Табула Смарагдина

Увидишь черноту — прекращай нагрев!

      Сегодня пан Казимир Котвицкий, хозяин Любчика, был снова не в духе. Оно то понятно, почему: пан Войцех, весёлый, черноволосый, всегда щегольски одетый и с красиво заплетенными косами (не скажешь даже, что тоже из этого клятого магического отродья) не показывался у них уже недели две. Нет, если со вторника считать, то все три. И с самого дня его отъезда хозяин всё мрачнел и злился, повадился кидаться в стену огненными шарами и напиваться по вечерам, а уж как кричал. Угрожал, что за лень и нерасторопность нашлёт на него тридцать три проклятья, и Любчик на всю жизнь останется косоглазым левшой и хромым заикой, страдающим поносом, чахоткой, чесоткой и бессонницей одновременно. А ещё раз за разом требовал принести ученическую клятву. Всё настойчивее и строже, так что Любчик и не знал уже, чем отговориться.       Поэтому Любчик сейчас и бегал тихонько да на цыпочках, пытаясь выполнить свои бесконечные обязанности и при этом держаться подальше от хозяина. В отличие от кожевника, который порол за любую провинность до кровавых полос, маг уже не первый год обходился издёвками, угрозами и насмешками, но Любчик всё равно его в глубине души побаивался. Точнее не его самого, а его магии. Жуткая вещь, если так подумать. И с каждым днём, с новым дрожащим от волнения посетителем, с очередной впечатляющей демонстрацией магических возможностей поводов опасаться становилось всё больше и больше. Вот как его угораздило тогда попасться в лавке магу на глаза? Всё его дурное любопытство. На настоящего мага хотелось посмотреть. Правда ли, что у них глаза светятся, борода синяя да по шесть пальцев на каждой руке? Выяснил на свою голову.       — Твой шельмец? — лениво поинтересовался тогда у кожевенника маг, перебирая пояса и кошельки.       — Любчик-то? В подмастерьях он у меня, достопочтенный. Родители умерли, а тётка отдала на воспитание. Вот ращу и воспитываю по мере сил моих скромных, — пан Збислав был сама вежливость, и уже от этого Любчик впервые по-настоящему испугался.       Маг в ответ вынул из кармана кошель, заглянул в него с недовольным выражением лица и бросил его хозяину лавки.       — Это вам. За то, что временно приютили сироту. А сейчас пусть он быстренько собирается, я беру его в ученики.       Спорить с магом было глупо, даже сам пан Збислав бросил бы лавку и пошёл в ученики, если бы какой-нибудь маг приказал. Что уж там было мяться. Так что перепуганный Любчик молча поплёлся за своим узелком со сменной одеждой. Когда он вернулся, маг был уже на улице, возле лавки. Чертил что-то пальцами на стене.       — Не вовремя ты случился, брат. У меня и так в жизни totum revolutum. И всё же подарками Великой не разбрасываются, так что следуй за мной.       На квартире у мага оказался потрясающий бардак, наверное, тот самый револютум, о котором он сразу предупредил. Так что пару недель Любчик только оттирал, стирал, мыл, убирался и выбрасывал кучи мусора. Маг же злился, вопил, что ничего не может найти, кричал, что оторвёт голову, если его вроцлавские записи реально утеряны. Обещал, что у Любчика отсохнут руки, если он опять будет жарить яичницу в лаборатории на «живом» огне. Орал, что он вчера записал пальцем по пыли на подоконнике важную формулу, и теперь вырвет Любчику руки из плечей вместе с тряпкой и вставит их ему в задницу, чтобы тот знал, как портить учителю жизнь. И Любчик до поры относился ко всему этому как к пустым угрозам, тем более что маг ни разу его и пальцем не тронул. А потом появился пан Войцех, у мага как-то моментально вышли все свободные деньги, и он вместо научных изысканий занялся приёмом посетителей.       В лаборатории стало вибрировать и грохотать, в крышу забили молнии, а от соседей сбежали не только кошки и собаки, но и крысы с мышами. Правда, соседи почему-то этому совсем не обрадовались. Особенно, когда у молочника вся картошка в подвале в один день оказалась испеченной, а у повитухи среди лета печь сама собой раскалилась докрасна. Магу они попенять не могли, а вот Любчик каждый раз кланялся, просил прощения и выслушивал поток брани в их с хозяином адрес. Никому не было дела до того, что сам Любчик ученическую клятву пока не дал и в грязи этой не замарался.       Клиенты от хозяина уходили по большей части перепуганными и не выглядели довольными или счастливыми. А маг после каждого сеанса и вовсе был похож на живого мертвеца. Часами стонал и отлёживался на тюфяке прямо в лаборатории, грея руки над крошечным язычком пламени, исходившим, кажется, прямо из самого пола. Исцеляли его только приходы пана Войцеха, отдых да сытная еда. Вчера посетителей было двое, а пан Казимир пошатывался и растягивал слова уже после первого. Так что Любчик принялся готовить жаркое на сале, колоть орехи и размачивать чернослив. Он уже представлял себе, как жадно будет есть истощенный своим колдовством маг, и как он опять спросит: «Ну что, будешь учиться?» Уже пошёл третий год их совместного существования. Любчик должен был давным-давно принести учителю клятву и начать Великое делание. Но он отказывался раз за разом, совершенствуясь только в варке супа и стирке белья. Насмотрелся он. Слишком горький хлеб у магов, чтобы пытаться заработать от него хоть краюшку. Разве что к пану Войцеху попроситься в ученики, у него всё легко как-то, и сам он не в пример…       — Любомир, подойди. Primo, натаскай воды в купальню, мне нужно поменять одежду. Secundo, дай попить чего-то горячего. Есть у нас чай?       Осунувшийся, обессилевший маг копошился на полу в мятом, влажном тряпье, в которое превратилась его накрахмаленная и отутюженная мантия. Любчик подхватил его и усадил на табурет. Сбегал за травяным чаем, положил на керамическую тарелку пару ломтей хлеба, обильно намазанных мёдом и отнёс всё в лабораторию. Удостоверился, что руки хозяина хотя и дрожат немного, но крепко держат чашку, и огляделся. На рабочем столе, как обычно, завал и бардак. Так что Любчик стал торопливо всё раскладывать и неожиданно ухватил что-то мягкое, тёплое и явно живое. Больше всего это было похоже на ощупь на только что вылупившегося лысого птенца. Только запах был странным, да и форма. Любчик смотрел и трогал, пока вдруг не осознал.       — Там на полу сундучок, обитый бордовой кожей, положи туда, — сказал маг, как ни в чём не бывало.       — Это.. Это то, что я думаю? — просипел Любчик, в отвращении бросая странный предмет на стол.       — Ты про остатки после mentis castratio? Я обычно храню их в сундучке. Понимаешь, хозяева чувствуют на себе все манипуляции с остатками. Так что выбросить в мусор на съедение собакам такой себе вариант. В общем, очередная проблема.       Любчик чертыхнулся, подхватил кошмарную находку кончиками пальцев и отвёл руку подальше. Ему было мерзко и совсем не любопытно. Он только положит ЭТО в сундук и сбежит, у него ещё крыльцо не подметено. К сундуку он подошёл боком, крышку открыл не глядя, и сразу же задохнулся от густого, мерзкого запаха, так что тут же её и захлопнул.       — Засмéрдились они у вас, пан Казимир. Когда вы их мыли в последний раз или там проветривали? Я уж не спрашиваю, зачем у нас в хозяйстве целый сундук живых хуёв, вам, учёному мужу, виднее. Так хоть следили бы за ними, и по рабочему столу, где регулярно обедаете, не раскладывали.       — Я понимаю тебя, Любомир, мне и самому cum quodam fastidio, но, увы, мои вроцлавские изыскания…       Любчик не стал слушать и забегал ещё быстрее. Натаскал воды в купальню, развёл её до приятной теплоты. Помог магу избавиться от мантии и прочей одежды, придержал, чтобы тот не рухнул, пока перелезал через бортик высокого деревянного корыта, снова сунул ему в руки чашку с отваром и ушёл за полотенцами и одеждой.       — Выходит, хоть где-то про магов да не соврали, — сказал он, наконец, со всем тщанием намыливая спину хозяина холщовой рукавицей, — с глазами да с бородой всё в порядке и пальцев пять. А вот в кровати вы реально только друг с другом можете. И вам это нужно для магии, да? Поэтому вы меня на ученичество так уговариваете теперь, когда пан Войцех уехал?       — И из чего, хотел бы я знать, ты вывел сии странные conclusiōnēs? — небрежно поинтересовался маг, отхлёбывая чай.       — Примо, хозяйки нет с вами, секундо, за девицами не ухлёстываете, домой никого не водите, кроме пана Войцеха, который, как всем известно, тоже маг, зато прямо в лаборатории обнаруживается сундук с этим вот… Всех форм и размеров. У всех свои развлечения, так что не моё дело, само собой, если бы не запах…       Пан Казимир расхохотался так, что даже подавился чаем и закашлялся.       — Экая невинность и простота. Мне за двенадцать лет и в голову не пришло, что можно их так использовать. А тут, гляди, сразу сообразил. И… Нет, я могу увлечься не только магом, amor caecus. Просто обычные люди в большинстве своём невероятно скучны, а девицы в особенности. Помоги-ка.       Любчик споро забрал из рук чашку, поддержал мага, пока тот вставал на ноги и замотал его в старую и оттого мягкую и приятную к телу простыню. Казимир блаженно вытянул ноги на тюфячке и, опёршись о стену спиной, стал с интересом наблюдать, как Любчик волочёт сундук и выворачивает его содержимое в корыто с чуть остывшей водой. Расстилает какие-то тряпки на подоконнике, с выражением крайнего омерзения полощет всё вываленное с мыльным корнем и раскладывает сушиться. Потом несколько раз моет сундук со щёлоком, выносит грязную воду, а после, вернувшись с банкой заживляющей мази, проходится по разложенному щедрыми мазками. Наконец, Любчик оставил свою находку в покое, принёс горшок с жарким и ложку и поинтересовался, вздыхая:       — Это всё, что от них осталось, да?       — От кого? — жаркое явно интересовало мага больше, чем пустой разговор.       — От врагов ваших, — буркнул Любчик. Непонятно почему, но выставка членов, организованная им самим на подоконнике, впечатлила его посильнее любой молнии.       — Отнюдь, Любомир. Всё куда сложнее. Sapere aude, наконец. — Маг вскинулся, поднялся с тюфяка и уселся на табурет. — Я бы с радостью поделился с тобой знаниями, но без клятвы не могу. На мне магический запрет, понимаешь. Слушай, я тут думал, как мне быть с твоими отказами, и решил сделать тебе новое предложение. Ты можешь согласиться всего на один день. Узнаешь всё, что хочешь. И если решишь потом бросить ученичество и уйти от меня, то я отпущу.       — Просто отпустите? — недоверчиво уточнил Любчик.       — Ну сперва прокляну, само собой, — без тени шутки в голосе ответил маг. — Нужно же знания забрать. Может, вообще память о последних двух-трёх годах отшибёт. Так-то у меня опыта нет, я учеников ещё не проклинал, но жив и здоров ты останешься. Скорее всего…       Любчик демонстративно развернулся и ушёл из лаборатории, громко хлопнув дверью. Казимир вздохнул и с чувством обречённости рухнул на тюфяк. Переговоры никогда не были его сильной стороной. Вот и с Войцехом ничего не вышло. Даже посланники Ордена, которые его силу вчера проверяли, и те отказались дать рекомендации. Сказали, что слишком уж он со своей магией не в ладах. А Казимир по итогу их проб остался совсем пустым. Когда теперь без Войцеха снова силы накопятся? Один он, совсем один, да ещё и с этим подарочком, который ему Великая подкинула. Так-то грех жаловаться: чист, сыт и обихожен. Но ведь его долг учить, а он всё никак подступиться не может. И ведь прав парень насчёт магов, по большому-то счёту. С обычными людьми какая любовь?       Их души чаще всего серо-белые и плотные будто окутывают тела неприятным, вязким маревом. В нормальном состоянии Казимир не обращал внимания на эту лёгкую муть, но занятия любовью слишком уж переключали его на внутреннее ви́дение. И вот уже симпатичное личико тонет в серости, а ясные глаза не разглядеть в липком тумане. Какая уж тут страсть?       С Войцехом тоже всё было непросто: скорее деловой союз, а не любовь. Особенно со стороны Войцеха. Все знают: ничто так не наполняет магической энергией, как любовные игры. Остался бы с ним этот черноволосый красавчик — не валялся бы Казимир на тюфячке по двое суток, а принимал бы по пять посетителей в день. Вот только… Это же Войцех. Буйная у него натура, непоседливая. Не захотел он сидеть в этом скучном городке, ему столицу подавай, перспективы великие, богатство да роскошь. Да и желающих обменяться с ним магией пруд пруди: красивый, как картинка, а смеётся как? Казимир вздохнул, о Войцехе следовало думать поменьше, чтобы душу себе не травить и магию не переводить впустую.       А вот о будущем ученике не грех и позаботиться, сколько можно тянуть? К чему Великую гневить лишний раз. Тем более дар у него такой странный и завлекательный. Настолько дивный, что магия, живущая в Любчике манила Казимира к себе куда сильнее, чем любые эротические видения. Нежно-голубой вихрь, выписывал в самой сердцевине Любчиковой души такие совершенные, упорядоченные и сложные узоры, что Казимир готов был неотрывно глядеть в этот волшебный калейдоскоп.       Настолько непохоже это было на его собственную магию: тёмно-бордовую, косматую и неуёмную. Вечно эти кровавые потоки корёжило, словно в припадке, так что Казимир держал их в себе из последних сил, а когда всё же сила вырывалась, пытался раскидать эту дикую энергию самым безопасным образом: то грея землю под домом, то выпуская десятки молний в небо.       Пан Радзимиш, его покойный учитель, говорил, что у Казимира задатки очень сильного боевого мага, но что с ними делать, он понятия не имел, поскольку сам был всего лишь слабеньким природным ведуном. Магия пана Радзимиша раскидывалась нежными зелёными побегами, лечила зверей и растила посевы, поднимала тесто на пироги и делала пушистого кота ещё пушистее. В уютном, живописном домике учителя Казимир всегда чувствовал себя слоном в посудной лавке. Он даже учить новые заклинания ходил в лес, чтобы не разнести ничего ненароком. Как и чему он станет учить Любчика, Казимир тоже не очень себе представлял. Он подобрал книги для начинающих, но они были сплошь на латыни, а Любчик и на родном-то читал с трудом и неохотно. Зато умел писать, имел ровный, чёткий почерк и отлично считал. Объяснялось это просто: у кожевенника он вёл записи проданного за день и за любые помарки и ошибки в подсчётах бывал нещадно порот.       Оставалось надеяться на упорство Любчика и неизбывную страсть к порядку. Вот уж кто рождал оrdo ab chao. всегда и во всём, иногда до нелепости и абсурда. Казимир не удивился бы, если бы нашёл содержимое сундука, разложенным по подоконнику в чётком соответствии с длиной или диаметром. А что, вполне в духе будущего ученика.       — Если не враги, то кто? Любовники? — неожиданно раздалось над ухом.       Казимир так ушёл в свои мысли, что даже не сразу понял вопрос Любчика, продолжавшего настойчиво интересоваться бывшими обладателями членов, а когда уловил суть, то искренне возмутился:       — Вот с чего бы вдруг? Я похож на того, кто может вот так с близким человеком?       — Так то, если близкий, а может они вас бросили, ну или там изменили вам, — Любчик заглядывал в глаза с таким интересом, что Казимиру стало даже жаль, что реальная история так скучна и банальна.       — Я их не знал лично до mentis castratio. Просто выполнил заказ и заработал денег. И вообще: посушатся, сложим в сундук и забудем. Эта тема мне неприятна, — решил поставить жирную точку в этом дурацком разговоре Казимир.       — Хорошо, забудем, — кивнул Любчик. — А когда вы их снова, ну, владельцам навесите?       — Никогда само собой. Зачем? — удивился Казимир. — И потом мои вроцлавские эксперименты…       — Затем, что одиннадцать мужиков вашей милостью остались ... Это же ужас что такое, представить страшно! — за всё время, что Казимир знал Любчика, таким возмущённым он видел его впервые. — Ну уж нет, никаких сундуков тогда. Пусть лежат на подоконнике! Любуйтесь на дело рук ваших! Заказ говорите: а если бы вас попросили голову оторвать за деньги, вы бы тоже согласились?       — Нет, конечно. Это было бы убийство de lege lata, а за убийства магам смерть без посмертия. Я бы не стал рисковать, — возразил Казимир.       — А за это, значит, ничего, да? Можно дальше коллекцию собирать. — кивнул Любчик в сторону подоконника и замолчал на несколько минут. Казимир недовольно жевал остывшую брюкву с кусочками мяса и ждал, он был уверен, что покоя ему теперь не видать. — Отпусти́те меня, а? По-хорошему. Не то сам сбегу, только вы меня и видели. А проклянёте — будет на вашей совести. Но она у вас, видать, гибкая — переживёте.       — Да что ж такое! — Казимир в сердцах громко стукнул полупустым горшком по дубовой столешнице. Нервы у него окончательно сдали, а магический голод избавил от остатков деликатности. — Знаешь что? А действительно! Или приноси клятву прямо сегодня, или катись на все четыре стороны, если плохо тебе тут. Не могу больше. Я обидел, ударил или наказал тебя хоть раз? Кормлю, одеваю, лишней работой не утруждаю. Знал бы ты, каково это одному быть! Учитель мой двенадцать лет, как умер. В орден не взяли, в гильдию не поступил, нормальных учеников нет. Войцех в Варшаву уехал, слова не сказав, только сороку прислал с известием. Один ты рядом: ненавидишь меня, творишь чёрте-те что в доме, учиться не хочешь. Теперь, вот, заработком моим законным меня попрекаешь. Думаешь, хорошо мне от этого? Прочь пошёл!       Любчик не задержался ни на секунду. Он сорвался с места и громко хлопнул дверью. Ужина Казимир не дождался. И идти на кухню не стал, хотя его терзал жуткий голод — верный признак магического опустошения. Наполниться внутренней энергией, судя по всему, ещё долго не выйдет. Готовить теперь будет некому, близость — это вообще смешно надеяться, а спать… Заснёшь тут. Шорохи и топот слышались буквально во всех концах дома, Любчик явно что-то паковал, и Казимир обречённо подумал, скольких ценных вещей он завтра недосчитается. Теперь-то чего парню стесняться? Возьмёт что-то в награду себе за службу. А и ладно! Нужно же ему обеспечить себя на первое время, никто ведь теперь зазря кормить не будет, дураков нет.       Из лаборатории Казимир выбрался только на следующий день, ближе к вечеру, когда голод извёл его окончательно. В доме было пусто и так тщательно прибрано, что почему-то думалось исключительно о похоронах. На кухне стояли сваренные щи, каша, тушеное мясо и даже пышки с черносливом, которые Казимир очень любил. Маг опустился на табурет и поел со вкусом и основательно. Зачем перед уходом Любчик так себя утруждал, было совершенно непонятно, но лучше уж есть, чем оплакивать уход несостоявшегося ученика. Мысли после сытого ужина в голове лениво шевелились, почти не причиняя боли. «Он теперь знает, что у него дар. Я сам сказал ему, что бездарь, умею мало и никому не нужен. Вот он и ушёл. Зачем бы ему со мной оставаться? Поедет во Вроцлав или Познань, да что там, в саму Варшаву. Не тощий и грязный пацан, а крепкий да ладный парень, кудри эти, глаза... Любой маг его с радостью в ученики возьмёт и клятву от него примет. Найдёт кого-то молодого, толкового да смазливого, вроде Войцеха, в котором свет и жизнь бурлит, а не мрачная багровая жижа. А ты, Казимир, учись снова жить один. Привыкай, теперь это навсегда. Великая никогда не была к тебе щедра, второго подарка не будет». Отдышавшись после пышек, Казимир встал и пошёл подсчитывать убытки. За час он облазил все шкафы и сундуки и понял, что Любчик не взял ничего. Даже какая-то мелочь, которую Казимир давал ему на покупки по хозяйству лежала на столе на керамическом блюдце. Рядом лежала тетрадка, куда Любчик записывал все траты, до сих пор Казимир не открывал её ни разу, но тут почему-то руки сами потянулись.       Он листал и листал, пробегая глазами страницы, заполненные аккуратным, убористым почерком, словно пытаясь разглядеть за записями лицо Любчика. Разглядел. Только не Любчика, а себя самого. И застыдился вдруг так крепко, что завыть захотелось. Выяснилось, что Любчик дважды чинил свои старые огромные сапоги не по размеру, в которых пришёл ещё от кожевника, вместо того, чтобы купить себе пару, а лучше две. Вспомнилось, что Любчик ни разу не был у портного, а тот, что ходил к ним в дом, обшивал только Казимира, парню же доставались драные обноски. Казимир злобно пнул дверцу стоявшего рядом платяного шкафа, набитого всяким. Дверца толком не закрылась из-за торчащей полы новой зимней мантии, чем взбесила невероятно. Любчик покупал чернослив и орехи для Казимира, продукты для готовки, вещи для обихода и только. Себе ни конфет, ни сладостей, ни каких-то безделиц вроде шапки или рукавиц. Маг покачал головой, ему казалось естественным, что имея свободный доступ к деньгам парень будет, не стесняясь, залезать ему в карман, а тут на тебе. Даже жалования Казимир ему не назначил, вроде бы ученикам не положено, ведь они получают то, что куда дороже денег — науку. А по факту ничему не учил, гонял как слугу, денег не платил, подарков не дарил, даже самым необходимым не обеспечивал. Это Войцеха он старался каждый раз радовать: то ниткой жемчуга, то свитком кружев, то бутылью крепкого малинового полугара. А Любчик только упрёки и видел от него. А как Войцех уехал, так и вовсе несносным стал Казимир, самому от себя было тошно. Вот и сбежал малец. И содержимое бордового сундучка тут не причём, так — последняя капля.       Казимир швырнул тетрадь на каменный пол и распростёр над ней руку. Столб огня моментально испепелил страницы, но маг и не думал останавливаться. Клокочущая в душе ярость и ненависть к самому себе: бездарному, бестолковому, неуклюжему в отношениях, искала выход и магия вдруг откликнулась и стала хлестать неостановимым потоком. Каменный пол раскалился, на месте, где когда-то лежала тетрадка заклокотала расплавленная лава, а прихожая наполнилась жаром, духотой и запахом кузни. Дышать стало нечем от угара и копоти, но Казимир этого уже не чувствовал, он окончательно истощил последние магические резервы, перед глазами потемнело и он свалился рядом со шкафом без сознания.