Джаз на двоих

Парень стоял перед входом в музыкальный корпус. Первый учебный день. Правой рукой он придерживал лямку от чехла саксофона, что виднелся за его спиной. Левая сжимала сумку с пустыми тетрадями для будущих предметов. Лёгкий осенний ветерок трепал кудрявые русые волосы. Юноше не верилось, что он всё-таки поступил. Большой конкурс, и таких талантов как он, человек десять точно на место. Сердце пропустило приятный удар, в груди стало теплее от осознания происходящего. Лицо парня озарилось лёгкой улыбкой. Мимо проходили люди, такие же музыканты как он. Они спешили на первые занятия этого учебного года. Первые лекции, знакомство с преподавателями, студентами, новым миром вокруг него. Между занятиями Энакин ходил по неизвестным ему коридорам, то и дело поправляя сползающий саксофон, даже не боясь запутаться: рассматривал архитектуру здания. Светлые, высокие стены. Большие деревянные двери, что блестели в лучах ещё не ушедшего с концом лета солнца. Некоторые этажи стояли прямо на резных колоннах из белого, гладкого камня. К одной из Энакин невольно прикоснулся рукой, ощущая холодную породу. Вокруг лилась музыка. Причём разная. Из одного кабинета он услышал Баха: кто-то играл ХТК на пианино. Пройдя дальше, послышалась одна из сонат Бетховена на скрипке: «Весенняя, кажется», — подумалось парню. Забредя куда-то вглубь, он услышал знакомые тембры — духовые. Труба неистово ревела гамму. От нехватки классов некоторые духовики занимались прямо в коридорах. Проходя мимо, он встретил незнакомую ему кларнетистку, что играла, поставив себе ноты прямо на подоконник. А где-то там, в конце длинного коридора, он услышал саксофон. Тенор саксофон. Этот тембр было сложно перепутать с любым другим. Тёмный, бархатистый, чуть хрипловатый. Самый узнаваемый голос в семействе саксофонов. Густой, мясистый, сочный и певучий звук. В джазе это голос «плохого парня» с сигаретой. И этот саксофон звучал явно особенно. Особенно красиво. По коридору лилась мелодия, которую Энакин слышал впервые в жизни, но она казалась ему такой родной, отзываясь в душе самыми яркими красками музыкальных оттенков. Всё вокруг на мгновение замерло и исчезло, будто в коридоре остались только он и мелодия инструмента. Хозяин тенора явно не просто играл, а пел своими губами, что прижимались к мундштуку. Энакин невольно стал представлять этот момент, уповая в наслаждении звучащей, очень чуткой, но незнакомой мелодии... … Летний вечер, джаз концерт в далёком от центра города кафе. Приглушённый, желтый свет, звон бокалов, смех и музыка на фоне. Контрабас, рояль, ударная установка в полумраке, и в ярком свете софитов размытая фигура, лицо которой Энакин не в силах был представить, но смог нарисовать себе, как саксофонист бегло скользит по клапанам инструмента прикрывая глаза от наслаждения собственной игры. Живая музыка текла бешеным ручьем по зданию и обволакивала его от входа до выхода. Ударяясь о стены, бокалы, одежду, стулья, и возвращаясь к инструменту. От такой картины грудь невольно начинает вздыматься в такт, а пульс сливаться с ритмом звучащих джазовых стандартов. Энакин не заметил, как его губы разомкнулись в изумлении от своей же иллюзии. Вдруг его плеча коснулась незнакомая рука. Энакин не любил прикосновений, тем более от незнакомцев, потому резко одернулся, вырываясь из придуманного им мира. Друзьями за несколько часов он явно не успел обзавестись. И не сильно ему того и хотелось. Это оказался один из его одногруппников. Энакин не успел запомнить, как его зовут, да и как всех остальных тоже, но лица в его памяти откладывались хорошо, если не отлично. И этот парень было особенно приметным: ярко голубые волосы и заметный наряд в виде рубашки в шахматную расцветку. «Ударник, кажется» — Оу, прости… — парень смущённо завел руку на затылок, — не хотел напугать. Просто увидел тебя застывшим в коридоре, а до начала музыкальной литературы осталось всего десять минут. — Ничего, эм… — Энакин всё-таки попытался вспомнить имя стоящего перед ним, но тщетно. — Я Оуэн, — юноша уверенно протянул руку. Энакин не спешил отвечать взаимностью, поразмыслив, а надо ли оно вообще ему? Забежав в будущее, понял, что им все равно придется видеться, и выглядит, этот Оуэн, вполне, безобидно. Энакин всё-таки протянул свою в ответ: — Энакин. Две ладони сжались в крепком мужском рукопожатии. Оуэн тепло улыбнулся, Энакин же остался невозмутимым, вовсе не желая давить из себя фальшивую улыбку в знак вежливости. Уже через мгновение рукопожатие разомкнулось. Поправив, на удивление, простой черный, не такой же яркий как сам Оуэн, рюкзак, он повернулся к выходу из коридора: — Направляемся на занятие? Энакин обернулся на то место, откуда недавно ещё доносилось пение саксофона. За новым знакомством он и не заметил, как мелодия допела свои последние такты, рассеиваясь в воздухе и исчезая, будто здесь ничего и не было. — Да, пошли, — парень обернулся к одногруппнику, поправляя чехол и едва заметно кивнул.

***

Учебный день пролетел быстро, скоротав всё ближе к вечеру. Энакин поднял глаза к часам над дверью в корпус: 15:38. В 16:00 кафедру эстрадных-инструменталистов собирали в одном из кабинетов. «Если я правильно понял, то кабинет находиться в том крыле, где по утру слышал тенор саксофон» — Энакин, ты домой? Юноша обернулся на уже знакомый голос. Оуэн. — Нет, у нас в четыре часа собрание кафедры. Оуэн приоткрыл рот в немом «Ааа, вот как» и понимающе покачал головой. — Ладушки, тогда до завтра! — парень хотел, видимо, по привычке, как с другими товарищами, приобнять Энакина за плечо, но вспомнил, что тот не любит прикосновений. Потому просто помахал на прощание и скрылся за массивной входной дверью. Энакин проводил его взглядом и вскоре решительно направился к нужному кабинету. Заглянув в телефон, перепроверил номер класса: 103. Ходя по нужному крылу, он останавливался у каждой двери читая номерные надписи. Поиски долгими не оказались: дверь в 103 была открыта. Оттуда уже доносились оживлённые голоса студентов. Это была большая аудитория с множеством рядов. В самом центре стоял учительский стол. Рядом с ним красовался чёрный рояль Yamaha. Приметив дальнее место на заднем ряду, Энакин поспешил именно туда. Удобно устроившись, он снял с себя сумку и поставил рядом саксофон. Оглядевшись, не увидел знакомых лиц — тех, с которыми утром был на занятиях. Кто-то что-то бурно обсуждал, вскидывая руками, а через пару мест другой показывал ноты своему собеседнику. Ещё чуть поодаль от них пара парней играли в какую-то общую игру на телефоне, что было понятно по общим вскрикам и резким воплям: «Давай, давай, ультуй!» Достав мобильный из заднего кармана, Энакин открыл чат с мамой. Мама: Привет, как ты? Написала она ему несколько часов назад. Но погруженный в учебу её сын не смог найти минутки даже достать телефон и проверить сообщения. Энакин: Привет, мам. Прости, что не отвечал, был занят на учебе. Я в порядке. Быстро напечатал парень в ответ и мельком посмотрев время, убрал телефон обратно. 15:49 От нечего делать Энакин достал из сумки ноты. Это была аранжировка «Sir duke» Стива Уандера. Погружаясь в наушники, он включил метроном и стал перебирать ноты по коленке одной рукой, а другой держа ноты. Представляя клапана, его пальцы скользили по плотной ткани чёрных джинс. Внутренний слух играл мелодию внутри него самого. Ведь просто включить композицию не интересно, а сидеть и пытаться услышать в себе абсолютно каждый голосок партитуры — другое дело. За «игрой» через несколько минут Энакин заметил краем глаза движение справа от него, но не повернул головы. В нос ударил запах дорого мужского парфюма. Что-то древесное с нотками табака и коньяка. Таким пахнут мужчины, которым не нужно доказывать, что они мужчины. Энакин всё же скосил взгляд. Через промежуток пару мест от него он увидел очередного незнакомца. Твёрдая линия челюсти, аккуратно и чётко подстриженная светлая борода. Волосы, чуть темнее бороды, были зачесаны назад, но на висках и концах непослушно вились. Этот парень явно ухаживает за собой в дорогой парикмахерской. По крайней мере, у Энакина сложилось такое впечатление. Незнакомец выгдялел особенно спокойно и собрано. Его спина была натянута словно струна. Голубые глаза смотрели прямо, туда, где учительский стол и рояль. Они были такого цвета, будто стёкла дорогих очков. Длинные ноги этот парень вытянул вперёд, одну руку пристроил на столе. Энакин заострил своё внимание на руках незнакомца. «Явно пальцы саксофониста» — Энакин узнает такие сразу: длинные, особенно ухоженные, с чистыми ногтями. Никаких колец. Идеальные, которые Энакин почему-то захотел рассмотреть поближе. Потрогать. Сравнить со своими — грубыми, с обкусанной кутикулой. И тут незнакомец повернул голову. Видимо, заметил внимание Энакина. Их взгляды встретились. Юноша светло улыбнулся и кивнул. Так просто и легко. Он будто засиял в падающих лучах солнца на него из окна. Его светлые волосы словно засветились, а глаза превратились в драгоценные камни. Энакин отвернулся первым. И вспомнил, что забыл выключить метроном в наушниках. Он ткнулся в ноты, но собрать мысли так и не смог. Сняв наушники, упаковал всё обратно в сумку. Его взгляд был прикован к собственным кроссовкам, чтобы не позволить себе снова посмотреть на парня справа. Вскоре рядом появились новые голоса — видимо товарищи незнакомца пришли к нему. Пустой ряд Энакина заполнился неизвестными ему людьми. Время подошло к указанному. В аудиторию стали входить преподаватели, а за ними вошёл и заведующий кафедрой: профессор Палпатин. Всех вошедших мастеров Энакин знал, познакомившись на вступительных экзаменах. А Палпатин вёл у него подготовительные курсы: деловитый альт-саксофонист, ведь не зря профессор. Профессор занял место за учительским столом. Пару мгновений, и Палпатин постучав по столу, обратил внимание на себя всех тех, кто ещё не понял, что собрание начинается. — Здравствуйте, уважаемые студенты, думаю, представляться мне ни к чему, вы меня прекрасно знаете. Поздравляю вас с началом нового учебного года! — он захлопал в ладоши, вызвав ответную реакцию оваций. — Для кого-то этот курс первый, а для кого-то последний. — слово «последний» он растянул, как только мог, обращаясь к четвёртому курсу. Студенты подняли разговоры, нарушая недавний покой толпы. Ребята на ряду с Энакином издали смешки и начали что-то бурно обсуждать. — Потому прошу Вас, товарищи четвёртый курс, — Палпатин постучал по столу несколько раз, намекая, что болтовню надо унять, — собрать все силы для государственных экзаменов. А вам, дорогие первокурсники, — он провел рукой по аудитории, — желаю новых впечатлений, лёгкой учебы и поскорее адаптироваться к новому месту. У нас уютно и музыкально. — профессор улыбнулся и снова захлопал. Аудитория вновь оживилась овациями. После речи профессора, к нему подошла преподавательница, одна из тех, кто принимал у Энакина вступительный экзамен. Она была в строгом костюме, и всем своим видом показывала, насколько строга сама по себе. Ее руки сжимали набитую документами черную папку. — Здравствуйте, уважаемые. Меня зовут Каллиста Таркин, я заместитель профессора Шива Палпатина. — она коротко поклонилась. В ответ последовали приветствия, но явно не такие бурные, как для профессора. — Все вопросы по учебной работе и документации на нашей кафедре решаю я, поэтому, если у вас возникнут какие-то проблемы или вопросы, обращайтесь ко мне. — она обвела всех взглядом и положила папку на стол, принимаясь доставать оттуда какие-то бумаги. Профессор продолжил собрание: — Сейчас заместитель Таркин объявит классы преподавателей и их студентов. После объявления встречаетесь в том классе, который скажет вам ваш преподаватель, для собрания класса. После можете смело идти домой. Но! — мужчина сделал заметную паузу, рассчитывая, что на следующих словах студенты заострят особое внимание, — завтра не выходной, а учебный день, напоминаю. Всем спасибо, мой класс найдет меня, как обычно, в моем кабинете 103А. — он улыбнулся и поднялся из-за стола, направляясь к выходу. Вслед ему послышались прощания, кто-то даже снова похлопал. Энакин непроизвольно закатил глаза, наблюдая за этим культом профессора. «У них принято так преподавателей встречать и провожать, будто Чарли Паркер воскрес?» возмутился юноша в мыслях. Разложив нужные бумаги на столе, место профессора заняла заместитель Таркин. — Сначала я называю фамилию преподавателя, затем перечисляю всех студентов каждого курса. После объявления вашей фамилии можете направляться на собрание класса. Всем понятно? Из толпы послышалось ленивое «Да». Женщина принялась перечислять незнакомых Энакину людей, потому сильно вслушиваться ему не хотелось, но было надо, вдруг пропустит свою фамилию. Студенты уходили один за одним, аудитория пустела. Несколько преподавателей уже покинули помещение для собственных собраний. — Называю класс профессора Шива Палпатина. Аудитория заметно напряглась, Энакин не стал исключением. Он узнал на подготовительных от других абитуриентов, что профессор не берёт практически никого на первом курсе, максимум с второго, ведь первокурсники для него слишком «зелёные». — Барри Оффи, Руш Кловис, Саси Тинн, Бинт Дара. — женщина сделала паузу, перевернув документ, ведь, видимо, остальные фамилии были на другой стороне бумаги. Названные студенты поднялись и направились к профессору: три парня и девушка. Они шли все вместе, что-то обсуждая, и вскоре скрылись за дверью. Таркин продолжила: — Джагба Вал, Оби-Ван Кеноби. — она снова сделала паузу и наклонилась к документу что-то рьяно рассматривая. «Пытается угадать с ударением фамилии очередного студента?» Парни с ряда Энакина встали на названные фамилии заместителем. Неожиданно поднялся и тот самый незнакомец. Энакин снова заострил на нем своё внимание. Мог бы уставиться в окно или уткнуться в собственные колени, но взгляд приклеился сам. Незнакомец медленно поднялся, без всякой спешки и суеты. Плавность его движений завораживала. Энакин заметил, как расправились плечи этого парня — широкие, но не массивные. Только сейчас он разглядел его одежду: строгий бежевый пиджак, белая рубашка и классические брюки шоколадного цвета. «Сама лаконичность» Энакин вновь обратил внимание на эти особенные глаза. Его взгляд был таким, что казалось, он видит всю аудиторию целиком. И каждого в отдельности. «У этого парня явно особая аура» Он будто тишина, что кричит громче, чем самая яркая динамика в музыке. Спокойствие, которое не пытается кого-то целенаправленно успокоить, но всё равно работает как валериана. От него не чувствовалось давления, какого-то осознанного желания обратить на себя внимание — внимание само тянулось к нему, как игла компаса к северу. Наконец незнакомец прошел с места вперёд, следуя за своим, наверное, другом. Он шел уверенно, не оглядываясь, точно зная, куда ему надо и зачем. Вскоре парни исчезли за дверью, как и все остальные. Из мыслей Энакина вернул голос заместителя: — Энакин Скайуокер. Парень опешил. Замер. Прошлые мысли о незнакомце улетучились, их вытеснили новые. Он инстинктивно поднялся, все ещё не веря, что попал в класс к профессору. Некоторые стали обращать на Энакина внимание, и он, совсем не смущался тому. «Попал, а значит достоин» — заговорил в нём уверенный в себе парень. Собрав вещи и закинув на плечи инструмент, Энакин направился твердым шагом к классу Палпатина. Он чувствовал, как взгляды устремляются ему в спину, будто стрелы. Душа заликовала, пока он брел по коридору в поисках надписи «103А».

***

Класс находился в самом конце коридора. Коротко постучав, юноша вошёл в кабинет. Внутри его встретил смех: Палпатин сидел на диване у окна, а напротив него расположились ученики. Все они разом обернулись на звук закрывшейся двери. Среди присутствующих его взгляд сразу обратился к тому саксофонисту, но Энакин тут же перевел свой взор на профессора. Юноша застыл у входа крепко сжимая сумку и чехол. Палпатин заговорил первым: — Скайуокер, чего встал, проходи к нам, садись. — он вытянулся в право, заглядывая за спину Энакина, — ты сегодня даже саксофон взял? Энакин прошел вглубь, оставляя вещи у учительского стола. Присев на свободное место, наконец ответил: — Да, профессор. Планировал позаниматься сегодня. — А чего заниматься, если я тебе даже программу не дал. — усмехнулся Палпатин, и его смешок подхватили некоторые из сидящих. Но не все. Энакин никак не отреагировал и был абсолютно спокоен. — Я занимаюсь каждый день не менее трёх часов. Девушка протянула «Ооооо» с намёком на то, что всё с этим первашом понятно — музыкальный задрот. Энакин и бровью не повел. Ему было всё равно на такое, хотя бы просто потому, что такую реакцию он видел не впервые. Некоторые прямым текстом называли его «фанатиком» или «одержимым», а кто-то даже «роботом», не понимая его постоянной и упорной игры на саксофоне. Ему не нужны были друзья, он ни к кому не привязывался. И ничто его вообще не заботило, кроме великого и необъятного искусства — музыки. Палпатин хмыкнул, откинулся на спинку дивана и обвёл своих студентов взглядом — неторопливо, с лёгким прищуром, как кот, который сыт и наблюдает из интереса. — Что ж, традиция нашей кафедры — в первый день никаких занятий. Только знакомство. Поэтому давайте по кругу: имя, инструмент, курс, одна фраза о себе. Представтесь нашему первокурснику. Начнём с… — он ткнул пальцем в сторону девушки с вишнёвыми волосами, сидевшей ближе всех, — Саси, ты. — Саси Тинн, — девушка лениво откинулась на спинку стула, положив ногу на ногу. У неё был низкий, чуть хрипловатый голос. — Третий курс, баритон-саксофон. О себе: если я молчу — значит, я в порядке. И не надо подходить ко мне с расспросами, как у меня дела. — Убедительно, — кивнул Палпатин. — Руш. — Руш Кловис, второй курс, тенор-саксофон. — парень с детским лицом и вьющимися темными волосами. — Э-э... люблю жевать жвачку и длинные соло. Палпатин переключился на следующего: — Барри. — Барри Оффи, второй курс, труба. — парень выпрямился, будто солдат на перекличке. Его слова прозвучали четко, без лишних эмоций в голосе — Мой девиз: результат достигается только дисциплиной. Профессор кивнул и продолжил: — Бинт. Темнокожий парень с усталыми глазами смотрел куда-то себе под ноги. В одном ухе виднелся наушник, который, он так и не снял. Услышав свое имя, поднял взгляд. — Бинт Дара, третий курс, флюнельгорн. — он сделал секундную паузу и добавил, — мой выбор инструмента сказал всё за себя. Энакин действительно удивился этому выбору. Редко встретишь человека, который целенаправленно играет на флюгельгорне, медный инструмент семейства саксгорнов. Он, скорее, используются эпизодически, а не как полноценная «личность» в джазе. — Джагба. — Палпатин перевёл взгляд дальше. — Джагба Вал, четвёртый курс, играю на альтушке. — парень с квадратной челюстью и короткой стрижкой кивнул в сторону Энакина. — Не обзывай альт- саксофон, Джаг. — возмутился с лёгкой иронией интересующий Энакина незнакомец. — Думаешь, наш первокурсник обидится, Оби-Ван? — кольнул фразой парень. «Оби–Ван значит» Оби-Ван демонстративно закатил глаза и отвернулся к окну. Джагбе и не пришлось что-то говорить о себе, этой «шутки» было достаточно. Остался один. Тот самый. Оби-Ван сидел вполоборота к окну. Его пальцы чуть подрагивали в ритме, который слышал только он сам. — Оби-Ван Кеноби, — сказал он наконец. Раздался его голос — стальной, спокойный, низкий, бархатный, — четвёртый курс, играю на прекрасном тенор-саксофоне. Он чуть повернул голову в сторону Энакина. Светлые глаза смотрели без вызова. — Моя фраза о себе… — Оби-Ван сделал паузу, — Я здесь, чтобы играть. Остальное неважно. Профессор чуть приподнял бровь — единственный намёк на то, что даже его удивила такая краткость. Саси хмыкнула в кулак, а Руш присвистнул. Энакин не понял, что это было — скромность? Гордость? Или просто уверенность, которая не нуждается в представлении. Палпатин неожиданно хлопнул в ладоши. — Отлично. Теперь ты, Скайуокер. Энакин представился без промедлений: — Энакин Скайуокер, первый курс, альт-саксофон. — он посмотрел прямо на Палпатина, игнорируя взгляды остальных. Вспоминая, что мама просила быть «вежливее, проще, дружелюбнее», все равно сказал правду без маски добренького мальчика, — Я здесь, чтобы стать лучшим. Тишина. А потом — смешок. Но не злой или насмешливый, а заинтересованный. Его издал Оби-Ван, будто предвкушая, насколько реализуются амбиции Энакина. Озадаченный юноша резко повернул голову к Кеноби: тот оставался в той же расслабленной позе. Он выглядел абсолютно спокойным, как удав. Оби-Ван чуть склонил голову к плечу и посмотрел на Энакина. В его взгляде не было ухмылки. Эти голубые глаза говорили только о том, что «Я тебя услышал, понял и принял к сведению» Энакину совсем не понравилась эта реакция. Палпатин потёр руки. — Что ж, — сказал он, вставая, — знакомство состоялось. Сегодня вечером постараюсь прислать вам расписание ваших индивидуальных занятий и только тогда мы начнём заниматься. — на последней фразе профессор обратился к Энакину. — Джагба! — вдруг окликнул его Палпатин. — Да? — Добавь Энакина в беседу и покажи ему тут всё. Остальные свободны. — с этими словами профессор поспешил удалиться. Ребята послушно начали расходиться прощаясь друг с другом. Джагба нервно выдохнул и ели слышно прошептал «Да за что мне это…». Энакин поднялся и забрав свои вещи, направился к выходу. Джагба окликнул его: — Альтушка, ты куда? От такого прозвища Энакин посильнее сжал сумку. Его брови нахмурились, на лице застыло явное недовольство. — Я не нуждаюсь в помощи. — бросил он напоследок, даже не обернувшись, и удалился прочь. Джагба открыл рот, пытаясь осознать произошедшее. — И что это? — возмутился он. Оби-Ван ухмыльнулся. — Это, Джагба, называется «чувство собственного достоинства». Джагба захлопал в ладоши. — Замечательно! Я же просто пошутил, пусть засунет себе это достоинство в ж… — В жало, — подхватил Оби-Ван. — Пусть засунет в жало и придет играть. — В жало? — переспросил товарищ. — В жало, — повторил Оби-Ван, направляясь к двери. — это часть мундштука. Забыл, что это? Справочник дать? Джагба нервно хмыкнул. Оби-Ван по-дружески улыбнулся. — Ну всё-всё. Идёшь домой или нет? — Ага, пошли уже, ходячий сарказм. Джагба похлопал по плечу Оби-Вана, и они вышли из кабинета переведя тему. Уже через несколько метров за бытовыми разговорами они успели забыть про эту ситуацию в кабинете профессора.

***

Энакин неспешно проходил вдоль улиц. В наушниках играл Стив Уандер. Хотелось бы послушать ему «For once in my life», но настроение солнечным, как это произведение, быть перестало. И не от Джагбы, а от усталости. «Насыщенный день» Потому он включил «Moon blue» и неторопливо шёл домой. Вечерний ветер витал в воздухе. Грудь дышала легко. Было ощущение, что он вышел к набережной на море — именно так пах воздух сегодня. Стоя на красный свет светофора, Энакин по привычке стал отстукивать по ноге ритм. Он не мог провести и минуты в тишине. И не просто в тишине, а без его любимого, ненаглядного джаза. Энакин старался столько вобрать в себя композиций, сколько вообще возможно. Но музыка необъятна. Для неё нужно иметь большое сердце. И сердце Энакина к ней было открыто. Ведь именно поэтому он поступил туда, где провёл сегодня первый день.