Когда закрываются кулисы

      Где-то неподалёку скрипнула дверца складской повозки. Несколько «дураков» понесли ящики дальше по территории. Повседневная жизнь цирка продолжала идти своим чередом, но девушка неожиданно ощутила, что для неё самой всё постепенно начинает меняться. Пока ещё незаметно. Пока ещё почти неуловимо. Однако изменения уже начались, подобно первым трещинам под поверхностью льда, которые невозможно увидеть издалека, но которые своим гулким эхом неизбежно предвещают грядущие перемены.       И именно в этот момент из-за угла фиолетового шатра показался Джестер. Его внимательный взгляд фиолетовых огоньков, сияющих в глубине глазных прорезей маски, почти сразу остановился на девушке, после чего медленная улыбка появилась на губах шута, словно он заметил нечто особенно любопытное. За его спиной вскоре возник и Билетёр, как всегда безупречно собранный, одетый с иголочки и невозмутимый. Они обменялись короткими взглядами, понятными лишь им двоим, а затем Джестер лениво наклонил голову набок. — Интересно~... — произнёс он с той особенной интонацией, которая никогда не сулила ничего простого. — Мне одному кажется, или наша дорогая помощница сегодня выглядит… несколько иначе?       Пьеро немедленно нахмурился. Девушка устало прикрыла глаза.       Джестер никогда не задавал вопросов просто так. За годы совместной жизни девушка успела усвоить это едва ли не лучше остальных. Его ленивые замечания, случайные на первый взгляд наблюдения, брезгливые и насмешливые реплики почти всегда скрывали под собой внимательное изучение окружающих, словно под маской шута прятался терпеливый исследователь, постоянно собирающий сведения о каждом, кто мог потенциально навредить его семье. А также испытывающий сильное желание того, чтобы люди ему подчинялись, особенно она. Девушка должна была слушаться лучше всех остальных. Должна была быть покорной, верной и помеченной «игрушкой». Именно поэтому его слова, тон тягучего голоса, его метка на шее, прикрытая за пышным воротником жабо, заставили её напрячься значительно сильнее, чем она хотела показать. Словно этот след, ставший уже неисчезающим шрамом на коже, вновь ожил и горел неприятным огнём его клыков. И благодаря этому Джестер явно чувствовал её эмоции, мог ощутить мелкую дрожь на коже. Или по крайней мере догадывался об этом на уровне глубинных инстинктов. Отчего клыкастая улыбка становилась лишь шире.       Пьеро мгновенно шагнул чуть ближе, словно одним своим присутствием собирался, собственнически, заслонить её от чужих взглядов, а Билетёр, остававшийся внешне совершенно невозмутимым, слегка прищурился, внимательно рассматривая девушку с головы до ног. Его взгляд был лишён насмешки или любопытства в человеческом понимании этого слова. Скорее он напоминал взгляд контролёра, обнаружившего незначительное нарушение порядка и пытающегося определить, насколько серьёзными могут оказаться последствия.       Несколько долгих секунд никто не произносил ни слова. На территории цирка продолжала течь привычная жизнь: где-то хлопали полотнища шатров под лёгкими порывами ветра, «дураки» переносили реквизит и стопки листовок к вечернему представлению, из зелёной палатки Арлекина доносились приглушённые звуки падающих декораций и чьё-то весьма эмоциональное возмущение на португальском, которое, вероятнее всего, принадлежало самому владельцу шатра. Однако внутри маленького круга, образованного четырьмя членами цирковой семьи, повисло напряжение, почти ощутимое физически. — Ты побледнела, — наконец произнёс Билетёр своим ровным голосом. — И выглядишь уставшей. — Спасибо, я чувствую себя лучше, благодаря вашей обеспокоенности за моё здоровье, — устало ответила девушка, внутренне сжимаясь в тугой комочек из напряжения. А на коже бедра, там, где едва могла прикрыть ткань юбки, стала неприятно пощипывать метка. И девушка сжав край свисающей ткани, попыталась незаметно оттянуть её вниз, прикрывая этот оставленный шрам. — Это не комплимент, — подметил мужчина в синем костюме и двухцветной маске, слегка сверкнув синим глазом. — я догадалась, — добавила она почти шёпотом, и быстро отвернулась, густо краснея по самые кончики ушей. Поражаясь с самой себя.       Джестер тихо рассмеялся, явно находя происходящее забавным значительно больше остальных. — Доктор уже осматривал её? — поинтересовался он, переводя взгляд на Пьеро. — Осматривал. — И? — Наблюдение, — коротко отвечал красный циркач, непробиваемой стеной оставаясь стоять возле девушки. Он не хотел конфликтовать с шутом, но бурлящие внутри инстинкты, подбивали его вперёд, и пусть не до конца, но придавали сил для ноток дерзости.       Улыбка шута стала немного шире. — О-о-о~… значит, даже Док пока не знает, что происходит.       Это заявление почему-то заставило Билетёра нахмуриться сильнее. Несмотря на внешнюю холодность, он относился к Доктору с огромным уважением и прекрасно понимал, насколько редко тот позволял себе неопределённые формулировки. Если врач семьи предпочёл ограничиться наблюдением вместо готового диагноза, значит, ситуация действительно выходила за рамки привычного.       Разговор продолжался, однако девушка почти перестала следить за его содержанием. Её внимание вновь привлёк запах, доносившийся со стороны кухни. Более того, теперь он ощущался ещё отчётливее. Аромат свежего жаренного мяса буквально выделялся среди десятков других запахов циркового лагеря, словно нечто внутри неё настойчиво требовало обратить на него внимание. Желудок болезненно сжался. Не от отвращения. Не от тошноты. От голода. Странного, непривычного, почти пугающего своей интенсивностью. Она сама не заметила, как повернула голову в сторону кухонного навеса. Этот жест не укрылся от Джестера. — Вот это уже интересно, моя дорогая, — протянул он задумчиво. — Что? — вздрогнув спросила она, быстро повернув голову к шуту. — Ты смотришь на мясо так, будто, если его тебе не дадут прямо сейчас, то ты собираешься напасть на того, кто его готовит. — Не говори глупостей, — вновь щёки заливает румянцем, отчего всё её лицо начинает гореть изнутри. — Обычно ты морщишься даже от вида печени, дорогая.       И вновь он оказался прав. Девушка прекрасно помнила собственную реакцию на подобные продукты раньше. Поэтому сейчас её собственные ощущения начинали тревожить всё сильнее.       Пьеро перевёл взгляд с неё на кухню, затем обратно. Его лицо стало ещё более обеспокоенным. — Нужно вернуться к Доктору, моя любовь. — Пьеро… — Нужно. — Я просто проголодалась, — отвечает она, стыдливо опуская голову вниз, смотря на носы своих туфель. — Тогда поешь, дорогая. Или я могу тебя покормить, только скажи, моя любовь, — Пьеро порывается взять девушку за руку, чтобы крепко сжать её ладонь в своих когтистых перчатках. — Именно это я и собиралась сделать самостоятельно, — ответила девушка с тяжёлым вздохом, не давая циркачу взять её за руку. — Помощь не понадобится, дорогой…       Но даже произнося эти слова, она ощущала растущее беспокойство. Речь шла не просто о голоде.       Девушка медлила, всё ещё чувствуя на себе взгляды троих мужчин. Воздух будто сгустился вокруг, каждый вдох давался чуть тяжелее обычного. Она нервно сглотнула и, стараясь выглядеть как можно более непринуждённо, сказала, что-то невнятное, и поспешила уйти от троих фигур.       Пьеро хотел было предложить проводить её, но она уже значительно далеко ушла в сторону кухонного навеса, стараясь идти ровно и не торопиться, чтобы никто не заметил, как дрожат её колени.       Под навесом из выцветшего брезента стоял «дурак» в розовом костюме, безмолвный, с пустой маской на лице, и механическими движениями. Он жарил мясо на плите: куски румянились, источая густой, соблазнительный аромат, рядом на второй сковороде шкворчали овощи, пропитанные пряностями и соком мяса.       Девушка остановилась на пороге, глубоко вдохнула и голод, до этого приглушённый напряжением, вспыхнул с новой силой, словно кто‑то поднёс спичку к давно высохшему хворосту. Пока она располагалась за столом, Пьеро молча подошёл к «дураку», легонько коснулся его плеча, и тот беззвучно отступил в сторону, освобождая место у плиты. Красный циркач ловко подхватил лопатку, аккуратно перевернул куски мяса, доводя их до аппетитной корочки, проверил овощи, затем снял сковороду с огня. Движения его были точными, почти нежными, будто он готовил не просто еду, а что‑то важное, почти священное.       Он переложил сочное мясо и овощи на тарелку, добавил ломтик свежего хлеба, посыпал зеленью и лёгкими приправами, и подойдя к столу, протянул блюдо девушке. Их пальцы на мгновение соприкоснулись, и в этом коротком касании она почувствовала тепло, заботу, ту тихую силу, что всегда исходила от Пьеро. — Ешь, моя любовь, — произнёс он тихо. — Это для тебя.       Сначала немного удивившись присутствию Пьеро, девушка тихонько выдохнула, а после взяв столовые приборы в руки, отрезала небольшой кусочек, начиная пробовать его. Вкус взорвался на языке целым калейдоскопом ощущений: сначала лёгкая остринка пряностей, затем нежность тающего во рту мяса с жирком. Овощи, пропитанные мясным соком, добавляли сладковатую ноту, а хлеб, чуть хрустящий снаружи и мягкий внутри, идеально дополнял блюдо. Каждый новый кусочек раскрывался новыми оттенками, то дымной глубиной, то травяной свежестью, то едва уловимой сладостью запечённых овощей. С каждым укусом напряжение, сковывавшее тело, таяло, как снег под весенним солнцем. Желудок благодарно принимал пищу, а вместе с физическим насыщением в душе разливалось тепло, не простое, а какое‑то глубинное, почти забытое ощущение уюта и защищённости. Казалось, будто вместе с едой в неё вливается новая энергия, оживляя каждую клеточку тела. Она невольно прикрыла глаза, наслаждаясь этим мгновением, когда мир вокруг становился чуть добрее, а тревоги отступали на задний план.       Джестер наблюдал издалека, прислонившись к столбу соседнего шатра. Его фиолетовые огоньки в прорези маски не отрывались от происходившей сцены у кухни. Сначала в нём шевельнулось привычное любопытство. Он привычно отмечал детали: как расслабились плечи девушки, как смягчились черты её лица, как на щеках появился едва заметный румянец. Но затем что‑то изменилось. Взгляд задержался дольше обычного на мягкой улыбке её губ, и вдруг шут осознал, что смотрит не с насмешкой и не с холодным интересом, а с… восхищением?       Ему неожиданно понравилось то, что он видел: как девушка, обычно напряжённая и настороженная, сейчас полностью отдаётся такому простому удовольствию, как еда. Как её глаза на мгновение закрываются от наслаждения. Как лёгкая, почти неуловимая улыбка трогает губы после каждого кусочка. В этот миг она казалась не загнанным зверьком, не покорной «игрушкой» в его ленточных путах, а живой, настоящей, и от этого она становилась поразительно красивой.       В груди шута что‑то дрогнуло, будто треснула давно непробиваемая корка скептицизма. Впервые за долгое время он смотрел на девушку не как на объект наблюдений или инструмент влияния, а по иному. И этот новый взгляд пробуждал в нём странное, непривычное чувство, не ревность, не властное желание подчинить, а что‑то более светлое: зачатки нежности, робкой и пока ещё едва осознаваемую даже им самим.       Улыбка на его губах осталась прежней, широкой, с намёком на усмешку, но теперь в ней появилась новая нотка. Она стала мягче, менее колючей, почти… тёплой.       Джестер сам удивился этому изменению и на мгновение замер, пытаясь осознать, что именно сейчас произошло внутри него. Он невольно сжал пальцы, впиваясь когтями в ладонь, словно пытаясь вернуть привычную отстранённость и отрезвить собственный разум, но образ девушки, наслаждающейся едой и моментом покоя, уже отпечатался в нём.       Он медленно выпрямился, оторвался от столба и сделал шаг в сторону, всё ещё не сводя глаз с девушки. В глубине души зародилось новое желание, не пугать и не испытывать, а… защитить. И это открытие поразило его сильнее, чем он был готов признать.       В это же самое время, Билетёр стоял чуть в стороне, за углом одного из шатров так, чтобы оставаться незамеченным, но видеть всё до мельчайших деталей. Его поза была привычно безупречной: спина прямая, руки сложены за спиной, подбородок чуть приподнят, взгляд холодный, расчётливый.       Билетёр отмечал всё с привычной скрупулёзностью. Его мозг раскладывал наблюдения по полочкам и внутренним таблицам стандартов:       «Осанка прямая, это хорошо, не допускает небрежности. Не опускается до расхлябанности, но и не напряжена, как раньше. Ноги скрещены и слегка заведены назад под ножки стула. Отлично. Вилка подносится уверенно, на правильном расстоянии. Зубцы не касаются зубов, дисциплина на уровне. Дыхание ровное, без признаков нервного напряжения. Всё соответствует нормам. Всё на месте. Но почему тогда… почему это вызывает не просто удовлетворение от порядка, а что‑то ещё? Сейчас она источает ауру… спокойствия?».       Он нахмурился, обдумывая последний вывод. Любые отклонение от нормы порядка обычно вызывало у него желание немедленно устранить несоответствие, восстановить его. Но сейчас… сейчас что‑то мешало придраться даже к любой мелочи.       Взгляд задержался на её лице чуть дольше обычного. На мгновение маска невозмутимости дала трещину и в глубине разного цвета глаз промелькнуло что‑то тёплое. В груди, там, где, как он всегда считал, царили только логика и контроль, шевельнулось странное чувство. Оно было непривычным, почти чужеродным в его упорядоченном мире, но от этого не менее реальным.       Это была давно забытая… нежность?       Она пробивалась сквозь толщу льда, годами сковывавшего его сердце, робко, осторожно, словно первый подснежник сквозь зимнюю корку.       Он невольно сжал пальцы, пытаясь вернуть привычную отстранённость. Но взгляд всё равно возвращался к девушке, к тому, как она осторожно откусывает кусочек хлеба, как прикрывает глаза на мгновение, наслаждаясь вкусом.       В голове Билетёра промелькнула неожиданная мысль: «Она выглядит такой… счастливой». И от этой мысли что‑то внутри него дрогнуло, будто давно заржавевший механизм вдруг смазали, и он сделал первый осторожный оборот.       Он резко отвернулся, сделал несколько шагов назад, скрываясь глубже в тени шатра. Пальцы машинально поправили жёлтый лацкан синего пиджака, привычный ритуал, помогающий вернуть контроль. Но даже после этого, даже когда маска невозмутимости вновь заняла своё место, где‑то в глубине души оставалось эхо того тёплого чувства, едва уловимое, но несомненно настоящее.       Девушка доела, осторожно вытерла губы салфеткой и подняла глаза на Пьеро. Тот стоял рядом, сжимая замочек из рук на груди, и смотрел на неё с влюблённой мягкостью. — Спасибо, — прошептала она. — Было очень вкусно.       Он кивнул, и в этом кивке было больше слов, чем в любых речах.       Остаток дня прошёл под знаком негласного наблюдения. Девушка чувствовала это буквально кожей, каждой горящей меткой. Пьеро всегда «случайно» оказывался на кухне, когда она заваривала чай. Билетёр вдруг решил проверить сортировку костюмов, когда она помогала «дуракам», стоя возле коробок с вещами. Даже Джестер несколько раз задерживал взгляд чуть дольше обычного, и его улыбка казалась… тревожной?       За последнее время накопилось слишком много странностей: усталость, не исчезающая после сна, приступы тошноты, перепады аппетита, повышенная чувствительность к запахам, головокружения, повышенное внимание со стороны членов её новой семьи. Всё это складывалось в картину, которую девушка боялась озвучивать.       Возможно потому, что подобная мысль казалась слишком невероятной. Слишком невозможной. Особенно для их цирка. Особенно для неё. Особенно после многочисленных разговоров Доктора о том, насколько редки бывают союзы между людьми и монстрами. И насколько в «теории» может быть безопасна их незащищённая связь с девушкой. Он несколько раз рассказывал, это всем, показывал лично сделанную презентацию, отчего все в цирке не особо заботились о возможных проблемах или болезнях. Да, даже Джестер, что изначально с некой брезгливостью обращался с её телом, вскоре убедившись в её верности, перестал заботиться об использовании дополнительных средств защиты. Каждый из них стремился пометить девушку как свою, ведь укусов им было мало, требовался ещё и личный запах каждого. Кричащее обозначение того, кому она принадлежит. Отчего даже странные посетители чёрной палатки, обходили девушку стороной, стараясь по возможности, вообще не пересекаться с ней даже взглядами.       Лишь поздним вечером, когда последние приготовления к представлению были завершены, а зрители ещё не начали собираться возле касс, Доктор сам нашёл девушку возле хозяйственного шатра. Его высокая фигура в тёмном балахоне появилась почти бесшумно, словно выросла из сгущающихся сумерек между палатками. В руках он держал знакомый кожаный журнал и небольшой металлический футляр с медицинскими инструментами.       Увидев его, девушка сразу поняла, Док пришёл не случайно. Несколько секунд он молча изучал её лицо через голубые линзы маски, после чего негромко произнёс. — Мне необходимо провести ещё один осмотр, наедине, милая моя пациентка. — Сейчас? — Сейчас. — Всё настолько серьёзно?       Доктор помедлил. Именно это короткое молчание напугало её сильнее любых возможных ответов. — Пока нет, — наконец сказал он. — Но, если мои предположения верны, время становится важным фактором.       Вечерний ветер шевельнул полы его плаща, показывая его яркий бирюзовый подклад. Где-то вдали заиграла музыка, возвещая о скором начале представления. Над цирком медленно загорались гирлянды разноцветных огней, превращая привычную территорию в сверкающий остров света посреди наступающих сумерек.       Доктор сопроводил девушку в свою медицинскую палатку, где царил привычный полумрак, наполненный ароматами лекарственных трав, старой бумаги и лёгким запахом спиртовых настоек. Он усадил её на высокий деревянный стул возле стола и некоторое время проводил самый обычный осмотр, который проводил утром. Его прохладные пальцы в красных перчатках осторожно легли на её запястье, отсчитывая удары сердца, затем он внимательно осмотрел глаза через небольшую лампу и задал несколько вопросов о самочувствии, приступах тошноты, слабости, тщательно занося каждый ответ в свой журнал.       После этого Доктор попросил её подсобрать край блузки к груди и лечь на кушетку. Когда девушка выполнила его просьбу, он осторожно простучал пальцами, а после прощупал живот, внимательно прислушиваясь к её ощущениям. Под его ладонью неожиданно прокатилось странное внутреннее бурление, похожее одновременно на обычное урчание голодного желудка и на едва уловимое сокращение глубоких мышц. Само ощущение длилось лишь несколько секунд, но это заставило девушку невольно напрячься и смутиться. Доктор почти незаметно нахмурился за маской, слегка изменил положение руки и повторил осмотр ещё раз, словно пытался убедиться, что ему ничего не показалось. В журнале появилась ещё одна короткая запись, сделанная особенно быстрым и резким почерком.       Затем его внимание переключилось на другое. Он внимательно осмотрел ноги девушки, проверяя состояние суставов и наличие отёков, осторожно надавливая пальцами на кожу возле лодыжек и голеней. Проверил состояние и реакцию шрамов оставленных меток на её теле: шея, левая и правая грудь, внутренняя сторона правого бедра. Слыша со стороны девушки в ответ еле сдерживаемое шипение от боли. После этого Доктор взял в руки металлический футляр, и раскрыл его, доставая инструменты для короткого гинекологического осмотра, предельно деликатного и профессионального, каким Доктор проводил его каждые полгода, для обеспечения безопасности здоровья самой девушки. Обычно подобная процедура занимала считанные минуты и редко вызывала какие-либо вопросы, однако сегодня она затянулась немного дольше обычного. Закончив осмотр, Доктор ещё некоторое время сохранял молчание, перелистывая страницы журнала с той сосредоточенностью, которая появлялась у него лишь в редкие моменты настоящего профессионального увлечения. Девушка успела привести в порядок одежду и снова сесть на край кушетки, однако он всё ещё не поднимал головы, словно пытался сопоставить только что увиденное с какими-то старыми наблюдениями, давно хранившимися в памяти. Наконец кончик ручки замер над страницей, после чего врач аккуратно закрыл журнал. Сквозь голубые линзы маски невозможно было разглядеть его глаза, однако напряжение в его осанке говорило значительно больше любых слов. — Пока я не вижу непосредственной угрозы для твоего здоровья, — произнёс он спокойно, хотя в голосе ощущалась тщательно скрываемая осторожность. — Но некоторые изменения развиваются слишком… необычно, чтобы их можно было считать обычным совпадением. Мне потребуется продолжить наблюдение.       Девушка невольно нахмурилась. — Всё ещё не понятно, что со мной происходит?       Несколько секунд Доктор молчал, после чего медленно покачал головой. — Боюсь, что знаю недостаточно, на данный момент. Требуется подтверждение теории.       Этот ответ прозвучал гораздо тревожнее любых возможных диагнозов. За годы жизни в цирке она привыкла видеть Доктора уверенным почти в любой ситуации. Он без колебаний справлялся с травмами, болезнями и самыми странными последствиями существования рядом с монстрами, однако сейчас впервые выглядел существом, столкнувшимся с явлением, для которого не существовало готовых объяснений. Сейчас он выглядел слишком уж как-то… по-человечески. Уже выходя из палатки, девушка обернулась и заметила, что он вновь открыл журнал, быстро перелистывая исписанные страницы и делая рядом с последними записями несколько новых пометок, будто боялся упустить даже самую незначительную деталь, что возникала в его разуме.       Тогда она ещё не знала, что этот осмотр станет лишь первым звеном в длинной цепочке наблюдений, исследований и открытий.       Последующие дни принесли с собой не ответы, а лишь новые вопросы, которые множились с пугающей настойчивостью, словно сама судьба решила испытать терпение каждого обитателя цирка. Доктор назначал осмотры один за другим, скрупулёзно занося результаты в свои журналы, сравнивая показатели, проверяя реакции организма девушки на пищу, отдых, физические нагрузки и даже эмоциональное состояние, однако, чем больше информации он собирал, тем более сосредоточенным и молчаливым становился. Его записи постепенно заполняли целые страницы ровным, угловатым почерком, возле некоторых абзацев появлялись подчёркивания, пометки и символы, значение которых понимал лишь он сам. Иногда девушка замечала, как он задерживается в своей палатке далеко за полночь, перебирая старые книги и пожелтевшие документы, привезённые цирком из десятков городов и стран за долгие годы странствий. Создавалось впечатление, будто он ищет не медицинское объяснение её состоянию, а подтверждение какой-то древней истории, в существование которой сам не до конца верит. Порой девушке казалось, что он совершенно позабыл о существовании времени.       Именно поэтому одним прохладным вечером, когда над цирком уже потухали гирлянды разноцветных огней, а со стороны главного красного шатра доносились приглушённые звуки удаляющейся толпы, после завершения представления, девушка решила ненадолго отвлечь его от бесконечных исследований. На кухне она сделала свежезаваренный моккачино, аромат которого приятно смешивался с запахом взбитых сливок и шоколада, а Пьеро как раз закончил готовить небольшой вечерний перекус. Захватив большую кружку горячего напитка и тарелку с лёгкой едой, она медленно направилась к медицинской палатке.       Внутри царила знакомая полутьма. Несколько ламп освещали рабочий стол, заставленный раскрытыми книгами, журналами наблюдений и аккуратными стопками исписанных листов. Доктор сидел за столом, слегка сгорбившись над очередным документом, и настолько погрузился в чтение, что даже не заметил её появления. Лишь когда рядом с его рукой тихо опустилась кружка, он вздрогнул и поднял голову.       Несколько секунд он молча смотрел сначала на дымящийся моккачино, затем на девушку, словно не сразу понял, каким образом среди бесконечных медицинских записей, старых книг и тревожных размышлений вдруг появилась кружка горячего кофе и знакомое лицо, смотрящее на него с мягкой укоризной. — Тебе давно пора отдыхать, — наконец произнёс он, слегка наклонив голову набок. — Как доктору, мне будет крайне неприятно, если его, милая пациентка, начнёт нарушать режим. — Правда? — девушка уселась на свободный стул напротив и вопросительно подняла бровь. — А кто тогда порекомендует беречь силы тебе?       Доктор замер. — Со мной всё в порядке, — отозвался он, откладывая карандаш в сторону. — Ты это уже третий день подряд говоришь, — заметила девушка, складывая руки на коленях. — Потому что это правда. — А я третий день подряд вижу, как ты забываешь поесть.       За голубыми линзами маски мелькнуло едва заметное смущение. — Я не забываю, — возразил Доктор чуть тише прежнего. — Конечно, — она едва заметно улыбнулась. — Именно поэтому Пьеро вчера лично приносил тебе ужин. — Это была его инициатива, — ответил он после короткой паузы. — А позавчера тебе ужин приносил Арлекин.       Доктор промолчал, отводя взгляд к раскрытой книге. — А до этого Джестер отправил к тебе двух «дураков» с едой и запиской, где было написано: «Либо ты поешь сам, либо мы заставим». — Это очень похоже на Джестера, — из-под маски послышался тихий смешок. — Вот видишь, — девушка развела руками. — Уже весь цирк знает, что ты работаешь слишком много, - и кивнула в сторону стола, заваленного книгами. — Ты вообще спишь? — Иногда, — признал Доктор, осторожно закрывая один из журналов. — Док… — Иногда достаточно. — Это звучит ещё хуже, — вздохнула она.       Несколько секунд он молчал, глядя в кружку, из которой поднимался тонкий ароматный пар. — Ты переживаешь больше, чем следует, — наконец произнёс он, поднимая взгляд на девушку. — А ты меньше, чем следует, — парировала она без малейшего колебания. — Кто из нас доктор? — А кто из нас выглядит так, словно не спал неделю? — спросила девушка с мягкой улыбкой.       Доктор устало покачал головой. — Мы вдвоём, — ответил он с лёгкой улыбкой, отмечая взглядом круги под глазами девушки. И еле сдержал сам себя, чтобы не сделать очередную пометку в журнале.       Она улыбнулась, а затем чуть серьёзнее добавила: — Я просто волнуюсь за тебя.       Эти слова заставили его замолчать. Не потому, что он не знал, что ответить. Потому что за последние дни он настолько погрузился в собственные тревоги и поиски ответов, что почти забыл, каково это, когда кто-то переживает за него самого. Его пальцы на мгновение сильнее сжали ручку кружки. — Спасибо, — негромко произнёс он после небольшой паузы. — Для этого и нужны друзья, разве нет? — она слегка наклонила голову набок.       На несколько секунд в палатке воцарилась тишина. Затем Доктор осторожно поднёс кружку к лицу, приподнял край маски вверх, и сделал глоток ароматного моккачино. — Хороший кофе. — Я знаю, — довольно кивнула девушка. — Это потому, что ты его готовила? — Да. Не даром же я, когда-то работала самым лучшим бариста, — она гордо подняла вверх голову, выпятила вперёд грудь колесом, и поставила руки кулачками на талию, словно повторяя какой-то пародийный номер.       На этот раз Доктор тихо рассмеялся, коротко, негромко, но совершенно искренне.       И впервые за последние несколько дней он всё-таки закрыл лежащие перед ним книги, отодвинул записи в сторону и позволил себе хотя бы ненадолго перестать искать ответы на вопросы, которые пока ещё не были готовы раскрыть свои тайны. А девушка просто сидела рядом, радуясь тому, что ей удалось хоть на несколько минут вернуть своему другу немного покоя, которого ему в последнее время так отчаянно не хватало.       Тем временем изменения в её организме становились всё заметнее. Она чуть поднабрала в весе, и теперь любимая юбка уже не седела так идеально на талии как прежде. Усталость больше не исчезала после сна, наоборот, временами ей казалось, что даже после десяти часов отдыха тело остаётся таким же тяжёлым, словно каждое движение требует в несколько раз больше сил, чем раньше. Запахи воспринимались болезненно ярко и подробно, разделяясь на десятки отдельных оттенков, которые прежде оставались незамеченными. Она могла определить, какие травы Доктор добавил в лечебный отвар, ещё находясь за пределами его палатки, могла различить аромат древесины разных пород возле балок несущих конструкций или понять какой именно «дурак» проходил рядом несколькими минутами ранее, по запаху его одежды. Особенно сильно её преследовало странное чувство голода, появлявшееся неожиданными приступами и сопровождавшееся настолько навязчивыми желаниями съесть нечто необычное, что порой ей становилось неловко даже перед самой собой.       А также она отказывалась от любых приглашений цирковых актёров в их палатки, даже для простых разговоров без какого-либо интимного контекста. Между тем сами артисты становились всё активнее, испытывая непреодолимую охоту в контроле над её состоянием. Их метки оставленные на хрупком теле, посылали слабые сигналы, отзывавшиеся на глубинном уровне их инстинктов. И потому каждый становился всё раздражительнее и напряжёнее, при этом скрывая эти бушующие эмоции за масками с широкими улыбками.       Именно поэтому день, когда Доктор наконец собрал всю труппу в своей медицинской палатке, запомнился каждому присутствующему до мельчайших деталей.       Снаружи стояла необычно тихая погода. Ветер почти не тревожил полотнища шатров, а облака медленно скользили по небу, окрашивая цирковой лагерь мягкими тенями. Внутри палатки царила напряжённая тишина. Девушка сидела на знакомом деревянном стуле рядом с Пьеро. Арлекин расположился возле стены, демонстративно скрестив руки на груди. Джестер лениво покачивался на каблуках возле шкафа с медикаментами, создавая тихий звон бубенцов на своей обуви, а Билетёр стоял неподвижно возле входа, словно статуя, наблюдая за происходящим из-за своей двухцветной маски.       Доктор долго молчал, просматривая последние записи, после чего аккуратно закрыл журнал и поднял голову. — Я нашёл ответ.       Всего три слова мгновенно заставили помещение замереть. Даже Джестер перестал улыбаться. Да, даже Арлекин перестал постукивать пальцами по собственному локтю.       Доктор некоторое время смотрел на девушку, словно подбирая правильные формулировки, после чего медленно произнёс: — Ты беременна.       На несколько секунд мир будто перестал существовать.       Девушка не сразу осознала услышанное. Слова казались слишком простыми, слишком обыденными для того количества тревоги и загадок, которое сопровождало её в последние время. Однако именно эта простота делала их ещё более ошеломляющими.       Первым отреагировал Пьеро. Вернее, он резко выпрямился настолько быстро, что ножки его стула скрипнули по полу.       Арлекин уронил короткое: — O quê?!       Билетёр прищурился. А Джестер неожиданно рассмеялся в ладонь, прикрытую длинной перчаткой, тихо, недоверчиво, почти поражённо.       Однако Доктор не разделял общего удивления. Он выглядел слишком серьёзным для радостных новостей. — Если бы речь шла о человеческой беременности, я бы ограничился обычными рекомендациями и поздравлениями, — продолжил он. — Но ситуация значительно сложнее. Гораздо сложнее.       Голоса стихли. — За всю историю известных мне монструозных родов подобные случаи встречались крайне редко. Настолько редко, что многие считают их мифами. Легендами. Большинство союзов между человеком и монстром вообще не способны привести к появлению потомства. Организмы слишком различаются. Слишком много несовместимых факторов. Однако иногда… крайне редко… рождается нечто новое, но неспособное к жизни, слишком слабое или же, если ему получается выжить, то оно остаётся бесплодным.       Последние слова повисли в воздухе особенно тяжело.       Девушка невольно положила ладонь на живот, который пока ещё выглядел совершенно обычным. — Ты хочешь сказать… — Я хочу сказать, что никто из нас точно не знает, что произойдёт дальше.       Впервые за всё время существования цирковой семьи на лицах присутствующих появилось настоящее беспокойство.       Доктор поднялся из-за стола и подошёл к одному из шкафов, достав старую потрёпанную книгу. — Большинство известных случаев заканчивались ещё на ранних сроках. Некоторые приводили к тяжёлым осложнениям. Часть описаний настолько древняя, что их достоверность невозможно проверить. Именно поэтому я не могу дать никаких гарантий. Ни относительно развития плода. Ни относительно состояния матери. А также не могу ручаться за твоё состояние здоровья или даже жизни, в результате проведения аборта.       Пьеро нахмурился ещё сильнее. — Опасность? — Возможна, — коротко ответил Доктор.       Одного этого слова оказалось достаточно. С этого дня жизнь цирка изменилась окончательно.       Осмотры стали ежедневными. Иногда дважды и трижды в день. Доктор контролировал буквально всё: давление, температуру, сон, аппетит, уровень активности и любые изменения самочувствия. Его журналы заполнялись всё быстрее, а тревога росла пропорционально новым наблюдениям. Уже через несколько последующих недель стало очевидно, что беременность развивается совершенно не так, как должна была развиваться человеческая.       Живот увеличивался слишком быстро. Слишком заметно. Слишком неправдоподобно. Срок был ещё сравнительно небольшим, однако внешне девушка выглядела так, будто прошла уже почти половину беременности. Каждую неделю изменения становились всё очевиднее. Иногда ей казалось, что ребёнок растёт буквально по дням. По поверхности округлившегося живота проступали ветвистые дорожки вен и капилляров, что не успевали за слишком аномальным ростом, и иногда разрывались, образовывая страшные гематомы, которые сильно болели, и их приходилось оперативно лечить.       И это пугало даже Доктора.