Вафли

Казалось, весна началась не с размороженных дорог, чуть более мокрого воздуха и первых птиц, — с экскурсионного автобуса, стоявшего у дороги перед школой и обитого слабыми солнечными лучами. От экскурсионного автобуса в нем было мало — это был самый обычный ПАЗик, рассчитанный на то, чтобы отвезти детей до музея и обратно. Ромка уже зашивался с этим курсом углубленной анатомии, который им устроили в одиннадцатом классе, а потому был без восторга, хотя раньше его восхищало — недалекие, но шумные поездки, в компании Бяши и Семёна, где можно было расслабиться, чудить и пропустить школу по общей для всех причине. Сегодня он поднялся по ступенькам автобуса хмурый, с шапкой, всученной мамой, в руке — даже бросил взгляд на Бяшу и Бабурина, которые уже заняли одно из задних мест. Раньше они всегда занимали галерку, куда можно было уместиться втроем, сейчас — Рома впервые ощутил свою оторванность и ненужность, смотря за тем, как лыдка Бабурина чуть выдалась за края сидения — как если бы хотела подставить ему подножку. Семён знал, что ему бы эту ногу с херами оторвали, а потому, во всем движении сквозил лишь намек, защита — чтобы Рома не искал себе тут места. Эти два болвана всегда попадали в зрение первыми, но, Рома даже не оглядывался, — присутствие Антона здесь было таким же ясным. Вот только тот тихо сидел на противоположном ряду, склонив голову к окну. Под шапкой, скрывавшей уши, виднелись два тонких черных проводка, спускавшихся, как Рома понял, к плееру. Он специально прошел мимо и уселся через два сидения сзади, почти поравняшись с Бяшей и Семёном. С Антоном рядом приземлилась Катя Смирнова, — так, будто всю жизнь это было ее место. Рома со злостью смотрел на желтый, чуть потрепанный мех ее капюшона, который она то и дело поправляла. Пока всех пересчитывали, в автобус поднялась и Полина. Рома уж не знал, что между двумя девчонками произошло, но она, немного помедлив, все-таки, двинулась внутрь салона, проходя на его место. — Привет, — голос ее был немного тонкий, как если бы она простудилась. Шарф обернулся вокруг ее лица поплотнее. Рома суетливо постучал пальцами по сидению впереди, потому что компанию Полины ему в этот день никто не обещал. Бяша уже с любопытством перегибался через Семёна, чтобы услышать их разговор. Расстановка сил странно сместилась — Рома даже заметил, как Антон вынул один наушник, поворачиваясь к Кате и четко обозначая Роме свой профиль. — Ты че, болеешь? — у Ромы выскочило вместо приветствия. — Да так, горло, наверное, красное, — Полина поставила свой маленький рюкзак к себе на колени и взглянула на Пятифанова. — Ну, хорошо, что с шарфом, — Рома сложил руки в карманы и потупил глаза. Антон вел с Катей какой-то разговор, и ромин взгляд все равно как-то соскальзывал именно туда. — Прости, что я так внезапно. Катя, она… У нее свой интерес, — Полина шепнула это так, чтобы не слышал больше никто, и Рома, блин, споткнулся. Общение с Катей ни на кого хорошо не влияло. Почему это звучало почти как сплетня? Рома по-новому взглянул на эту всю аферу, совершенно не принимая ее условий. Но тут ПАЗик, весь пересчитанный, тронулся с места, и Рома почувствовал, как заскользило под ними расшатанное сидение. — Да бля! И вот именно это место... — ромин голос раздался в суете автобуса громче всех. — Да ты не ругайся так громко, а то высадят, — Полина одной рукой держалась за кресло впереди, другой — мягко усадила Рому. Их трясло на каждой поселковой яме, потому что до ровного, городского асфальта еще нужно было добраться, и Рома чувствовал, как даже в животе все то и дело подпрыгивает. — Че за интерес у Смирновой? — Рома решил продолжить эту удочку. Полина совершенно не кокетливо откинула волосы назад и посмотрела на него. — Помнишь первый день? — Ты имеешь в виду, когда ей Петров в грудь кинулся? — произносить фамилию Антона, не обращаясь к нему самому, было очень странно, будто Антон сразу упростился до обыкновения. — Ну так, Катя, вроде как, не обиделась… — Полина не добавляла больше ничего, оставляя Рому сосредоточенно пялить на косу Смирновой. — А ты? Ты обиделась? — Рома встревоженно заглянул Полине в глаза, и она тоже поняла, о чем он. — Если у кого-то смелости не хватает со мной общаться, то это не мое дело уже. Да уж, кому бы не было приятно, если бы за тебя против ножа пошли? Но Антон до сих пор ставил в тупик тем тогдашним жестом: он не стал спорить, просто молча признал Полину за Пятифановым. И Рома мог только гадать, чем обосновано его поведение. Этот вопрос не мучил его до настоящего момента, даже лицо Антона, сейчас снова склонившееся к Кате, подмывало, блять, спросить. Остаток поездки, — впрочем, действительно не далекой, — прошел в тишине, единственное, что под оголтелый скрип ненадежной сидушки. Здание Анатомического музея было неожиданно маленьким, из серого, «типового» камня, и только высокие окна говорили о том, что его назначение — не совсем обычное. Полина не то, чтобы стремилась к его компании, — просто пересидела путь до музея и далее двигалась сама, так что Рома с ней незаметно разделился. Весь класс щеголял в голубых бахилах, которые Рома, категорически, на Адидасе отрицал. Но и он шагал в них, шурша ярким полиэтиленом, за женщиной, которая проводила их экскурсию. Антон очень вписывался в пространство советских времен полок и шкафов, в которых стояли «законсервированные» детали человеческого организма, с этими его очками, спокойным, умудренным лицом и цвета костей волосами. Бледный и нервный. Рома не наблюдал напрямую — просто Катя, оккупировав его вовсю, вертелась вокруг без остановки. Рома, как сквозь воду, слушал объяснения преподавательницы кафедры Анатомии в городском университете, пока просто разглядывая каждый орган. Пугающе объемный, заформалиненный. Здесь, в качестве экспоната и немого предупреждения, были выставлены даже легкие курильщика. И Антон, и Рома задержались у этого объекта, — поочередно, не одновременно. Рома нашел в себе смелость подойти к нему, начиная разговор: — Причин больше не стало? — Рома изо всех сил старался звучать незаинтересованно, давая взгляду гулять по препарированным мышцам, сосудам, костям за стеклом. — Каких? — Антон поправил рукав своим извечным движением, также не устраивая из их разговора привычной трагедии. — Запрещать курить, — Рома понизил голос, вставая чуть ближе. Антон как-то слишком задумчиво посмотрел на него и ничего не сказал. Рома терпел последние минуты лекции с безупречным поведением. Бяша, напротив и как обычно, чуть не шатнул шкаф с полноценным скелетом, толкнув на него Семёна, который и так еле удерживал все равновесие. Биологичка, сопровождавшая их, подтолкнула Рому вперед, сталкивая его со спиной Антона. — Пятифанов, что-то не слышу от тебя никаких глупостей. Давай, проходи, — учительница, молодая и резвая, всегда находящая ответ на шалости их банды, звучала даже как-то грустно, видимо, ожидая больших приключений от их класса в этой экскурсии. — Отпуск у меня, — Рома притормозил, чтобы окончательно не врезаться в Антона, и сохранил лишь маленькую дистанцию. Нос едва ли не щекотала катина коса. Его шутка вызвала очередные смешки Бяши и Семёна, которые явно не воспринимали отсоединение Ромы, как добровольные каникулы. Рома зло обернулся: — Бяш, может, тебе челюсть отсюда спиздить? Будет, чем жевать на пару с Семёном, — слишком громко и матом, экскурсоводка аж прервалась и взглядом начала искать нарушителя. Взгляд, мимо Ромы, пал на «беззубую» парочку, — так еще и Бяша свой рот открыл в надежде высказаться. — Ромыч, ты не охуел, на..? — Игорь даже не заметил, как женщина в строгом костюме направляется прямо к нему. Семён и Бяша оказались сопровождены Марией Михайловной в автобус. Дышать не стало легче, но это были последние пять минут. Смирнова что-то лепетала про черные легкие, и Рома, по выходу из душного помещения на улицу, подцепил Антона под локоть, и повел в салон. Катя захлопала ресницами. Даже несмотря на то, что в автобус помещался весь класс друг за другом, их с Антоном появление вызвало язвительное, подбадривающее улюлюканье. Бабурин и Бяша во всю разошлись на заднем сидении, достав даже чипсы, крошки от которых уже оказались под ними. — Садись, — приказал Рома Антону, достигнув свободного места. Он встретил игривое подзывание сзади «кис-кис-кис» спиной. Убийственно прямой, но — этим и уязвленной. Желваки так и ходили по его лицу. — Ну, они очень остро переживают ваш разлад, — Антон сказал это почти саркастически, но Рома все равно почувствовал в этом шаг к непрошенной поддержке. — Бяша, может, да. Но им просто до опизденения весело, — Рома впервые ощутил, как все происходящее, в своей сущности, тупо. И, что раньше, — он весело вел так себя сам. Взгляд невольно нырнул в приоткрывшийся Антоном рюкзак, обнаруживая там знакомый золотистый уголок пачки вафель. Глаза сразу срезали путь до антонового лица. Тот молча достал платок и промокнул нос, который, — Рома теперь заметил, — был слегка розоватым. — Ты… э-э… не против? — Рома вытянул ноги под сидение. — Что я сижу? — У тебя такой апломб, что ты можешь не спрашивать, — Антон проследил водителя за окном. — Че? «Апломб»? — переспросил Рома, чувствуя себя, ну, натурально, упырем. В анатомическом музее такого не объясняли, да и вообще нигде. — Ну, поведение такое, — у Антона незаметно тряслись руки. Рома сначала не придал этому значение, но дрожь становилась ему все более очевидной, хотя Петров — держал ладони на рюкзаке, не давая им ходить ходуном. — А-аа, — Рома все равно не очень понял. Их снова пересчитали, и ПАЗик, по команде Марии Михайловны, выехал на дорогу. С кайфом было бы заехать и пообедать где-нибудь всем разом, но такого никто не организовывал, поэтому Рома достал бутерброды. Ломтик колбасы, источавший характерный объемный аромат, так и норовил слезть на сидение, но Рома крепко придерживал его пальцами. — Будешь? — он раскрыл целлофановый пакет, в котором лежали еще два бутеброда. — А ты мне в упрек еду не поставишь? — Антон живо напомнил Роме их ссору, зачем вот только? Рома, с бубнежом о неблагодарности, умял еду, закрыв пакет. — Дают — бери, бьют — беги. Ты ни того, ни другого не можешь, — Рома придирчиво сунул пакет с бутербродами в рюкзак. — Все не так, — парировал Антон, доставая от Ромки свой плеер. Он, уже знакомо, отстранился к окну. И Рома глядел туда же. Рома что-то очень ясно ощущал, что они оба неправильные. — Так, блять, если все наперекосяк, — Рома удержал свое внимание на проносящихся мимо домах, не скашивая взгляд в сторону Петрова. Музыка, доносившаяся из его наушников, была ему не знакома. Антон уже не отвечал, полностью погруженный в мелодию и дорогу. Роме пришлось ехать нагруженным неопреденной обидой. Костяшки точили кресло впереди, нога постукивала в такт песням, что еле слышались от Антона слева. Наконец они заехали на знакомый ухабистый маршрут, а в окне пошли сельские домишки. Гогот Бяши и Семёна стоял в голове, пока Рома неторопливо пересчитывал в кармане деньги. Антон, достаточно слышно Роме, вздохнул и убрал наушники в рюкзак. — Это почти как у Толстого, Пятифанов, — автобус покачнуло на этих его словах, и Рома отклонился в сторону. Рома пытался расценить — умничает ли Петров, продолжает ли их разговор — странность! — спустя столько времени или, как всегда, пизданул что-то не до конца, от чего чувствует теперь себя спокойно. Рома не стал позориться «не читал», просто обернулся опять на особо сильный смех двух клоунов позади. Может, они что-то и слышали. Приехали через считанные десять минут и взволнованной гурьбой сошли с автобуса. Рома кивнул Марие Михайловне, которая успела сунуть ему даже какую-то карамельку в ладонь, и быстро нашел глазами Петрова. Тот уже, своим мерным шагом, направлялся в сторону леса, к дому. — Петров! — Рома прикрикнул, нагоняя его у школьных ворот. — Да? — Антон обернулся и, к удивлению Ромы, был без очков. Те лежали в руке, может, потому, что Антон протирал их рукавом совершенно другой легкой куртки. Рома поколебался битое мгновение и почти надломанным (нет, ни разу) голосом попросил: — Пожалуйста, сходи со мной гулять, — нога шлепнула прям в лужу, и кроссовок пропустил к ноге всю воду. Антон исследовал его взглядом, Роме показалось — долго, и затем коротко сказал: — После. И пошел дальше своей дорогой. Рома не понял нихуя. Антону удавались все эти тупые недоговоренности, затягивавшие Рому в их общение глубже. Не потому, что Рома не любил чего-то не знать, но потому, что знание чего-то о нем — должно было быть только его. А Антон делил, делил и делил. Вот и сейчас, «после». «Ты, нахуй, куда меня, во что втянуть пытаешься?» Рома прошагал мимо внимательного взгляда Полины, которая стояла и придерживала Катю за локоть, — совсем тем же жестом, — что-то задумчиво объясняя той. Виток очередной ругни, которая что-то уж слишком гладко прозвучала, заставил Рому выцепить Полину и пойти гулять с ней.

***

Сигаретным дым так никогда явственно не ощущался на языке. Полинин шарф, навязчивый аромат ежевики, Рома, с рассеянным вниманием, держался за этот шарф, как за якорь. Поцелуй вышел даже проще, контролируемее, чем казалось. Полина так легко прислонилась к его щеке после, так, что ресницы коснулись кожи. Гладкое, умное лицо с мягким, даже избыточно нежным выражением. Рома обернул шарф на еще один оборот вокруг нее. — Ром, ну я болею! — полинин голос все еще словно не целый, хотя жалоба и шуточная. Не капризная, чисто полинина — с искоркой здорового смеха и рассудительности. — Отморозилась, — Рома спрятал руки, которые некуда было деть, в кожанку. — Да гулять сейчас вообще тяжело, — она показательно топнула ногой лужу. Рома все еще не жаловался, что носок у него насквозь мокрый. — Что, по домам тогда? — Да, давай, наверное. Интересный сегодня день был, — Полина скромно покраснела, комментируя, видимо, еще и поцелуй. Автобусная остановка ввечер была забита, но они нашлись, — Полина — со стаканчиком чая, — на ее углу. Так целовать, в суетном присутствии незнакомых людей, ее было даже легче. Думаю, никто из них не выдержал бы нужный градус интимности наедине. Идти было в одну сторону, так что, какое-то время, они еще шли бок о бок, Рома — почему-то вспоминая бледные кости руки и желудок в музее. Нервная мама дома готовила ужин: руки двигались по кухне слишком быстро, а тарелки стучали о стол с ярким, словно непрошенным звуком. Рома никогда не мог угадать мамино настроение и, сейчас, с особой аккуратностью прошел на кухню, усевшись ждать, когда все будет готово. Пряный, жаркий запах курицы в духовке мешался в ноздрях, и Роме вдруг отчетливо вспомнился не ежевичный аромат, не собственный голод, а запах цитрусового мыла. — Мам, у нас есть лимоны дома? Я чай буду.

***

Школа все еще работала на сваленных куртках, истошных звонках, влажных следах от швабры уборщицы и добровольно-принудительном чтении учебников. У Ромы чуть сердце не ляпнуло, когда, в редкой тишине раздевалки, его тронула холодная антонова рука. — Петров, ты, блять… — Рома даже не знал, как разразиться гневом, настолько это касание было выбивающим из режима: снять с крючка – надеть кожанку – выйти из здания. Глаза Антона, серые, вечно как будто неподвижные, сейчас словно дрожали. Рома прилип. — Я подумал о тебе, — голос механически, научно точный. Рома содрал куртку с крючка. — Как всегда, лишнего? — отложенное «после» говорило в нем само: Рома не планировал съезжать с враждебной интонации, уже давно приевшейся в их колкости. — Стой, — Антон ладонью в грудь остановил его, и Рома машинально подался назад — на куртки. — Легче. — Чего «легче», блять? — Слова со мной выбирай, Пятифанов, — Антое впервые звучал так жестко, реальность Ромы на секунду разорвалась. Неправильно. — Ага, «после», — Рома оттолкнул его и двинулся на выход, не разбирая дороги на самом деле. На один тон выше, голос Антона повис над раздевалкой: — Ожидания не совпали. Что ж, — и, если бы он произнес это про себя, Рома бы понял. Но это такая очевидная провокация, что Рома с одного разворота вернулся в ряды крючков и точно сфокусировался на очках. — Брехня, — с треском кулак выбил их с лица Антона, задевая ровный нос. Рома схватил Антона, который машинально приложил руки к месту удару, за грудки. — Ложь, — сказал гнусаво Антон. Он не обвис, как кукла, в руках, но и не попытался его остановить. Все «по середине», как он и делал, и говорил. — Ты когда со мной, как с падалью, разговаривать перестанешь? — Рома не думал о том, насколько это справедливо, просто обломил Антона о свое колено. Мимо раздевалки, цокая скорыми копытами, прошла тучная завуч, тут же обращая внимание на то, что Рома возвышался над Антоном, лежащим, скрючившись, на полу. — Пятифанов, у тебя совесть отъехала!? — она зашла, спотыкаясь о какой-то пакет с чужой обувью. Рома попытался протолкнуться мимо, но она загородила проход. — Да это так… Ничего серьезного, — он нехотя закусил собачку олимпийки. Антон с силой встал, замечая, что кто-то пришел на помощь. — Пятифанов, Петров, к директору, живо! Нет! Петров сначала в медкабинет! С чего вы решили, что можно… Рома, как белый шум, ее не слушал, но она лично проконтролировала, чтобы он дошел до директора. С Антоном, державшимся за живот, расстались на втором этаже, уже у знакомой хлипкой двери. Кабинет директора был язвительно дороже, чем любой другой кабинет: кожаные кресла, на которых кто-то умудрился даже выцарапать что-то несуразное, картины, увесистые шторы. Директор, приземистый, важный человек, сидел за столом, квадратными очками прослеживая какой-то документ. Рома уже приподнял брови, ожидая взлетов и падений. Скандалов и наказания. Завуч коротко пересказала директору, что успела застать в раздевалке, и, через пару минут, к ним присоединился Антон с ваткой, пропитавшейся кровью, в носу. Рома оценил результат своих стараний, но рубашка, вырванная из брюк, не особенно порадовала. Антон, казалось, нарушен. «Ты его, нахуй, ударил, Пятифанов» — Рома пропустил мимо ушей все, что им выговаривали, и наконец перевел взгляд на раскрасневшегося директора. — В общем, первое апреля отмечать будете вместе, в актовом зале. Вместо уборщицы. Украсите к празднику, все отмоете, стулья перетаскаете, все, как полагается. Отработаете, особенно, ты, — директор ткнул в Рому пальцем. Рома рассеянно кивнул и намеревался уже валить, как вдруг Зоя Леонидовна опомнилась: — А теперь руки друг другу пожали. Чтоб я видела, — с окна, с ее словами, полыхнул холодный воздух, и Рома окончательно отрезвился. — Да раз плюнуть, — Роме эти ваши примирения были, примерно, до звезды. — Плевать не надо. Просто рукопожатие, — подчеркнула завуч, и Рома с размахом протянул Антону ладонь. «Бери.» Антон, раздув непривычно для себя ноздри, — ухватился за протянутую руку и, качающе, дернул ее пару раз вниз. Слишком тонкая ладонь, чтобы не сжать ее посильнее. Они вышли из кабинета наравне, и Антон тут же, под дверью директора, вернул ему удар. Наискось, как придется, но скула загорелась. — Да нахуй… — начал возмущенно Ромка, но Антон его оборвал: — Тихо. Какая-то малолетка метнулась ему под ноги, но Антон аккуратно обошел и направился, от Ромы, в раздевалку.