Привычка быть рядом

Подготовка к сентябрьскому номеру превратила редакцию Runway в филиал чистилища. Атмосфера была настолько наэлектризована, что, казалось, от простого щелчка пальцев по воздуху могли пойти искры. До отправки финального макета в печать оставалось чуть меньше суток, а до вылета в Париж на Неделю моды — три дня. Для главной ассистентки Runway этот Париж был не просто очередной командировкой. Это был её личный Эверест, овеществлённый триумф, ради которого она последние четыре месяца жила на жесткой углеводной забастовке, состоящей преимущественно из кубиков твёрдого сыра и зелёного чая. Рыжеволосая британка буквально таяла на глазах, становясь прозрачной, но её пронзительные голубые глаза горели лихорадочным, фанатичным блеском. Она контролировала каждый вздох в радиусе десяти метров от кабинета Миранды. — Сакс! — её звенящий, сорванный от бесконечных международных звонков голос заставил Энди вздрогнуть. — Где подтверждение от курьера из шоурума Gucci? Мне нужны эти ткани на столе Миранды ещё вчера! — Эмили, успокойся, курьер застрял в пробке на Сорок пятой, — Энди устало потёрла виски. Она сама не спала нормально уже третьи сутки, но по сравнению с коллегой выглядела почти свежей. — Он будет здесь через пятнадцать минут. — У нас нет пятнадцати минут! — обладательница голубых глаз резко поднялась со своего кресла. Её пошатнуло от резкого движения — сказывались недели голодовки, — но она упрямо ухватилась за край стола, выпрямляя спину. Лицо её было бледным, почти восковым, а рыжие волосы огненным нимбом обрамляли осунувшиеся скулы. — Миранда уезжает на предварительный просмотр через полчаса. Если тканей не будет, она снимет всю обувную раскладку. Я лично спущусь вниз и заберу их у этого идиота. — Эмили, подожди, на улице ливень, ты едва на ногах стоишь! — крикнула Энди, но главная ассистентка Runway уже не слушала. Она двигалась на своих умопомрачительных двенадцатисантиметровых шпильках от Manolo Blahnik с невероятной, отчаянной скоростью, словно сам воздух Нью-Йорка пытался её остановить. Схватив со вешалки дизайнерское полупальто, британка скрылась в дверях скоростного лифта, оставив после себя шлейф из нервного напряжения и дорогого парфюма. Энди проводила её взглядом, чувствуя, как где-то под ложечкой начинает настойчиво свербеть нехорошее предчувствие. Манхэттен за окном задыхался от душного летнего ливня. Потоки воды превращали Пятую авеню в бурлящую реку, в которой неоново отражались габаритные огни застрявших в глухой пробке автомобилей. Шум города — визг тормозов, глухие удары капель о стекло, бесконечные гудки клаксонов — пробивался даже сквозь толстые стеклопакеты двадцать пятого этажа. Энди стояла у стеклянной перегородки приёмной, безуспешно пытаясь дозвониться до курьера. Вдруг где-то внизу, прямо на пересечении Пятой авеню и Тридцать девятой улицы, раздался оглушительный, затяжной визг тормозов. Он длился всего пару секунд, но за ним последовал глухой, страшный удар, от которого, казалось, мелко задрожали стёкла в Runway. А затем улицу затопил многоголосый крик прохожих и завывание мгновенно включившихся сирен. Сердце Энди пропустило удар. Телефон в её руке задрожал. Прошло не больше трёх минут, прежде чем тишину опустевшей приёмной разорвал резкий, требовательный звонок стационарного телефона на столе первой ассистентки. Брюнетка бросилась к нему, срывая трубку. — Runway, приёмная Миранды Пристли, — выдохнула она. — Здравствуйте. Это приёмный покой больницы Белвью, — раздался сухой, казённый голос на том конце провода. — Мы звоним по номеру из быстрого набора пострадавшей. Эмили Чарлтон кем вам приходится? Она только что была доставлена к нам после наезда на пешеходном переходе. Мир вокруг Энди на секунду потерял фокус. В голове эхом отозвались слова Найджела: «У неё нет никого, кроме этого журнала» — Я… я её коллега. Я сейчас буду, — выговорила Энди и, не помня себя, бросилась к выходу, даже забыв накинуть плащ. В приёмном отделении Белвью пахло физраствором, дешёвым хлорированным чистящим средством и застарелым человеческим страхом. Энди ворвалась туда, тяжело дыша, с мокрыми от дождя волосами. Ей потребовалось несколько минут, чтобы сориентироваться в хаосе каталок и кричащих врачей, пока её наконец не пропустили в дальний бокс за плотной пластиковой занавеской. Когда брюнетка переступила черту, её встретил не слабый стон жертвы аварии, а яростный, сдавленный, до боли знакомый шёпот. Старшая ассистентка Runway лежала на высокой медицинской кушетке под блёклым люминесцентным светом. Она выглядела жутко: левая нога была намертво зафиксирована в громоздком медицинском лубке, на правом виске наливалась огромная багровая гематома, а на воротнике дорогого пальто виднелись бурые капли крови. Но её пронзительные голубые глаза горели таким диким, концентрированным ужасом, какого Энди не видела у неё никогда. — Сакс… — прохрипела рыжеволосая британка, едва заметив вошедшую. Её тонкие пальцы с ободранным французским маникюром мёртвой хваткой впились в край казённого больничного одеяла. — Мой телефон… Где мой чертов телефон? Они забрали его на осмотре… Миранда звонила? Сентябрьский макет… его нужно утвердить в типографии до пяти вечера, иначе мы потеряем обложку с Демаршелье… — Эмили, замолчи! Прекрати! — Энди мгновенно подскочила к кушетке, её собственное сердце бешено колотилось в горле от вида этой изломанной, но всё ещё упрямой женщины. — У тебя сложный перелом лодыжки, сильное сотрясение и подозрение на трещину в ребре! Какая типография? Какой Париж? Тебя только что сбило такси на Пятой авеню! Ты едва не погибла! — Мне плевать на такси! Плевать на ногу! — из глаз главной ассистентки брызнули горькие, злые слёзы. Они прокладывали дорожки по бледной, испачканной в уличной пыли коже. Это были слёзы не от физической боли, а от абсолютного, чёрного отчаяния. Её безупречный, выстроенный годами мир только что разлетелся вдребезги под колёсами жёлтого кэба. — Если я не полечу во Францию… если Миранда узнает, что я недееспособна… она заменит меня. Понимаешь ты своим глупым журналистским мозгом или нет?! Она вычеркнет меня из списков! Она заменит меня… тобой. Рыжеволосая девушка отвернулась к стене, судорожно вздрагивая всем телом. В этот момент, лишенная своих шпилек от Маноло, своего идеального жакета Маккуин и офисного апломба, она казалась невероятно маленькой, хрупкой и беззащитной. Энди смотрела на этот огненный затылок, на дрожащие плечи и понимала, что вся эта напыщенная стервозность Чарлтон была лишь тонким слоем глазури над бездной одиночества и страха оказаться ненужной. Впервые за всё время Сакс почувствовала, как внутри неё что-то окончательно перевернулось. Лопнула последняя струна офисной неприязни. Брюнетка сделала шаг вперёд, опустилась на край кушетки и бережно, но очень настойчиво накрыла своими тёплыми ладонями дрожащую, ледяную руку коллеги. — Никто тебя не заменит, Чарлтон, — тихо, но так чертовски твёрдо сказала Энди, что старшая помощница невольно затихла и медленно повернула к ней голову. — Посмотри на меня. Никто. Тебя. Не заменит. Обладательница голубых глаз всматривалась в лицо Энди сквозь пелену слёз так, словно видела её впервые в жизни. Без лазурных свитеров, без предвзятости. Просто человека, который стоял рядом в самый худший момент. — Я сейчас вернусь в офис, — продолжала Энди, мягко поглаживая тыльную сторону её ладони. — Я лично заберу эти проклятые ткани у курьера. Я утвержу макет в типографии. Я выдержу Миранду, даже если она решит содрать с меня кожу. Я сделаю всю твою работу за двоих. Но Париж останется твоим, слышишь? Я подстрахую тебя здесь. Тебе просто нужно лежать, выполнять команды врачей и выжить до выписки. Ясно? Эмили молчала. Её грудная клетка прерывисто вздымалась, а в глубине голубых глаз арктический лёд медленно таял, уступая место какому-то глухому, ошеломлённому изумлению. Она не привыкла, чтобы её спасали. Тем более те, кого она ещё утром называла временным недоразумением. — Почему?.. — едва слышно шепнула британка, не отнимая своей руки от руки Энди. — Потому что мы в одной лодке, Эм, — Энди слабо улыбнулась, поднимаясь с кушетки. — Отдыхай. Я скоро вернусь с твоими вещами. Впереди был адский день в Runway, но теперь у Энди была цель, ради которой она была готова сжечь этот глянец дотла