broken

Говорят, что герои не ломаются. Они гнутся, получают раны, истекают кровью, но никогда не падают духом. Это ложь, которую скармливают детям вместе с утренними мультфильмами и плакатами Всемогущего. Герои ломаются точно так же, как обычные люди. Просто никто не видит их трещин под светом софитов. Изуку Мидория начал ломаться не в горящем здании и не под градом ударов. Его трещина пошла от тишины. От той самой тишины, которая наступала глубокой ночью в общежитии ЮЭй, когда все его одноклассники спали, восстанавливая силы после изнурительных тренировок. В эти часы, когда даже вездесущий Каччан переставал рычать, Изуку оставался наедине с собственными мыслями. А мысли эти были страшными. Он лежал на кровати, уставившись в потолок, который за годы учебы выучил до последней трещинки. На стенах - десятки постеров с Всемогущим. Его кумир, его наставник, человек, поверивший в беспричудного мальчика, улыбался своей фирменной улыбкой. Раньше эта улыбка заставляла сердце Изуку биться чаще, наполняя его решимостью. Теперь же она вызывала лишь глухое, ноющее чувство вины. «Я не справляюсь», - думал он, и от этой мысли к горлу подкатывал ком. Один за всех пульсировал в его теле, как второе сердце. Огромная сила, наследие поколений, требовала выхода, контроля, постоянной работы. Изуку тренировался до седьмого пота, до кровавых мозолей, до переломов, которые Восстановительная Герл залечивала снова и снова. Его тело стало полем битвы, а он сам - солдатом, который не имел права отступить. Ведь если он отступит, если не станет следующим Символом Мира, тогда что? Тогда все жертвы были напрасны? Он садился на кровати, обхватывал колени руками и смотрел в темноту. Сон не шел. Уже неделю. Уже две. Тени в углах комнаты казались живыми, они шевелились, перешептывались, напоминали о тех, кого он не сумел спасти. О маленькой Эри, которая до сих пор вздрагивала от резких движений. О Ночноглазе, чья смерть легла на его плечи тяжким грузом. О всех мирных жителях, пострадавших в битвах с Лигой Злодеев. Изуку чувствовал, как внутри него растет пропасть. Черная, холодная, она затягивала в себя все эмоции, оставляя только усталость. Бесконечную, выматывающую усталость, которую нельзя было вылечить ни сном, ни едой, ни разговорами с друзьями. Первые звоночки остались незамеченными. На утренних построениях Айзава-сенсей буравил класс своим фирменным взглядом, от которого хотелось спрятаться под парту. Он замечал всё: помятую форму Минеты, сонное лицо Каминари, синяки после спаррингов. Но когда его взгляд останавливался на Мидории, он видел только привычную картину - веснушчатое лицо, взлохмаченные зеленые волосы и смущенную улыбку. Изуку всегда выглядел немного потерянным, это было частью его образа. - Мидория, - окликнул его Айзава после одного особенно тяжелого занятия. - Задержись на минуту. Изуку вздрогнул, словно его ударило током. Сердце заколотилось где-то в горле. Неужели заметил? Неужели понял, что с ним что-то не так? - Да, сэнсей? Айзава подошел ближе, разглядывая его с прищуром. В тусклом свете тренировочного зала тени под глазами Мидории казались глубже, чем обычно. Но с другой стороны, кто из них не страдал от недосыпа? Геройская академия - не санаторий. - Ты хорошо справляешься, - сказал учитель, и в его голосе прозвучала та редкая теплота, которую он обычно прятал за маской безразличия. - Но не забывай отдыхать. Герой, который загнал себя до смерти, никого не спасет. Изуку кивнул, чувствуя, как к щекам приливает кровь. Стыд. Жгучий стыд за то, что он обманывает учителя. За то, что он недостаточно старается. За то, что он слаб. - Я в порядке, сэнсей. Спасибо за заботу. Он вышел из зала на ватных ногах. Слова Айзавы должны были бы стать напоминанием, знаком «стоп». Но вместо этого они лишь усилили давление. Даже учитель заметил его состояние. Значит, он плохо маскируется. Значит, нужно стараться еще сильнее. Изуку вернулся в общежитие и заперся в своей комнате. Постеры Всемогущего смотрели на него со стен. Он подошел к столу и открыл ящик, где лежала его аптечка. Обезболивающие таблетки, которые выписывала Восстановительная Герл после переломов, закончились еще на прошлой неделе. Но он не пошел за новым рецептом. Вместо этого он нашел другой способ. Трава. Обычная марихуана, которую курили старшеклассники за спортзалом. Изуку никогда не думал, что прикоснется к этому. Он был героем. Герои не употребляют наркотики. Но однажды, проходя мимо технических корпусов, он наткнулся на группу студентов с факультета поддержки. Они сидели на корточках у стены, передавая друг другу самокрутку. Запах был сладким и густым. - Эй, первогодка, - окликнул его один из них, лохматый парень в очках. - Чего вылупился? Хочешь попробовать? Изуку должен был отказаться. Должен был пройти мимо. Но в тот вечер у него особенно сильно болели руки после тренировки с Черным Кнутом, а в голове крутились навязчивые мысли о Шигараки, о грядущей битве, о том, что он ничтожество, неспособное защитить даже себя. Он остановился. - Это... помогает? - спросил он тихо, ненавидя себя за этот вопрос. Парень в очках усмехнулся: - Помогает забыть обо всем. На пару часов. А тебе, герой, это, похоже, нужно. Изуку сделал первую затяжку. Дым обжег горло, заставил закашляться. Студенты из поддержки засмеялись, но не зло - скорее, снисходительно. Изуку стоял, привалившись к холодной бетонной стене, и ждал. Прошла минута, другая, и вдруг мир изменился. Звуки стали приглушенными, как сквозь вату. Острая боль в костях превратилась в тупое, почти приятное покалывание. Мысли, которые до этого крутились в голове бешеным хороводом, замедлились, словно их опустили в теплый сироп. Он почувствовал облегчение. Впервые за много месяцев - настоящее, физически ощутимое облегчение. Как будто кто-то ослабил железный обруч, сжимавший его грудь. - Ну как? - спросил парень в очках. - Хорошо, - выдохнул Изуку, и это слово прозвучало как признание в преступлении. С того дня он стал возвращаться. Сначала раз в неделю, потом чаще. Он познакомился с «Доком» - пожилым санитаром, который когда-то работал в ветеринарной клинике, а теперь торговал запрещенными веществами в переулках за торговым центром. Док был странным типом: неряшливым, с прокуренным голосом и добрыми глазами. Он не походил на злодея. Скорее, на сломанного жизнью старика, который давно плюнул на мораль. - Ты, пацан, странный, - сказал Док однажды, протягивая Изуку пакетик с травой. - Герой, а туда же. Что, причуда не спасает? - Причуда не решает проблем, - ответил Изуку, засовывая пакетик в карман. - Она их создает. Док усмехнулся, обнажив желтые зубы: - Тогда тебе нужно кое-что покрепче. Трава - это баловство. Она только маскирует симптомы. А я могу дать тебе настоящее лекарство. Изуку понимал, что это не лекарство. Он не был глупцом. Но Док говорил на том языке, который резонировал с его внутренней болью. Лекарство. Именно так он сам оправдывал то, что делал. Он не наркоман, он просто пытается выжить. Просто снимает стресс. Просто дает себе передышку, чтобы потом, с новыми силами, снова встать в строй. Очередная порция «лекарства» отправилась в его комнату в общежитии. В те дни друзья Изуку начали замечать перемены. Первой была Урарака Очако. Она всегда смотрела на Деку по-особенному - с теплотой, восхищением и чем-то еще, в чем сама себе боялась признаться. Раньше он отвечал на ее взгляд смущенной улыбкой, а теперь просто отводил глаза. - Изуку, - сказала она однажды в столовой, подсаживаясь к нему с подносом, - ты какой-то бледный. Ты нормально ешь? - Все в порядке, Урарака, - он ковырял палочками рис, почти не притрагиваясь к еде. - Просто аппетита нет. - Может, сходим в город? Купим моти? Твои любимые, с зеленым чаем. Он посмотрел на нее, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на прежнего Изуку - того мальчика, который краснел от одного ее присутствия. Но мелькнуло и исчезло, задавленное усталостью. - Не сегодня, извини. Мне нужно тренироваться. Урарака осталась сидеть за столом, глядя, как его сгорбленная спина удаляется к выходу. В груди у нее защемило. Что-то было не так. Что-то ускользало от нее, как вода сквозь пальцы. Тодороки Шото был вторым, кто заметил. Он сам прошел через ад семейных проблем, через боль, разочарование в отце и долгий путь к примирению с собственной причудой. Он знал, как выглядит человек, который медленно умирает внутри. Однажды вечером, когда класс 1-А занимался самоподготовкой в общей гостиной, Шото заметил, что Мидория сидит в углу, бессмысленно перелистывая страницы своей тетради по анализу героев. Тетрадь, которая раньше была его библией, теперь лежала перед ним пустая. Ни одной новой записи за последние недели. Шото подошел и сел рядом, не спрашивая разрешения. - Мидория. - А, Тодороки. - Изуку попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой и неестественной. - Что-то случилось? - Это я хотел спросить у тебя. Повисла пауза. В гостиной кто-то включил телевизор, Киришима громко смеялся над шуткой Каминари, Бакуго орал на них из другого конца комнаты. Обычный вечер в ЮЭй. Но здесь, в углу, между двумя друзьями, воздух был тяжелым и вязким. - Я в порядке, - сказал Изуку. Это была заученная фраза, произнесенная на автомате. - Ты похудел, - Шото говорил тихо, но его голос звучал твердо. - Ты не спишь. Ты перестал записывать наблюдения за боями, хотя раньше это было твоей страстью. И от тебя пахнет. Изуку замер. Кровь отлила от его лица. - Пахнет? - Травой. Не так, как от костра или сигарет. По-другому. Я чувствовал этот запах, когда... когда моя мать была в больнице. От некоторых пациентов так пахло. Шото смотрел прямо на него, не моргая. Его гетерохромные глаза - один серый, как сталь, другой бирюзовый, как лед, - казалось, прожигали насквозь. - Это не то, что ты думаешь, - начал Изуку, но голос сорвался. - А что я думаю? Я ничего не говорил. Но если тебе нужна помощь... - Мне не нужна помощь! - Изуку вскочил на ноги, и его стул с грохотом опрокинулся. Разговоры в гостиной мгновенно стихли. Все взгляды обратились к ним. - Я в порядке, Тодороки. Оставь меня в покое. Он почти бегом бросился в свою комнату, захлопнув дверь перед носом у изумленного Шото. Прислонившись к двери, Изуку сполз на пол и закрыл лицо руками. Сердце колотилось, как бешеное. Его раскрыли. Почти раскрыли. Если Тодороки расскажет Айзаве… Но Шото не рассказал. Он решил дать другу шанс. Решил, что Изуку справится сам, как справлялся всегда. Это было его роковой ошибкой. Прошло две недели. Изуку больше не появлялся в переулке у торгового центра. Вместо этого Док сам нашел его - удивительно, но старик вычислил студента ЮЭй по форменному пиджаку, который однажды мелькнул в новостях. Он подкараулил Изуку у бокового выхода из академии и протянул маленький сверток. - Это, пацан, ЛСД. Слышал о таком? Изуку слышал. Психоделик, который использовали в шестидесятых для экспериментов над сознанием. Вещество, способное сломать даже самого стойкого человека. - Зачем мне это? - Трава больше не помогает, так? - Док прищурился. - Я вижу. Трясутся руки, глаза бегают. Тебе нужно что-то сильнее. ЛСД покажет тебе твоих демонов, а потом ты сможешь с ними поговорить. Или они с тобой. Зависит от того, кто окажется сильнее. Изуку смотрел на сверток. Одна маленькая таблетка - и он сможет забыться. Сможет вырваться из этого бесконечного круга тренировок, боли, страха и разочарования. Сможет хотя бы на час перестать быть Деку. Он взял. Той же ночью, когда общежитие погрузилось в сон, Изуку заперся в ванной, проглотил полтаблетки и стал ждать. Первые минут двадцать ничего не происходило. Он уже решил, что Док его обманул, и с досадой уставился на свое отражение в зеркале. Но потом зеркало пошло рябью. Отражение Изуку Мидории исказилось, расплылось, и из глубины стекла на него посмотрел кто-то другой. У этого другого были такие же зеленые волосы и веснушки, но глаза... глаза были черными, как смола, с алыми зрачками. По лицу расползались трещины, из которых сочилась не кровь, а какая-то темная, маслянистая жидкость. Отражение улыбнулось - жуткой, нечеловеческой улыбкой. «Ты думаешь, что ты герой? - заговорило оно голосом, который звучал прямо в голове Изуку. - Ты - ничто. Ты - оболочка для Один за всех. Если отнять у тебя причуду, что останется? Жалкий мальчик, который плакал, когда его травили в школе». - Нет... - прошептал Изуку, отступая от зеркала. - Это неправда... «Правда, - отражение наклонило голову набок, как сломанная кукла. - Ты никогда не был достоин этой силы. Ты умрешь, и никто не вспомнит твоего имени. Ты просто ступенька. Расходный материал». Ванная комната поплыла. Стены задрожали, плитка на полу пошла трещинами, и из этих трещин полезли руки - детские, взрослые, все в крови и грязи. Изуку закричал, но крик потонул в густом, ватном безмолвии. Он очнулся на рассвете. Лежал на холодном кафельном полу, свернувшись в позу эмбриона. Голова раскалывалась, во рту стоял металлический привкус. Попытался встать - ноги не слушались. И в этот момент Изуку понял, что переступил черту. Что дороги назад больше нет. Но самое страшное заключалось в том, что ему было всё равно. Бакуго Кацуки никогда не отличался ни терпением, ни деликатностью. Свои чувства он выражал единственным доступным ему способом - через агрессию. Но даже он заметил, что с Деку творится что-то неладное. Не то чтобы Качкан беспокоился. С какой стати? Этот придурок всегда действовал ему на нервы. Но когда на совместной тренировке Деку пропустил прямой удар в лицо и даже не попытался увернуться, Бакуго взорвался. - Какого хера, Деку?! - он схватил Изуку за грудки, поднимая с земли. - Ты что, издеваешься?! Ты должен был среагировать! Ты всегда среагируешь! Изуку висел в его руках, как тряпичная кукла. На губе у него запеклась кровь, но он, казалось, не чувствовал боли. Его глаза смотрели куда-то сквозь Бакуго, в пустоту. - Прости, Каччан, - прошелестел он. - Я просто задумался. - Задумался?! На тренировке?! Ты охренел?! Подбежал Киришима, положил руку на плечо Бакуго: - Эй, бро, полегче. Видишь, он не в себе. Может, заболел? - Заболел он! - Кацуки отпустил Изуку, и тот едва устоял на ногах. - Он просто слабак! Всегда им был! Но даже произнося эти слова, Бакуго чувствовал фальшь. Деку не был слабаком. Деку был упрямым, до тошноты целеустремленным идиотом, который никогда не сдавался. А сейчас перед ним стоял кто-то другой. Пустая оболочка с потухшими глазами. Когда Изуку, пошатываясь, побрел к скамейке, Бакуго проводил его долгим взглядом. Что-то сжалось у него внутри - что-то, чему он не мог дать названия. Может быть, тревога. А может быть, страх. Вечером того же дня Айзава-сэнсей собрал экстренное совещание с классом 1-А. Его лицо было мрачнее обычного, а мешки под глазами казались фиолетовыми. - Я должен сообщить вам кое-что, - начал он без предисловий. - Это касается вашего одноклассника. Урарака вцепилась в край парты так, что костяшки пальцев побелели. Иида замер с прямой спиной, превратившись в статую. Тодороки нахмурился, и в его глазах промелькнуло понимание. - Мидория Изуку проходит через тяжелый период, - продолжил Айзава. - Я не буду вдаваться в детали из уважения к его приватности. Но прошу вас: если вы заметите что-то странное в его поведении, немедленно сообщите мне. Это не донос. Это забота о товарище. Класс загудел. Каминари и Сэро обменивались недоуменными взглядами, Минета что-то пищал, Яойорозу тревожно кусала губы. Ашидо тихо спросила у Цую, не знает ли та, что случилось. Бакуго сидел, скрестив руки на груди, и прожигал дыру в стене. Он ничего не скажет Айзаве. Он сам разберется с этим идиотом. Сам вытрясет из него дурь - в прямом смысле слова. Но разобраться не получилось. В следующие дни Изуку стал избегать всех. Он не выходил к завтраку, пропускал совместные тренировки, запирался в своей комнате. Его телефон был выключен. Урарака оставляла под дверью подносы с едой и записки: «Мы волнуемся. Пожалуйста, отзовись». Подносы оставались нетронутыми. Однажды ночью Тсую, которая страдала бессонницей, услышала странный звук из комнаты Изуку. Похоже на сдавленные рыдания, но вперемешку с каким-то монотонным бормотанием. Она тихонько постучалась: - Мидория-тян? У тебя все хорошо? Бормотание стихло. Потом дверь приоткрылась, и в щели показалось лицо Изуку. Цую едва сдержала возглас ужаса. Он выглядел как мертвец: кожа серая, губы потрескавшиеся, глаза ввалились в глазницы. А зрачки... зрачки были огромными, черными, они занимали почти всю радужку. - Все хорошо, Асуи, - проговорил он медленно, как заведенный автомат. - Я просто разговаривал с Всемогущим. Он дает мне советы. - Но... Всемогущий сейчас в учительском крыле... - Нет, - Изуку улыбнулся, и от этой улыбки у Цую по спине побежали мурашки. - Другой Всемогущий. Он живет у меня на стене. Он говорит, что я должен расслабиться. Что контроль - это иллюзия. Дверь закрылась. Цую осталась стоять в коридоре, не в силах пошевелиться. Она понимала: что-то очень, очень плохое происходит с ее другом. Но она не знала, что делать. К кому идти? Что говорить? А в своей комнате Изуку сидел на полу, скрестив ноги, перед выстроенными в ряд фигурками героев. Он разговаривал с ними уже несколько часов. Фигурка Всемогущего - та, что стояла на почетном месте, - теперь лежала на боку, потому что «настоящий Всемогущий» жил в постере и говорил оттуда. Гранд Торино давал советы по тактике. Сэр Ночной Глаз предсказывал будущее. Все они были здесь, с ним, в этой маленькой вселенной, которую он выстроил из пластика, клея и собственного разрушающегося разума. ЛСД сделал свое дело. Грань между реальностью и вымыслом стала зыбкой. Демоны, с которыми он должен был поговорить, не отступили - они поселились у него в голове на постоянной основе, как непрошеные гости, которые не собирались уходить. Доза следовала за дозой. Изуку больше не различал дни недели. Он просыпался, принимал что-то, чтобы забыться, и проваливался в тяжелое забытье, из которого выныривал только затем, чтобы принять еще. Его комната превратилась в берлогу - шторы никогда не открывались, еда гнила на подносах у двери, воздух был спертым и пропитанным химическим запахом, который не могли перебить никакие освежители. Он больше не мылся. Запах немытого тела смешивался с запахом табака и какой-то химической сладости. Одежда, которую он не снимал неделями, прилипала к телу. Волосы, когда-то яркие и пушистые, свалялись в грязные космы. Он почти не ел, только пил воду из-под крана в ванной, когда жажда становилась совсем невыносимой. Его тело, некогда тренированное и сильное, исхудало до костей. Ребра выпирали сквозь кожу, а мышцы, которые он так долго наращивал, исчезли, съеденные наркотиками и голодом. Друзья продолжали попытки достучаться. Иида стоял под дверью и читал лекции о дисциплине и ответственности будущего героя. Урарака часами сидела в коридоре, прислонившись спиной к стене, и тихо говорила о том, как они вместе ели сладкую вату на школьном фестивале. Тодороки приносил холодное гречневое соба - любимое блюдо Изуку - и оставлял у порога. Бакуго орал, требовал выйти и «ответить за свою слабость, как мужчина». Изуку слышал их. Каждое слово проходило сквозь ватную пелену опьянения и вонзалось в сердце, как игла. Но он не мог открыть дверь. Не мог показать им, во что превратился. Стыд был слишком силен. И чем сильнее был стыд, тем больше он нуждался в новой дозе, чтобы заглушить его. Замкнутый круг, из которого не было выхода. Он начал разговаривать сам с собой. Сначала шепотом, потом в полный голос. Спорил с теми, кого видел только он. Смеялся над шутками, которые никто не произносил. Плакал от обвинений, которые звучали только в его голове. Ночью, когда в общежитии становилось тихо, его монотонный голос разносился по коридору, и те, кто проходил мимо, ускоряли шаг, не зная, что делать с этим жутким бормотанием. Айзава понимал, что ситуация выходит из-под контроля. Он провел обыск в комнате Мидории - официально, с разрешения директора Нэдзу. То, что он там увидел, заставило его сжать зубы до скрежета. Пакетики с белым порошком, сушеные грибы, таблетки без опознавательных знаков, использованные шприцы - да, Изуку добрался и до этого, хотя кололся он неумело, оставляя на руках страшные синяки. На столе валялась тетрадь с анализом героев - единственная запись на последней странице гласила: «Статус: неоперабельная ошибка». Исцеляющая девочка провела экспресс-анализ крови. Результаты были катастрофическими. Организм Изуку был отравлен настолько, что она не понимала, как он вообще еще жив. Печень на грани отказа, сердечная мышца ослаблена, нервная система истощена до предела. Она не могла исцелить это своей причудой - та работала только с физическими травмами, а не с медленным самоубийством через химию. В тот же день состоялся тяжелый разговор. Изуку, шатаясь, стоял перед директором Нэдзу, Айзавой и Всемогущим. Его глаза блуждали по комнате, он не мог сфокусироваться на лицах. Его мать, Инко Мидория, вызванная в академию, сидела в углу и тихо плакала, закрывая лицо платком. - Мидория, - голос Нэдзу был необычно серьезным, без обычных игривых ноток. - Мы долго пытались решить эту проблему мягко. Но ситуация вышла из-под контроля. Ты больше не можешь оставаться студентом в таком состоянии. Ты опасен для себя и для окружающих. Изуку молчал. Он смотрел в пол и слегка покачивался. - Мы предлагаем тебе два варианта, - продолжил Нэдзу. - Первый: принудительная реабилитация в закрытой клинике. Второй: отчисление с передачей дела в полицию. Третьего не дано. В разговор вмешался Всемогущий. Его тощая фигура дрожала от напряжения, когда он обратился к своему преемнику: - Мой мальчик, прошу тебя. Выбери клинику. Ты еще можешь вернуться. Ты еще можешь стать героем. Просто... просто позволь нам помочь тебе. Изуку поднял голову. Посмотрел на Всемогущего. В его взгляде на секунду мелькнуло что-то осмысленное - искра прежнего Деку. Но она тут же погасла, задавленная бездной. - Я выберу клинику, - сказал он безжизненным голосом. - Но не потому, что хочу. А потому что мама плачет. Его перевели в медицинское крыло в тот же день. Но он не хотел лечиться. Он просто выполнял требования, чтобы от него отстали. Внутри он уже сдался. Три дня в клиническом крыле, под постоянным наблюдением. Никаких наркотиков, только капельницы и седативные препараты, чтобы снять острую ломку. Изуку лежал на кровати, привязанный мягкими ремнями - мера предосторожности, потому что в первый день он пытался разбить себе голову о стену, когда ломка стала невыносимой. Он кричал, молил, угрожал, обещал, что исправится, если ему дадут хотя бы одну дозу. Медики были неумолимы. На четвертую ночь ломка начала отступать. Он лежал в полутьме, обессиленный, опустошенный. Тело болело, кости ломило, но голова впервые за долгое время была почти ясной. И в этой ясности было хуже всего - потому что он видел себя со стороны. Видел, во что превратился. Видел лица друзей, их слезы, их беспомощность. Видел мать, которая поседела за эти недели. Видел Всемогущего, который смотрел на него с болью и чувством вины. Он закрыл глаза и провалился в тяжелый сон без сновидений. Проснулся он от ощущения чужого присутствия. В палате кто-то был. Строгий режим охраны, круглосуточное дежурство - но здесь, в двух шагах от его кровати, стоял человек, которого здесь быть не могло. Белые волосы, черное пальто, рассеченные губы. Томура Шигараки стоял, прислонившись к стене, и смотрел на Изуку с выражением, которое меньше всего ожидаешь увидеть на лице главного злодея страны. С интересом. Почти с сочувствием. - А ты неплохо устроился, герой, - произнес он тихо. - Отдельная палата, круглосуточный уход, забота. Прямо как в дорогом отеле. Изуку дернулся, инстинктивно пытаясь активировать Один за всех. Но причуда отозвалась слабо, едва заметной искрой под кожей. Организм был слишком истощен для мощных всплесков. Да и ремни держали крепко. - Ты... как ты сюда попал? - прохрипел он. - У меня свои способы, - Шигараки пожал плечами и оттолкнулся от стены. Он прошелся по палате - медленно, заложив руки за спину, разглядывая медицинское оборудование. - Знаешь, я много думал о тебе. Лежал ночами, чесал шею и думал: что же сломает великого Деку? Что окажется сильнее его? Он остановился у изножья кровати и посмотрел Изуку прямо в глаза. В тусклом свете ночника его лицо казалось вырезанным из мрамора. - Я думал, это будет моя рука на твоем горле. Или армия ному. Или финальная битва, в которой ты падешь смертью храбрых. А оказалось - пыль. Просто пыль, которую ты сам втянул в себя. Изуку не ответил. Ему нечего было сказать. Шигараки был прав - и от этого было тошно. - Я пришел не убивать тебя, - продолжил злодей, присаживаясь на край стула возле кровати. - Если бы хотел, сделал бы это, пока ты валялся в отключке. Я пришел поговорить. По-настоящему. Без камер, без героев, без масок. Просто два сломанных человека в комнате. - Мы не одинаковые, - выдавил Изуку. - Нет? - Шигараки наклонил голову набок. - А давай проверим. Ты - мальчик, который всю жизнь мечтал стать героем. Ты получил силу, о которой другие могли только молиться. У тебя есть друзья, наставник, цель. У тебя есть всё. И что ты делаешь? Ты запираешься в комнате и гниешь. Почему? Изуку молчал. Шигараки ответил за него: - Потому что тебе сказали, что ты должен быть идеальным. Что ты должен стать следующим Символом Мира. Что на тебе лежит ответственность за всё грёбаное общество. И ты поверил. Ты взвалил эту ношу на плечи и потащил. А когда понял, что не вывозишь, - вместо того чтобы плюнуть на всё, ты начал убивать себя. Потому что ты не можешь подвести других. Лучше сдохнуть, чем признать, что ты не справляешься. Он откинулся на спинку стула и горько усмехнулся. - Я тоже когда-то хотел стать героем. Давно. Еще до того, как моя причуда проснулась и убила мою семью. Я верил, что герои спасают всех. Но когда я стоял на улице, весь в крови, и ждал, что кто-нибудь - хоть кто-нибудь! - подойдет и скажет: «Эй, парень, ты не монстр, пойдем со мной», - никто не пришел. Ни Всемогущий. Ни Индевор. Ни один из тех, чьи лица печатают на постерах. Они прошли мимо. И тогда я понял: система героев - это ложь. Она спасает только тех, кого удобно спасать. Он подался вперед, и его голос стал тише, но жестче. - Ты - живое доказательство моей правоты. Ты делал всё правильно. Ты отдавал всего себя. А что система сделала с тобой? Она смотрела, как ты тонешь, и думала, что ты сам выплывешь. А когда ты начал идти ко дну, она просто привязала тебя к кровати и сказала: «Выбирай: клиника или тюрьма». Изуку слушал. И где-то глубоко внутри - в той части его души, которая еще не была убита наркотиками, - он понимал, что в словах Шигараки есть доля истины. Чудовищная, неудобная, разрушительная истина. - Зачем ты мне это говоришь? - спросил он. Шигараки встал, поправил пальто и направился к двери. На пороге он обернулся. - Потому что я вижу в тебе себя, - сказал он просто. - И я хочу, чтобы ты знал: когда они тебя выпишут, когда ты снова окажешься один в своей комнате, и голоса в голове станут громче, чем когда-либо, - у тебя есть выбор. Ты можешь вернуться к ним, к героям, которые не заметили твоего падения. А можешь... выбрать другой путь. - Ты предлагаешь мне стать злодеем? - голос Изуку дрогнул. - Нет, - Шигараки покачал головой. - Я предлагаю тебе стать свободным. Свободным от ожиданий, свободным от системы, свободным от самого себя. Подумай об этом. Он ушел так же незаметно, как и появился. Изуку остался лежать в темноте. Слова его врага звучали в голове громче любых голосов, вызванных ЛСД. И он не знал, что с ними делать. Через две недели его выписали из клинического крыла. Формально - с пометкой «состояние стабилизировано». Фактически - потому что академия не могла держать его там вечно. У него не было сил спорить, не было сил бороться. Он просто кивал и говорил то, что от него хотели услышать: «Да, я в порядке. Да, я осознал. Да, я больше никогда». Класс 1-А встретил его с осторожной радостью. Урарака снова пекла моти - на этот раз не только с зеленым чаем, но и с клубникой, потому что помнила, что они ему тоже нравятся. Иида подготовил папку с конспектами пропущенных лекций, аккуратно разложенных по темам. Тодороки просто стоял в стороне и молчал, но в его глазах читалось облегчение. Бакуго, проходя мимо, буркнул: «Не вздумай опять», - и это было его версией заботы. Изуку улыбался, кивал, благодарил. Он вернулся в свою комнату - ту самую, из которой его вынесли полторы недели назад. Шторы теперь были открыты. Постеры Всемогущего кто-то заботливо поправил. На столе лежала новая тетрадь - подарок от Яойорозу. Он сел на кровать и огляделся. Все было как раньше. И в то же время - совершенно иначе. Потому что внутри он остался там, в темноте, с пакетиком в руках. Потому что слова Шигараки засели в голове, как заноза, которую нельзя вытащить. «Свобода от самого себя». Что это вообще значит? Дни потекли своим чередом. Изуку ходил на занятия, тренировался - вполсилы, потому что тело еще не восстановилось, но достаточно, чтобы никто не задавал вопросов. Он улыбался Урараке, когда она предлагала пойти в столовую вместе. Он записывал что-то в тетрадь, когда Иида проходил мимо. Он даже позволил Бакуго один раз наорать на себя за медлительность и ответил: «Да, Каччан, я исправлюсь». Но внутри была пустота. Та самая черная дыра, которую не заполнили ни капельницы, ни разговоры с психологами, ни забота друзей. Он чувствовал себя актером, который играет роль выздоравливающего. И с каждым днем эта роль давалась ему все тяжелее. По ночам он не спал. Смотрел в потолок и вспоминал. Запах травы. Вкус порошка на губах. Голоса, которые были такими реальными. Тишину, которая наступала после дозы. Блаженную, абсолютную тишину. Он не хотел умирать. Он просто хотел, чтобы боль прекратилась. На исходе второй недели после возвращения Изуку сорвался. Это произошло не громко - просто в три часа ночи, когда общежитие спало, он открыл ящик стола и достал маленький пакетик, припрятанный еще до клиники. Он сам не помнил, как сохранил его - видимо, часть его сознания, та самая зависимая часть, позаботилась об этом заранее. Он долго смотрел на пакетик. Взвешивал в руке. Вспоминал лицо Урараки, ее улыбку. Вспоминал, как мама плакала у его кровати. Вспоминал слова Шигараки: «Ты можешь вернуться. Или не вернуться. Это решишь только ты сам». А потом он втянул дорожку. Потому что устал решать. Потому что устал быть сильным. Потому что устал. В этот раз он не рассчитал дозу. Организм, ослабленный неделями без веществ, отреагировал остро. Сначала пришла волна тепла и облегчения - та самая, ради которой он все это делал. Но она не отступила, как обычно. Она нарастала и нарастала, пока не превратилась в удушающую тяжесть. Сердце забилось с перебоями, то ускоряясь до предела, то замирая на долю секунды, от которой темнело в глазах. Изуку лег на кровать. Он не паниковал. Он понимал, что происходит. Где-то на периферии сознания билась мысль: «Позови на помощь. Постучи в стену. Заори. Еще есть время». Но тело не слушалось. Да и желания не было. Только странное, почти умиротворенное спокойствие. Как будто все пазлы наконец сложились. Он закрыл глаза и увидел свет. Или ему показалось, что увидел. Утром его нашел Иида. Староста, как всегда, пришел будить Мидорию на пробежку. Дверь была не заперта - и это был первый знак того, что что-то не так. Изуку всегда запирался, даже когда был дома. - Мидория, подъем! Ответа не было. Иида подошел ближе и увидел его - лежащего на спине, с неестественно запрокинутой головой. Губы посинели, кожа приобрела сероватый оттенок, а из носа вытекла тонкая струйка запекшейся крови. - Мидория?.. Мидория!! Крик разнесся по этажу. Через минуту в комнату ворвался Бакуго, за ним Тодороки, потом остальные. Урарака, увидев тело Деку, не закричала. Она просто сползла по стене на пол, закрыла лицо руками и завыла - низко, страшно, нечеловечески. Этот звук потом еще долго стоял у всех в ушах. Бакуго стоял над кроватью и молчал. Его лицо было белым, как мел. Он не орал. Не крушил мебель. Просто стоял и смотрел, и его руки, сжатые в кулаки, дрожали так, что костяшки хрустели. - Ты, блять, все-таки сдох, - прошептал он одними губами. - Ты обещал мне финальную битву. Ты обещал. Тодороки стоял у двери, не в силах войти. Его ледяная сторона покрылась инеем, а с правой, огненной, срывались крошечные язычки пламени - причуда выходила из-под контроля. Он смотрел на тело друга и думал о том, что мог сделать. Что мог сказать. Что мог изменить. Прибыл Айзава. Прибыла Исцеляющая девочка. Прибыл Нэдзу. Они констатировали то, что уже было очевидно: передозировка опиатами. Остановка сердца. Смерть наступила примерно в три часа ночи. На столе нашли клочок бумаги. Торопливый, дрожащий почерк: «Я не смог. Простите. Я правда пытался. Но я не такой сильный, как вы думали. Мама, прости. Каччан... ты был прав. Я бесполезный Деку. Урарака, спасибо за все. Всемогущий... прости, что потратил твой подарок впустую. Я больше не могу дышать». В комнате стояла тишина. Всемогущий, прибежавший позже всех, застыл на пороге. Он смотрел на тело своего преемника, и его лицо - обычно такое мужественное, такое ободряющее - осунулось и постарело на глазах. Он не плакал. Просто стоял и смотрел, и его тощая фигура сгорбилась под тяжестью невыносимой вины. - Я убил тебя, мой мальчик, - прошептал он, и эти слова были тише, чем дыхание. - Я дал тебе силу, но не дал покоя. Я говорил тебе быть героем, но не научил быть просто живым. Он опустился на колени прямо в дверном проеме, закрыл лицо руками и замер. Инко Мидория, вызванная экстренным звонком, приехала через сорок минут. Она вошла в комнату сына, увидела его лицо - спокойное, почти умиротворенное, словно он наконец-то выспался - и рухнула без сознания. Ее подхватила Исцеляющая девочка, но приводить в чувство было почти некого - Инко и после пробуждения оставалась пустой, безжизненной оболочкой женщины, которая потеряла единственного ребенка. Где-то далеко, в заброшенном парке аттракционов, Томура Шигараки сидел на сломанной карусели и смотрел в небо. Ему доложили о случившемся час назад. Он не радовался. Не смеялся. Он просто сидел и молча крутил в пальцах сухую ветку. - Что, даже не порадуешься? - спросил Даби, прикуривая сигарету. - Одним героем меньше. Причем самым надоедливым. - Это не победа, - тихо ответил Шигараки. - Это просто смерть. Еще одна грязная, бессмысленная смерть. - Ты же сам хотел его сломать, - пожал плечами Даби. - Я хотел сломать систему, - Шигараки поднялся и отряхнул пальто. - А Деку... он был единственным, кто мог бы меня понять. Единственным, кто стоял на той же грани. Я ведь предлагал ему руку. Он помолчал, а потом добавил почти неслышно: - Но он выбрал не меня. И не их. Он выбрал ничто. Ветер трепал его белые волосы, унося в небо сухие листья. Томура поднял руку и посмотрел на свою ладонь - ту самую, что несла смерть прикосновением. Впервые за долгое время он не чувствовал зуда. Только странную, гулкую пустоту. - Прощай, Деку, - прошептал он в небо. - Ты был достойным врагом. Жаль, что не дожил. А в общежитии ЮЭй, в комнате с настежь распахнутой дверью и задернутыми шторами, остались лежать разбросанные на столе тетради. Одна из них была открыта на последней странице. Единственная запись, сделанная нетвердой рукой: «Анализ героя: Деку. Статус: не оправдал ожиданий. Итог: терминальная ошибка». Больше Изуку Мидория не написал ни строчки.