Длинный путь вниз

Джаспер Она прекрасна. Это единственное, что я могу осознать на уровне сознания в течение добрых двух минут. Пиздец как прекрасна. У неё длинные каштановые волосы с рыжим оттенком и пятнами крови. Её широко раскрытые багровые глаза, полные ужаса и боли. Её одежда изорвана, а позвоночник выгнут внутрь. Она в ужасном состоянии, дрожит, рыдает и, вероятно, ненавидит меня до глубины души за то, что я превратил её в нечто, способное на такое разрушение. Она — Белла, и это зрелище — шрам, который я ей нанёс, и который она будет носить всю оставшуюся жизнь — тот первый раз, когда её чудовище вырвалось на свободу и заставило её сделать то, чего она никогда не думала, что сделает. Я не должен был этого делать, я должен был позволить ей уйти. Я должен был позволить ей умереть, потому что менять ее было нечестно, и жизнь так не должна быть устроена. Это дерьмо было не про меня, но я все равно сделал это ради себя. Я мог бы... Я бы сделал это снова. Это всего лишь очередная ошибка в длинной череде моих ошибок, и они всегда, кажется, возвращаются к ней. Провалы эпических масштабов. Она выбивает меня из колеи, она — непредсказуемая личность, с которой я никогда не знаю, что делать. Я не могу, блядь, сохранять здравый рассудок, когда она замешана, и всегда именно она расплачивается за это. Белла верила. У неё была вера, и она делилась ею со мной, хотя у неё не было для этого причин. Она любила, доверяла и делилась, она позволила мне увидеть тьму, которая проросла и разрослась внутри неё. Она открылась, как книга, из которой вырвали лучшие страницы, и позволила мне прочитать оставшиеся отрывки. Она доверяла мне, а я был так ослеплён и поражён, что позволил этой суке ускользнуть прямо у меня из поля зрения и проникнуть к ней на задний двор. Я уже принял решение, Элис видела, но этого никогда не должно было случиться. У меня был, блядь, план, набор пунктов, которые нужно было отметить. Небольшие подталкивания, уговоры и невинные вопросы — всё это было направлено на то, чтобы, когда она решит, что готова, она поняла, что я не против. Логика, стратегия, здравый смысл... всё это было бесполезно, когда дело касалось Беллы. Чрезмерная самоуверенность. Я был слишком самоуверен, и мне следовало быть осмотрительнее. Мои планы всегда рушатся, когда дело касается её, моё внимание рассеивается, и удар приходит из слепой зоны, о существовании которой я даже не подозревал. Это вина Виктории, и одновременно моя – я отказываюсь помнить, как мне удалось так далеко зайти. Я пытаюсь изменить правила, всё рушится. Я возвращаюсь к проверенному методу холода и апатии, к плану, и всё равно всё оборачивается против меня. Что бы я ни делал, меня всегда затягивает её любовь, и в итоге я делаю ситуацию сосредоточенной на ней, а не на цели. В итоге всё свелось к Белле, хотя должно было быть сосредоточено на Виктории. Она снова несчастна, её отрывают от любимых людей, потому что я никогда не мог сдержать себя, когда дело касалось её. Были слова, которые ей должен был сказать кто-то другой, порезы бумагой — но за всё это я мог искупить свою вину. Я мог накричать на Эдварда за то, что он ведёт себя как идиот, или уничтожить того мерзавца, который сломал ей конечности. Я мог извиниться и поддержать её, когда у неё никого не осталось. За всё это я мог попытаться загладить свою вину, хотя бы немного облегчить её боль. На этот раз… на этот раз я ничего не могу сделать, потому что на этот раз я, блядь, убил её. Она просто сидит там в луже крови и внутренностей, и я не чувствую её, но я точно знаю, что она чувствует. Всегда одно и то же, но она всегда такая разная. Любит, когда должна ненавидеть, спокойна, когда должна быть в ярости, а теперь она рыдает, потому что ей действительно плохо от того, что она сделала. Я обнимаю её, потому что ей это нужно, и, возможно, мне тоже немного нужно. Я лгу ей, потому что хочу верить, что это правда, и потому что ей нужно надеяться, что когда-нибудь это произойдёт. Мы качаемся, она плачет, а я выдыхаю все, что осталось в легких, чтобы, когда я вдыхаю, это была только она — отныне все должно быть только о ней. Меня здесь больше нет, я уже причинил достаточно вреда. Я хотел бы сказать, что мои потребности и желания останутся неудовлетворенными в пользу ее, но где-то по пути мои приоритеты сместились, и единственное, что мне действительно нужно, уже здесь, со мной. Не могу поверить, что я позволил этому случиться. Я молча клянусь, что помогу ей пережить это, даже если мне придется тащить ее силой, сопротивляющуюся и кричащую всю дорогу. Даже если в конце концов она будет меня ненавидеть. Даже если в итоге она захочет уйти, потому что я должен загладить свою вину перед той больной, отвратительной частью меня, которая на самом деле рада, что все так обернулось. В конечном итоге мне нужно расправить плечи и собраться с силами, потому что Белла больше не может быть сильной. Не скоро, не так, как раньше — я должен сделать это ради неё. Мне нужно подавить чувство вины, скрыть его и сосредоточиться. Мне приходится заставлять себя смириться с тем, что произошло, принять все свои ошибки за всю её жизнь, чтобы, когда она упадёт, я смог её поддержать. Мне приходится собраться с духом, глубоко дышать и на счёт пять преодолеть это — это тяжело, но я делаю это, потому что это ради неё, а не ради меня. Тем не менее, ничто не может стереть внезапно ставший очевидным факт, что между ощущениями существует четкая разница, и эта огромная разница разрывает мое сердце прямо из груди. Я точно знаю, что произошло здесь сегодня, и это то, о чем я не могу рассказать ей, пока она не разберется в этом сама. По крайней мере, до тех пор, пока у нее не прояснится в голове и чувства не успокоятся, пока она снова не придет в себя. От такой перспективы мне хочется биться об землю и просто плюнуть на все, потому что я понятия не имею, есть ли у меня хоть малейший шанс провернуть это, не разрушив окончательно то немногое, что еще осталось. Я думал, что, возможно, это могло случиться, позволил себе маленькую толику надежды в ту ночь, когда я держал ее в руках и дал разумное объяснение тому, что вышиб дерьмо из собаки, которая посмела задеть ее чувства. Она была человеком, а значит, неизвестной. Я лежал в ее постели и притворялся спящим, мечтая, чтобы это был не Эдвард, а, может быть, это был бы я. Контрольные списки, оправдания. Логика, потому что, в конце концов, чувства Эдварда к ней не так уж сильно отличались от моих; он заботился о ней по-своему, и я тоже. Я лежал и надеялся, и посреди ночи меня осенило совершенно субъективное и душераздирающее откровение: Эдвард был не единственным, кто хотел умереть, когда у Элис было видение, — но он был единственным, кто был достаточно глуп, чтобы попытаться это сделать. Эдвард хотел стать мучеником, а я просто хотел, чтобы мир иссох и умер вместе со мной. Мы просто продолжаем покачиваться, и я даю ей обещания, которые, я не знаю, смогу ли сдержать, но я буду стараться больше, чем она когда-либо узнает. Я хочу вернуться и сделать все сначала, остановить себя от того, чтобы облажаться каждый раз, когда это имело значение. Я хочу перемотать время вперёд и посмотреть, чем всё это закончится, чтобы укрепить свою решимость и убедиться, что я поступил правильно по отношению к ней, когда всё закончится. Я хочу, и я желаю, и я хочу... и я должен прекратить это дерьмо, потому что уже слишком поздно что-либо менять. Инстинкт сработал, и теперь нужно делать выбор. Ее выбор, это должен быть ее выбор, потому что я принял это решение несколько недель назад, в один ничем не примечательный день в Вашингтоне. Я выбрал ее задолго до того, как вампир во мне попросил меня об этом, и теперь ее очередь. Мы всегда оказываемся посреди леса, когда происходят такие вещи, и она всегда такая чертовски красивая.