стеклянном подсвечнике. Играл джаз — тот самый, который они слушали в машине по дороге на кэмпинг: Чет Бейкер, саксофон. Идеальный саундтрек для идеального вечера. За столом у панорамного окна, выходящего на Ханган, сидели четверо. Чонгук занял место у окна, он всегда садился так, чтобы видеть вход. Привычка, выработанная годами. Юнги сел рядом с ним, его колено под столом касалось колена Чонгука, легко, невесомо, но этого прикосновения было достаточно, чтобы оба чувствовали связь. Напротив сидели Хосок и Тэхен — держась за руки поверх скатерти, не стесняясь никого. Тэхен сегодня был в бордовой блузе из шёлка — той самой, в которой он пришёл на их первое свидание и которая свела Хосока с ума. Хосок, глядя на эту блузу, до сих пор чувствовал, как перехватывает дыхание, точно так же, как в тот вечер, когда он открыл дверь и увидел Тэхена на пороге. На столе стояла бутылка французского шампанского в серебряном ведёрке со льдом, четыре бокала на тонких ножках и тарелки с закусками — крошечные канапе с лососем, тарталетки с грибами, сырная тарелка с виноградом. Но никто не спешил есть. Все говорили, перебивая друг друга, смеялись, жестикулировали бокалами, и вино в них колыхалось, ловя свет свечей. — ...и она сказала: «Ты уволен, Кан Дохён», — рассказывал Хосок, размахивая бокалом так, что шампанское чуть не выплеснулось на скатерть. — Нет, я понимаю, что она не имела права. Она вообще стажёрка, она даже не в штате пока. Но она сказала это с таким лицом — вот с таким, — он изобразил грозный взгляд, — что я на секунду поверил. Я чуть не начал аплодировать. Кан Дохён стоял, открыв рот, и не мог выдавить ни слова. Это было лучшее, что я видел за последние пятнадцать лет. — Чжиён — гроза совета директоров, — усмехнулся Юнги, отпивая из своего бокала. Шампанское было холодным и чуть терпким, и пузырьки приятно покалывали язык. — Я всегда это знал. С первого дня, когда она посмотрела на меня как на нарушителя порядка, а через неделю уже носила мне кофе. У неё дар — сочетать строгость и заботу. Из неё выйдет отличный руководитель. Юнги повернулся к Чонгуку и вдруг заметил, что тот смотрит на него, не на город за окном, не на шампанское в бокале, не на Хосока с Тэхеном. На него. И в этом взгляде было что-то, от чего у Юнги перехватило дыхание. Так смотрят на человека, без которого не представляют своей жизни. — Что? — спросил он тихо, одними губами. — Ничего. — Чонгук протянул руку под столом и накрыл его ладонь своей. Его пальцы были тёплыми и сухими, и от этого прикосновения по всему телу Юнги разлилось тепло. — Просто смотрю. — Ты смотришь на меня весь вечер. — Я всегда на тебя смотрю, ты просто не замечал. — Цокает альфа. — Ты стал через чур сентиментальным, Чон Чонгук. — Юнги переплёл их пальцы и чуть сжал. — И я тоже на тебя смотрю, помнишь как ты таращился на меня в первую встречу?Ты сидел у окна, смотрел на часы, и у тебя был такой вид, будто ты сейчас взорвёшься. — Я помню. — Чонгук усмехнулся. — Ты опоздал и заказал самый возмутительный напиток в истории кофеен. Я подумал тогда, Этот человек — ходячее недоразумение. Он разрушит всё, что я строил. И ты действительно разрушил. Но не то, что я строил, ты разрушил стены, которые я выстроил вокруг себя. Юнги смотрел на него, на его лёгкую усмешку, на его расслабленные плечи, на его глаза, в которых больше не было льда, и чувствовал, как внутри в разливается огромный трепет, чему он наконец-то мог дать название. — Я люблю тебя, — сказал он тихо, так, чтобы слышал только Чонгук. — Ты изменил и меня Чонгук. Раньше я нигде не задерживался, плыл по течению и не хотел нигде бросать якорь, а теперь я хочу бросить якорь с тобой. Чонгук сжал его пальцы крепче. Потом поднёс его руку к губам и поцеловал, те самые костяшки, на которых когда-то были сбиты ссадины, а теперь не осталось и следа. Его губы были тёплыми и мягкими, и Юнги почувствовал, как к глазам подступают слёзы, не от страха, а от переполнявшего его счастья. — Я тоже тебя люблю, — сказал Чонгук, не отрывая губ от его пальцев. — Я не умею говорить красиво. Ты знаешь. — Улыбается Альфа. — Я робот, которому нужно время, чтобы обработать эмоции, но я люблю тебя, каждой своей запрограммированной клеткой и я рад, что ты остался. Хосок, наблюдавший за ними поверх бокала, улыбнулся и повернулся к Тэхену. Его глаза блестели — то ли от шампанского, то ли от счастья за друга, то ли от всего сразу. Он вдруг понял, что момент настал. Тот самый момент, которого он ждал, к которому готовился, который репетировал перед зеркалом три дня подряд. — Тэхен, — сказал он, и его голос дрогнул. — Я хочу тебе кое-что сказать. Тэхен отставил бокал и повернулся к нему. Его лицо стало серьёзным. — Что-то случилось? — Случилось. — Хосок полез в карман пиджака, где лежала маленькая чёрная бархатная коробочка, которую он купил неделю назад и носил с собой каждый день, не решаясь. Он нащупал её пальцами, сжал и потянул. — Я долго думал. Я репетировал. Я... Он вытащил руку из кармана и уставился на неё. Коробочки не было. Хосок моргнул. Потом полез в другой карман. Пусто. Проверил карман брюк — пусто. Внутренний карман — пусто. Его лицо медленно побледнело, приобретая оттенок скатерти. — Что? — спросил Тэхен, и в его голосе зазвенело предвкушение. — Ты что-то потерял? — Коробочка, — прошептал Хосок. — Маленькая чёрная коробочка, он была здесь. — Хлопает по карману Чон. — В этом кармане, я проверял перед выходом. — Может, ты её выронил? — предположил Юнги, отрываясь от Чонгука и с интересом наблюдая за происходящим. — Я не мог её выронить! Она была в кармане! — Хосок вскочил со стула и принялся лихорадочно шарить по карманам, выворачивая их наружу. Из карманов начало выпадать ручка, телефон, ключи от машины, коробочки не было. Тэхен больше не сдерживался, он громно расхохотался, на весь ресторан, откидываясь на спинку стула и хватаясь за живот. Остальные трое нервно переглядываются, и только Юнги, который только сейчас заметил сверкающий брюлик, на пальце друга начинает указывать на него пальцем. — Ты, — выдавил Тэхен сквозь смех, вытирая выступившие слёзы, — ты хотел сделать мне предложение, и не заметил как я его уже вытащил и сижу с ним весь вечер? — Смех прекратился и Тэхен скинул бровь, уставился на Хосока. — У меня всегда есть план Б. — Хосок принялся скручивать салфетку в тонкую полоску, работая пальцами с той же скоростью, с какой когда-то печатал годовые отчёты. — Просто он обычно не включает в себя салфетки. Он скрутил полоску в кольцо, не идеально ровное, но вполне узнаваемое и, не давая себе времени на сомнения, опустился на одно колено прямо у столика. Ткань брюк немедленно промокла от пролитого кем-то шампанского, но Хосок даже не заметил. — Ким Тэхен, — Начал он, и его голос дрожал, но звучал твёрдо. — Ты – лучшее, что случилось со мной. Ты вошёл в мою жизнь, опоздав на час, но если нужно было ждать два часа! Я бы тебя ждал всю жизнь. — Хосок забыл всю речь, которую он готовил, последнюю неделю. — Выйдешь ли ты за меня? Тэхен взял салфеточное кольцо, надел его на палец и улыбнулся той самой улыбкой, мягкой и открытой, которую видел только Хосок. — Я согласен, — сказал он. — А теперь встань с колена, ты пугаешь официантов. Хосок встал, и Тэхен следом за ним тоже поднялся со стула и двинулся вперед, накрывая губы альфы в поцелуи, не стесняясь никого. Юнги и Чонгук зааплодировали. Где-то в углу ресторана раздались хлопки — это присоединилась пара за соседним столиком. Когда они наконец оторвались друг от друга, Тэхен посмотрел на салфеточное кольцо у себя на пальце и улыбнулся. — Надо выпить! — Юнги вскочил со стула поднимая бокал и другой рукой тянет Чонгука следом. — Это будет свадьба года. Четыре бокала встретились над столом с мелодичным звоном. — Пьем за нас! — Сказал Тэхен. — За то, что мы прошли через всё это и остались вместе. За то, что американо и карамельный макиато наконец-то нашли общий язык. — Это был отличный тост, — признал Юнги. — Я репетировал, — ответил омега и подмигнул. За окном сиял ночной Сеул, бесконечные огни, отражающиеся в тёмной воде Хангана. Чет Бейкер пел о любви, которая случается раз в жизни. Свеча на столике догорала, отбрасывая на лица танцующие тени. А четверо людей, которые когда-то были просто коллегами, а потом стали друг для друга всем, сидели, смеялись, держались за руки и знали — это только начало.