Вафли

Класс напыщенно гудел, словно каждая уходящая минута до начала урока подстрекала и подбрасывала в «огонь» дрова — слишком буйный день для обыкновения. Рома прошел в кабинет, направляясь именно туда — к Антону, который уже сидел на своем месте и, как всегда, не включался в общую шумную жизнь. Рюкзак плюхнулся на стол с тяжелым звуком. Антон вопросительно посмотрел на Рому, но, не дождавшись ответа, молча подвинул тетрадь в сторону. Бяша, зашедший в класс буквально через минуту, сразу нашел Рому глазами. Лицо его еле уловимо напыженно скривилось и он занял парту Семёна. Лилия Павловна, резкая, с добротным низким пучком вернулась в кабинет, и весь гам мгновенно схлопнулся. Рома, блин, читал, но в памяти отложились только самые яркие моменты: полет Маргариты на метле, смерть Берлиоза, бал Сатаны, театр — все в неправильном порядке. Но у Ромы глаза на лоб полезли: Антон сидел и, сжав пальцами карандаш слишком близко к грифелю, дорисовывал иллюстрации к этому произведению. Роме не составило узнать громадного кота, Иешуа, который был действительно похож на Христа, и небольшие детали, которые оживили роман в памяти: рукопись Мастера, крем, его же шапка, трость с пуделем, все в карандаше, но так ярко и точно, что Рома… Ну, Рома… — Скажи, что это не ты рисовал, — Рома с отрицанием разбил книгу на главу, которую только что назвала Лилия Павловна. — Спасибо, — Антон подточил карандаш. Если он и был напряжен тем, что Рома сел рядом, то не показывал этого. Носа коснулся знакомый аромат, и Рома невольно вдохнул. Кажется, этот «здоровый» запах мог бы вылечить его прокуренные легкие. Антон закусил карандаш, прислушиваясь к тому, что говорила Лилия Павловна. Роме втянуться в обсуждение сюжета было сложно: он то разглядывал краем глаза рисунки Антона, то пытался найти абзац, «где они читают», то хрупкий шорох рубашки и трение ластика о бумагу справа отвлекали его. — Ты куда-то это пошлешь? — шепотом спросил Рома; Антон сгорбился над листом, стараясь быть как можно менее заметным: рисование его занимало много сильнее, чем кто и какой скандал учинил в «Грибоедове». — Нет. — А, блять, надо, — Рома, все-таки, рискнул выдернуть блокнот из-под его рук, чтобы рассмотреть художества Петрова поближе. В этот самый момент карандаш Антона особо резко прошелся по бумаге и рисунок пересекла жирная линия. Антон потянул альбом обратно на себя. — Пятифанов, есть слова! Вот куда ты лезешь!? — Да эти рисунки даже почеркушки не испортят! — Рома возмущенно уставился на лист, по которому Антон принялся елозить стеркой, стараясь не нарушить контур Бегемота. Че я сделал-то!? Антон угрюмо уткнулся в рисунки. — Пятифанов, есть что сказать? — Лилия Павловна постучала ручкой по столу, призывая к тишине. — А? Что? — у Ромы закраснели уши. — Ничего, Пятифанов, — терпения у Лилии Павловны было мало, но это же Пятифанов. Класс зашуршал страницами книг (очевидно, рассыпающихся советских изданий) и снова вернулся к уроку, поняв, что Рому пронесло. Антон с этим своим карандашом терзал внимание хуже движущейся мишени. Стружка лежала аккуратной горкой рядом с тетрадью по литературе, в которой зачем-то аккуратно был подогнут краешек одного из листов. Антон даже иногда использовал карандаш, отвлекаясь от рисования, чтобы заложить какую-то из страниц. Пока Рома пытался выбить Антона из собственного внимания (его глаза действительно сосредоточились на Лилии Павловне), у Антона, как назло, надломился ластик. Рома прикрыл глаза. Семён хихикнул слишком громко, чтобы не обратить на это внимание. Но это было все. Тупорылый смешок, не значащий ничего. — У тебя с этими идиотами, на самом деле, мало общего, — Антон не наклонялся к нему, чтобы это сказать, но Рома все равно услышал. Рука слишком сильно сжала роман. Рома как будто ослышался. — Не пизди, — не поворачивая головы. — Почему? — Они играются, — Антон наконец отложил блокнот и посмотрел прямо на Рому. Рома встретился с его глазами. — Типа похуй? — Типа. Никто бы из них, — Рома глянул на парочку — рыжий и шепелявый, — без него и шагу бы не ступил. Всерьез. Именно поэтому никто за дерзости отвечать и не будет. Кишки не хватит. Рома повторил слова Антона про себя, задерживаясь взглядом на маленьких цифрах, обозначающих номер страницы. — Ты щас имеешь в виду, что я... — Рома начал вопрос, не вполне точно понимая, как сформулировать свою мысль. Звонок прозвенел ровно в этот момент, и Антон свернул все свои вещи, никак не поддерживая разговор. На второй урок перекочевали быстро. Это было такое простое замечание — Антон стоял рядом. Не близко. Пережидал перемену перед кабинетом. Рома готовился топиться в логарифмах. Что-то удержало его не сорваться в курилку, чтобы выкурить сигарету — чисто «прочистить» нос. Это было бесполезно. Потому что, по прошествии перемены, Рома все равно сел туда же, куда и на литературе. — Ты хоть что-то понимаешь? — спросил Рома, кивая на доску, пока Антон последовательно выкладывал принадлежности на парту. — Мне не нужно твое внимание, — Антон не делал интонацию грубой, но Рома осел, как от пощечины. «Кого, блять!?» — Флаг тебе в руки! — Рома даже не скрывал, как его это взбесило: шлепнул учебником о стол, слишком резко открыл тетрадь, дата вывелась на автомате посередине листа, а не на полях. Антон взял карандаш, — и Рома подумал, что он опять малевать собрался, — но Антон приблизил руку к его тетради и оставил на уголке страницы, коротко:

«неустойчивый.»

Рома замер, вчитываясь в написанное слово. Пятна неприятного румянца поползли по лицу. — Пиши еще, раз такой наблюдательный, — брови грозно опустились, но внутри все затикало в ожидании. Антон скрипнул стулом и склонился чуть к роминому плечу. — Теплее. Рома ни черта не понял. Что это, к хуям, была за игра? В тумане расчеркнул клетку тетради функциями, вписав, возможно, даже лишнее задание. Бесконечные мелкие цифры, умещенные, все, в одну страницу. И слово рядом. Когда его вызвали к доске, он даже и не надеялся, что что-то решит. Пальцы схватили мел, сообщая мозгу весьма отталкивающее ощущение: он у доски и мелок слишком сухой. Такой же, блять, белый. Вытер руку о влажную тряпку, отмучив верно логарифм, и вернулся обратно. Сталкиваясь с Антоном взглядом. Рай, наверное. Рома недовольно плюхнулся на стул, который завизжал даже сильнее. Почему стулья такие!? Антон тихо тронул его руку. — Воротник. Рома не сразу врубился, но речь была про его олимпийку. — Поправь, — пояснил Антон, в другой руке сжимая зажигалку. Рома оттопырил ворот и уперся глазами в совершенно раздражающий предмет, который затем протянул ему Петров. — Я знаю дорогу в круглосутку, — прогнусавил Рома, зардеваясь еще больше. Антон пожал плечами и сунул зажигалку к себе в карман. Дважды не предлагают. Рома ушел с уроков, в настроении разбить какой-нибудь битой три окна. Огибая сугробы слишком уж широким шагом. Дома мама, не предлагает пообедать, потому что ромин почти агрессивный отброс кроссовок в сторону означает, что она тут не нужна. Так или иначе, он вышел в круглосутку. Пара часов на сигаретах и остатке чипсов, что лежали на подоконнике слишком уж долго, и желудок гремит. Время не позднее, семь — хотя для рынка это, в тот раз, было почти мимо, — и он снова видит эту шапку. У Антона в руках корзина, хотя продуктов в ней совсем мало. Рома не приглядывался, сразу направился к нему. — Теплее, — произнес Рома слово, почти как кодовое. Он не знает, что его ведет. Антон обернулся достаточно быстро, чтобы быть удивленным. — Энергетик? — Хуергетик. Ты когда-нибудь шаурму ел? — Рома спрятал руки в карманы, нащупывая отрезвляющий холод пяти-, двухрублевых монет. — Ел, — Антон непонимающе краток. Не дошло. — Нашу, местную, блять? — Рома в нетерпении повысил голос. — Не пробовал. — Пошли. Он погнал Антона на кассу, даже не давая закончить покупки по списку, который тот свернул по пути в карман. Белые руки нырнули в него опять, доставая купюры. Да быстрее! До ларька с шаурмой минут двадцать пути, но Рома давит себя: пальцы только прокручивают зажигалку внутри кожанки. Закуривать не к месту. — Что ты, блять, имел в виду под своим «теплее»? — Рома раздраженно сбавил шаг, понимая, что слишком дурно спешит. — Бабочки, конечно, не хватало, — почему-то, Роме подумалось, что вот ровно сейчас Антон улыбался за иронией. Рома уже даже не вникал. Хватало этого странного ощущения внутренней полуулыбки со стороны Петрова, хотя Рома ничего не сделал. Он вынул ножик и раскрыл его. — Семён бы визжал, — Рома специально не смотрел Петрову в глаза, рассматривая каждую зазубринку на ручке бабочки. Антон отчего-то тяжело вздохнул. Где-то вдалеке залаяла собака, потому что сперва донесся громкий и развязный окрик пьяни. — Ты вспоминаешь его чаще, чем я, — у Антона ледяной, нечитаемый взгляд, хотя слова и интонация насмешливые. Рома мгновенно спрятал нож в карман. — У тебя язык, блять, чешется? — Рома даже не тратит силы на то, чтоб послать его нормально. Макушка ларька уже виднелась за более низкими зданиями. Снег, в более людной зоне (здесь, где гаражи и скопление киосков), разъежался в кашу под ногами. — Ограничь меня в общении, в словах, во всем, и тогда проблемы вообще никакой не будет! — Антон говорил с той самой дерзостью, которую Рома знал по первой потасовке. У Ромы все заискрило внутри — зло, сухо. — Да кто тебя, нахуй, ограничивает!? Или ты не своими ногами сейчас со мной идешь!? — Рома уже, блять, давно убрал нож. — То есть, к Полине подойти можно? — Антон не спрашивал боязливо разрешения, напирал, убеждал Рому в обратном. Что нельзя. — Ну если ты такой пидорас, что чужих девушек клеишь! — взорвался голосом Ромка, распинывая мразотную слякоть. — Ты сам ее хочешь, а на меня переводишь. Дружба — знаешь, что такое? — в голосе Антона ни капли уклонения. Такая прямота подрубает колени. Рома остановился перед окошком ларька. — С хуя ли ты мне в душу лезешь, «неустойчивый»? — Потому что ты щас не про Полину орешь, — Антон тоже остановился. За очками, в глазах, какая-то тупая глубина. Тишина слишком оглушающая, чтобы быть нормальной тишиной. — У тебя рожа такая, будто ты меня насквозь придумал уже, — голос Ромы не проседает, бьет точно так же. Продавец из окошка, чуть подавшись вперед, наблюдал за ними; у его ларька вечно бродили какие-то господа с бутылкой. Рома сделал заказ первым — что обычно: а кусок уже в горло не лез. Антон молча повторил за ним. — Ракурс не тот, — Антон подал голос. За окном ларька шкварчало мясо, и Рома не сразу подрубился, отвлеченный этими звуками и наблюдением за тем, как хитро овощи помещались на лаваш. Антон всегда выражался так, словно слова были платные, а его мысли — гоняла шизофрения. Такое у Ромы сложилось впечатление, пока он анализировал, что этот додик вообще щас сказал. — И какой же тебе нужен ракурс? — Рома пошел лишь на небольшую уступку, задав вопрос так, без явного сопротивления. Ветер, как прищепка, держал руки, делая скошенные костяшки еще суше. — Не знаю. — Охуенный ответ, — Рома, блять, даже поднял брови. — Ты двигаешься все время, — Антон смахнул снег с куртки, тут же замечая, что продавец сунул первую шаурму в пакет. Рома перевел взгляд туда же и принял из рук продавца ее и, плотной стопкой, салфетки. Затем подоспела и вторая. Пальцы обжог жирный жар, соус норовил протечь при каждом неосторожном укусе. Рома так сосредоточился на шаурме, что даже упустил нить разговора. Ракурс, бля… Что ему вообще надо? Антон, ожидаемо, подтирал рот каждый раз, когда пачкался, отчего его салфетки закончились быстрее, чем он успел доесть. — Бля-ять, — Рома протянул часть своих резким, безаппеляционным движением. — Прекрати извиняться, — Антон прожевал, прежде, чем сказать это, в отличие от Ромки, который говорил, невзирая на полный рот. — Я тебе, нахуй, ни слова не сказал. — У тебя это больное место, со сгущенки. Что он все время, да все поясняет!? — Петров, заруби на носу: я ни перед кем, сука, никогда не изв… — Поэтому у тебя такое навязчивое внимание, — Антон случайно оставил соус в уголке губ, и ромин взгляд припал именно туда. — Знаешь, что, — Рома бросил недоеденную шаурму в урну. — Ебись тут один. Так паршиво уходить становилось привычкой. Без ощущения, что мир собран и крутится вокруг ножа. Кольнуло мелкое желание — чтобы его сейчас остановили. Потому что все такое… зря. Рома стиснул зубы. Он обернулся: — Ты шаурмы пришел поесть? — в лоб. С упреком. «Ты, нахуй, пришел только поесть?» Антон без спешки дожевал и сунул пакет с салфетками в мусор. Нагнал Рому, который еще даже пяти метров не успел пройти. — Я тебе не Бяша, — сложность была в том, что Антон не конфликтовал: спокойный тон, минимум нажима, — а слова все равно запрещали. Рома скривился. — Тебе еще одну купить? — Рома перенял эту непроницаемость, но голос все равно хрипло треснул, пробивая взбешенность наружу. — Ты так удивляешься, будто не тебя обычно выбирают, — Антон зашел в спор с правой ноги, подстраиваясь под шаг Ромы. — Так ты меня выбираешь? — вопрос вырвался поперек оскорбленности. — Жарко, — Антон стянул шапку и размотал шарф. Шея, непривычно открытая в стойке куртки, казалась очень яркой деталью. Рома зацепился за последние остатки рассудительности и, свернув к гаражам, выдохнул. Независимо достал из пачки сигарету. Антону не предлагал, ведь есть сто причин, чтобы отказаться от курения. Тот без слов наблюдал за тем, как тлеет красный, точечный огонек, зажатый между роминых зубов. У Ромы свой непреложный способ держать сигарету — за самое основание, указательным и большим пальцами. Разрядка дымом, затяжка, куртка Антона мигом впитала в себя нежелательный запах. Он даже встал подальше. Спустя ощутимые, словно с весом, пять минут, Рома впечатал окурок в металлическую дверь гаража, у которого они стояли, и подошел ближе. Четко шуршащая ткань, промежуточный, затхлый для гаражей воздух, еще один миллиметр шажка Антона назад. Рома нащупал внутри кожанки бабочку. Слишком ясным движением Рома раскрыл ее второй раз за день. Сейчас он уже ничего не демонстрировал. Полоска получилась аккуратнее, чем тогда, маленькая, краткая. Рома сосредоточенно рассматривал ее, держа Антона за мягкий, пухлый рукав, когда услышал: — Две тысячи стоил, — и это почти отрезвило. Антон никогда не оценивал вещи. — Да сколько бы ни стоил, — Рома расправил карманы. — Ты домой-то пойдешь? — В магазин, — Антон разорвал расстояние между ними и направился в круглосуточный, докупать список. Рома, отсчитывая каждую минуту раздельной дороги, выправился к поселку. У него никто это никогда не спрашивал — домой ли он пойдет, словно Рома, со всем его обликом — спортивным костюмом, ножом, взъяренной под шапкой челкой и отцовской кожанкой, — существовал только в дворах, ларьках и задымленных окраинах. Рома тронул карман, нащупывая пустую пачку «Бонда». Зажигалки кончаются так же быстро.