Пурпурный павильон

Чем можно насытить человеческое сердце? Вы сильно удивитесь, если ответом будет порок? А чем насытить сердце того, кто уже мало напоминает человека? Пороком, возведённым в Абсолют. Существует место, где всё продаётся и покупается. И это всё - буквально что угодно. Власть, сила, богатство, слава, любые ресурсы. В «Пурпурном Павильоне» те, кто желали, обретали возможность получить. И каждый знал, что цена будет чудовищна. Но заполучив эксклюзивное приглашение в виде древнего, пугающего артефакта — высушенного пальца — никто ещё не отказывался от предоставленного шанса. «Павильон» являл собой ад в райском обличии. Обволакивающие запахи: выдержанный виски, воск редких свечей, пудра дорогих духов и под этим — едва уловимая, но никогда не выветривающаяся медная нотка железа. Богатое убранство в кровавых оттенках, полумрак. Ложи, обитые кожей цвета запёкшейся крови, поднимались ярусами. Там сидели и стояли люди в масках — от изысканных венецианских до простых тканевых полумасок. Это не скрывало их полностью, но давало иллюзию анонимности, развязывая языки и разрушая последние рамки приличий. Гости «Пурпупного Павильона» потягивали из хрустальных бокалов напитки стоимостью с годовую зарплату обычного человека, их смех был слишком громким, а глаза — слишком яркими, слишком голодными. Они приходили сюда не просто развлечься. Они приходили сюда, глубоко под модные районы Токио, в переделанное бомбоубежище времен холодной войны, где Рёмен Сукуна возвёл свое царство, чтобы насытиться запретным. Хозяин этого тайного клуба, облачённый в свободные шёлковые штаны и длинный халат расшитый золотом, вальяжно развалился в ложе, вырубленной прямо в бетонной стене, словно древний идол. Его поза излучала такую абсолютную, божественную расслабленность, что казалось, весь этот адский карнавал разворачивался исключительно для того, чтобы хоть как-то рассеять его непробиваемую скуку. Два багровых глаза, вытатуированных под его собственными, пронзительными карими, смотрели в никуда. Ещё одна татуировка — скалящийся рот — чернела на смуглой коже живота, выглядывая из-под распахнутого халата. И по рукам, шее, ключицам струилась вязь узоров, придавая ему сходство не с человеком, а с ожившим богом забытого, жестокого культа. Внизу, на арене, обитой пурпурным бархатом, в окружении ревущей толпы, два мужчины с обречёнными глазами дрались на кастетах со звериным рвением. Хлюпающие удары по корпусу, хруст костей, прерывистое, хриплое дыхание. Толпа ревела, выкрикивая ставки и пожелания, словно наблюдала за скачками: «Бей нормально! Я на тебя тачку поставил!», «Сломай уже ему руку, ты что, слабак?!», «Крови мало! Больше! Пусть брызжет!». Ставки — доля в перспективном стартапе одного против контрольного пакета акций национального банка другого. Сукуна наблюдал за кровавым зрелищем, медленно вращая в пальцах бокал редчайшего вина. Он слушал хруст костей и приглушённые стоны бойцов так, как другие слушают фоновую музыку. — Жалкие твари... Ничего нового, — Сукуна повернулся к беловолосому ассистенту, — Когда прибудет специальная гостья? Урауме сверился с записями в большом блокноте. — Она уже прибыла, готовится к выходу. Вы ведь просили выпустить её лишь в финальном раунде. — Да, да... Когда уже? Они дерутся слишком...человечно. Никакой жажды крови. Именно тогда два охранника вывели в зал девушку. Она была тонкой, как тростник, зажавшая в белых пальцах футляр с виолончелью. Её глаза, цвета молодой листвы, любопытно бегали по залу. Она сумасшедшая? Почему не напугана? Это определённо гипертрофированное , болезненное любопытство. Какая особенная... Не зря было потрачено столько усилий на её поиски. Синестезия. Это девушка не просто слышала музыку. Она видела звуки в цвете. Для Сукуны, исчерпавшего все оттенки человеческого падения, эта диковинка звучала как обещание нового, неведомого вкуса. Охранники указали девушке на маленький помост в стороне от арены. Никто из гостей не смотрел на неё. Все с упоением наблюдали за жестокой дракой. Саори достала инструмент, прикрыла глаза на мгновение, и провела смычком по струнам. Первая нота виолончели, низкая и вибрирующая, прорезала стон одного из бойцов. Сукуна, не отводя взгляда от её лица, увидел, как зрачки расширились, поглотив зелень глаз. Она не смотрела на дерущихся. Она смотрела сквозь них, в пустое пространство между телами, где, как знал Сукуна, теперь для неё плескались и клубились целые миры — грязно-жёлтые туманы страха, алые, рвущиеся вверх всполохи боли, чёрные, тягучие пятна отчаяния. Она преображала их неосязаемые страдания в живой звук. Он наклонился вперёд, жадно вглядываясь в выражение лица Саори. Скука, тяготившая его ещё минуту назад, уступила место острому, щекочущему нёбо интересу. Её музыка, классическая и строгая, вступала в чудовищный диссонанс с кровавым действом на арене. Она играла Баха, и каждый удар, каждый стон рождал в её синестетическом поле новый, уродливо-прекрасный цветок, и она безжалостно срывала его и вплетала в свою партитуру. Когда один из бойцов рухнул, захлебываясь кровью из-за разбитого носа, а её смычок вывел пронзительную, надрывную трель, Сукуна сыто облизнулся. Вкусно. Изысканно. Своей игрой она потрясающе передавала вкус чужой, преломлённой через уникальный воспринимающий аппарат, агонии. После того как бездыханное тело унесли, а победителю вручили расписку на контрольный пакет акций, к Саори подошёл беловолосый ассистент в безупречном костюме и с пустым выражении лица. — Хозяин просит вас в свою ложу. Он отвёл её вглубь «Павильона», через потайные двери, в место, которое даже завсегдатаи никогда не видели. Над дверями, вырезанными из чёрного камня, висела надпись «Гробница Зла». Личные покои Сукуны не были похожи на дворец. Они больше напоминали храм-сокровищницу. Воздух пах старым пергаментом, сухими травами и холодным металлом. На полках — древние книги и артефакты: засушенные сердца в колбах, кожаные фолианты с костяными замками и надписями на давно мёртвых языках, на бархатных подушечках покоились самоцветы невероятных размеров, в глубине которых, казалось, двигались тени, старинные ритуальные чаши из чистого золота рядом с современными мониторами, показывающими биржевые графики. Сукуна стоял у огромного аквариума. Там, в воде цвета чернил, медленно пульсировала, передвигаясь едва уловимыми толчками, редкая глубоководная медуза. Её купол светился изнутри мерцающим, ядовито-фиолетовым светом, отбрасывая призрачные блики на его лицо. — Саори-сан, — его голос был низким, бархатным, лишённым интонации. Он обернулся. Взгляд скользнул по её лицу, по виолончели в её дрожащих руках. — Твоё видение... оно отныне принадлежит мне. Она замерла, будто превратившись в один из экспонатов его коллекции. — Я... меня просто наняли на один вечер. За большие деньги. Для сестры... — Твоя сестра, — перебил он, не повышая тона, — получит лучшее лечение в Швейцарии. Пожизненно. Её счёт никогда не опустеет. В его словах не было ни капли щедрости. Только холодная расчетливость и безоговорочная властность. — А ты останешься. Ты будешь играть только здесь. Только для меня. Твоя музыка теперь — часть моей коллекции. Он приблизился и начал медленным шагами обходить её по кругу, словно оценивая, остановился позади, не касаясь её. Он глубоко вдохнул воздух рядом с её виском, пробуя исходящий от неё коктейль — терпкий страх, сладковатые остатки творческого транса и что-то свежее, похожее на дымку после ливня. Как гурман, смакующий аромат перед тем, как отпить вино. — Отказаться — значит лишить сестру лечения. А себя жизни. Ты видела слишком много, чтобы просто уйти, Саори-сан. Он протянул руку — длинные, изящные пальцы с идеально подстриженными, выкрашенными в чёрный ногтями — и провел пальцами по смычку, который девушка сжимала мелко дрожащими руками. Жест был на удивление лёгким, почти ласковым, но в нём было столько собственничества, что по её спине пробежали мурашки. — Это твоя клетка. И твой дар. Ты будешь жить здесь и делать то, что пожелаю я. До тех пор, пока это будет целесообразным. Привыкай. Испытания начались на следующий же день.