Моменты счастья

После боя всегда воняло порохом. Не тем сладковатым дымком, который остаётся после праздничных фейерверков, а настоящей, горькой, прожжённой гарью, которая въедается в волосы, в одежду, в кожу. Пахло железом, чужим потом, кровью, как своей так и чужой, и ещё чем-то химическим от разорвавшихся ракет. Скаут сидел на ящике у стены. Колено саднило, он растянул связку когда уворачивался от солдата. Глупо вышло: поскользнулся на чьей-то крови, растянул связку, а вражеский солдат чуть не приземлился на голову. Скауту повезло что Хеви подоспел. И теперь каждый сгиб отдавался тупой, ноющей болью. Он замотал ногу бинтом криво, наспех, потому что пальцы дрожали. Медик, конечно, залатал бы как надо, но он был занят: Хеви оторвало палец и доктор с энтузиазмом пришивал его обратно, что-то радостно напевая на немецком. Скаут поморщился, затягивая узел. Получилось плохо. Бинт сползал, под ним проступала краснота. — Чёрт, — выдохнул он и хотел было перемотать, но пальцы не слушались. Мимо прошёл Снайпер. Он появился из тени ангара, бесшумно, как привык за долгие годы. Сапоги ступали по утоптанной земле мягко, без единого хруста, хотя подошвы были ребристыми и тяжёлыми. Винтовка висела за спиной, пристёгнутая к чехлу, но он нёс её так, будто она была продолжением его позвоночника, так естественно, органично, без единого лишнего движения. Руки опущены, длинные пальцы расслаблены, но готовы сжаться в любую секунду. Глаза из-под очков авиаторов смотрели вперёд, чуть прищуренно — привычка высматривать цель даже в мирное время. Лицо спокойное, почти скучающее, но в уголках губ пряталась усталость, которую не скрыть никакими очками. Скаут поднял голову. Снайпер не замедлился. Не посмотрел на Скаута. Но рука сама собой скользнула к поясу, отстегнула маленькую походную аптечку, потрёпанную, с засохшими пятнами на тканевом ремешке, и кинула. Небрежно. Как ненужную. — На, а то Медик будет опыты ставить, — бросил через плечо. Голос спокойный, ровный, без насмешки. Как будто он делал это каждый день. Как будто помогать Скауту было самым обычным делом на свете. И тут сработал защитный механизм. Тот самый, который годами спасал Скаута от стыда, от слабости, от необходимости быть благодарным. Раньше, чем мозг успел приказать языку молчать, рот открылся сам. — Да пошёл ты со своей аптечкой! Сам разберусь! Слова вылетели хлёстко, громко, как всегда у Скаута, как он уже успел привыкнуть. Они повисли в воздухе, и сразу стало тихо. Даже солдат и инженер вдалеке замолчали на секунду. Снайпер замер. Медленно повернул голову. Первым делом Скаут увидел его глаза: спокойные, усталые, без тени обиды. Потом Снайпер посмотрел на аптечку в руках Скаута. Потом снова в лицо. Не зло. Не больно. Просто... устало. Как будто он привык, что любая попытка помочь оборачивается вот этим. Снайпер развернулся и ушёл. Молча, не оборачиваясь. Скаут остался сидеть. Аптечка всё ещё была в руке. Он смотрел на неё и не мог заставить себя ни выбросить, ни отложить. «Дурак, — застучало в голове. — Дурак, дурак, дурак. Он же помочь хотел. Просто так. Без прикола. Без задней мысли. А ты?» Он представил, как Снайпер шёл мимо, увидел его, скрюченного, с перемотанным коленом, и просто, ПРОСТО! — решил помочь. Не потому что Скаут просил. Не потому что ждал благодарности. А потому что… , потому что Снайпер был таким. Не лез в душу, но если видел проблему — решал. А Скаут плюнул в эту помощь!!! — Ну зачем? — спросил он себя вслух. Тишина не ответила. «Теперь он думает, что я козёл. Он и так со мной почти не разговаривает, а теперь вообще будет обходить за версту! И правильно!! Потому что я и есть козёл!!!». Скаут засунул аптечку в рюкзак. Раньше он не носил с собой таких вещей, зачем если есть Медик? Но выбросить не поднялась рука. Всё остальное он забыл: как бинтовался потом, как шёл в душ, как ужинал. Но аптечка лежала в рюкзаке, и каждый раз, когда рука натыкалась на неё, внутри всё сжималось от стыда. — Надо извиниться, — сказал он себе в ту ночь, глядя в потолок. И тут же зажмурился, потому что не знал, как...