Привычка быть рядом

После возвращения из Парижа всё началось с абсолютно идиотской ситуации. Что, впрочем, было вполне в духе Андреа Сакс. Прошло чуть больше недели с тех пор, как Эмили Чарлтон триумфально — насколько это вообще возможно на костылях — вернулась в стеклянные лабиринты Runway. Рыжеволосая британка передвигалась теперь заметно быстрее, увереннее, и её фирменный, заставляющий стажёров седеть взгляд голубых глаз обрёл прежнюю убийственную силу. Костыли всё ещё были при ней, уныло прислонённые к дизайнерскому столу, но она упрямо игнорировала их присутствие каждый раз, когда нужно было резко развернуться к монитору. Разумеется, работала главная ассистентка так, будто никакой аварии не было в помине. По мнению врачей из Белвью — это было абсолютно безответственно и грозило осложнениями. По мнению самой Эмили — единственно нормально. Мир моды не останавливался ради сломанных костей, и она не собиралась давать Миранде повод думать, что её лучшая сотрудница дала слабину. Обида за пропущенный Париж всё ещё жгла изнутри плотным, горьким комком. Эмили помнила каждую секунду того дня, когда Сакс пришла в больницу в безупречном костюме от Chanel и с её международным паспортом. Но за прошедшую неделю Энди, ведомая каким-то обострённым чувством вины, вела себя странно. Она не лезла с фальшивыми утешениями, но молча, с упорством мазохистки, взяла на себя всю самую грязную и тяжёлую работу. Сакс приносила Эмили кофе именно той температуры, которую та любила, забирала у неё неподъёмные стопки каталогов, а пару дней назад, когда у Эмили заныла травмированная нога, Энди молча поставила под её стол незаметную подставку для ног и ушла, даже не дождавшись дежурного «спасибо». Это была её тихая, неуклюжая попытка извиниться за то, что она забрала чужую мечту. Эмили это видела. И это бесило её едва ли не сильнее, чем сам факт пропуска показов. Тот пятничный день выдался на редкость отвратительным, странным и тяжёлым. В Нью-Йорке с самого утра зарядил унылый, холодный дождь, а Миранда Пристли пребывала в таком настроении, словно её главной целью на сегодня было полное и безжалостное уничтожение человеческой психики. Она перечёркивала готовые развороты, швыряла сумку на стол с такой силой, что ассистентки вздрагивали, и требовала достать вещи, которых ещё не существовало в природе. В результате они задержались в редакции почти до десяти вечера. Когда лифт наконец увёз шеф-редактора на подземную парковку, обе девушки собирались домой уже полуживыми, едва удерживая чашки с остывшим чаем. — Я искренне, всем сердцем ненавижу эту работу, — мертвенно-бледным голосом пробормотала Энди, опираясь лбом о прохладную поверхность своего стола. — Нет, — не поднимая головы от кипы документов и даже не глядя на неё, хлёстко ответила Эмили. — Что «нет», Чарлтон? — Энди подняла глаза, в которых читалась крайняя степень изнеможения. — Ты её любишь, — рыжеволосая британка захлопнула папку. — Ты кайфуешь от этого ада не меньше моего, Сакс. Признай это. — Это токсичные отношения. Самый настоящий, чистокровный мазохизм. — Но это всё ещё отношения, — отрезала Эмили, убирая ручку в органайзер. — Так что соберись. Энди лишь обречённо закатила глаза, но поспорить не успела — её телефон в кармане куртки резко и требовательно зазвонил. Брюнетка посмотрела на экран, нахмурилась, узнав номер, и устало ответила на звонок. Через несколько секунд её лицо стремительно изменилось. Вся краска отхлынула от щёк, а глаза округлились от подступающего ужаса. Эмили, чей натренированный в Runway взгляд подмечал любые микровыражения, заметила эту перемену сразу же. — Что случилось? — требовательно спросила она, закидывая ремень сумки на плечо. — Миранда вспомнила про некупленный шарф? — Ничего… Всё нормально, — заторможенно ответила Энди, отнимая трубку от уха. — Врёшь, Сакс. У тебя лицо такое, будто ты только что увидела свои архивные фото в лазурном свитере. Говори. Энди судорожно потёрла переносицу, едва сдерживая стон отчаяния. — В моей квартире трубу прорвало. Главный стояк. Наступила короткая, звенящая пауза, нарушаемая только шумом дождя за панорамным окном. — Что? — переспросила Эмили. — Сосед снизу звонит. Орёт как сумасшедший. Говорит, вода льётся через его дизайнерский потолок бурным потоком, а у меня в прихожей уже можно открывать бассейн. Эмили несколько секунд молчала, оценивая масштаб катастрофы. Для обычного человека это была беда, для ассистента Runway после четырнадцатичасового рабочего дня — это был смертный приговор. — Ты шутишь, — с надеждой произнесла британка. — Очень хотела бы, — выдохнула Энди, хватая плащ. Следующий час превратился в сплошную, нескончаемую катастрофу, за которой Эмили наблюдала по обрывкам сообщений и звонков. Энди уехала в Бруклин на такси. Потом вернулась в офис, потому что в панике забыла на столе ключи от квартиры. Потом снова уехала. Ближе к полуночи выяснилось, что в квартире действительно случился локальный потоп — старый паркет вздулся, а ковёр в гостиной превратился в болото. Дежурный сантехник, лениво ковыряя разводным ключом, хмуро сообщил, что до утра проблему полностью не решить и воду придётся перекрыть во всём подъезде. А финальным аккордом стало заявление электрика: из-за намокшей проводки свет включать категорически запрещено, если Сакс не хочет сгореть к чёртовой матери. В итоге, уже почти в полночь, Андреа Сакс сидела на холодной, пахнущей сыростью лестничной клетке бруклинской многоэтажки. Рядом стояла одна-единственная спортивная сумка с наспех спасёнными вещами, волосы были растрёпаны, а сама она выглядела настолько жалкой и несчастной, что даже бродячая собака посочувствовала бы ей. Денег на приличный отель на Манхэттене у неё просто не было — поездка в Париж, несмотря на оплаченные Runway расходы, высосала все её скромные личные сбережения на сопутствующие траты и подготовку. А перспектива искать сейчас круглосуточный дешёвый хостел и ночевать в общей комнате с потными, храпящими мужиками вызывала у неё неподдельный ужас. Экран её смартфона внезапно вспыхнул. Входящее сообщение. От Эмили. «Ты ещё жива там, ходячая катастрофа?» Энди шмыгнула носом и быстро застучала пальцами по стеклу: «К сожалению для Runway — да. Всё ещё дышу». «Где ты?» «Возле квартиры. На лестнице». Ответ от обладательницы голубых глаз пришёл ровно через десять секунд: «И зачем, позволь спросить?» «Потому что я здесь вообще-то живу?» «Сегодня уже точно нет». «Что?» «Сакс, если ты сейчас на полном серьёзе собираешься ночевать на грязной лестничной клетке в Бруклине, то я окончательно и бесповоротно разочаруюсь в человечестве». Энди несколько секунд тупо смотрела на светящиеся строчки. Сердце предательски ёкнуло от неожиданного тепла, пробившегося сквозь привычную офисную стервозность Чарлтон. Потом она нерешительно написала: «Ты… ты предлагаешь мне приехать к тебе?» Ответ появился почти мгновенно, словно Эмили только и ждала этого вопроса: «Нет, Сакс. Я предлагаю тебе остаться на улице под проливным дождём и заработать пневмонию. Конечно, я предлагаю приехать ко мне. Такси за мой счёт. Поторапливайся, я не собираюсь ждать тебя до утра». Через сорок минут Энди уже стояла у массивной двери квартиры Эмили на Манхэттене. С сумкой в руках. Промокшая, уставшая до зубной крошки, замёрзшая. И почему-то именно сейчас она чувствовала себя невероятно, до боли неловко. Это был её первый шаг на чужую, абсолютно закрытую территорию женщины, чьё место она совсем недавно заняла в Париже. Дверь бесшумно открылась. На пороге стояла хозяйка квартиры, изящно опираясь на один костыль. На ней был безупречный шёлковый халат глубокого изумрудного цвета, который потрясающе контрастировал с её яркими рыжими волосами. Она окинула гостью долгим, оценивающим взглядом. — Господи, Андреа, — выдохнула британка. — Что опять не так? — тихо спросила Энди, готовая к очередной порции критики. — Ты выглядишь как беженец из зоны боевых действий. Где твой зонт? Ладно, заходи уже, не стой на сквозняке. Квартира была идеально чистой, минималистичной, подчёркнуто дорогой. Здесь каждая вещь — от расставленных по линейке журналов на столике до дизайнерских светильников — знала своё строго отведённое место. И это пространство было абсолютно, совершенно не предназначенным для незваных гостей. — Где мне спать? — негромко спросила Энди, робко пристраивая свою мокрую сумку у порога на плитке. — Не наглей, Сакс, — Эмили резко развернулась на костыле, направляясь в сторону кухни. — Ты здесь всего пять секунд, а уже требуешь спальное место. — Я просто уточняю масштаб своего бедствия. Эмили остановилась и снова посмотрела на неё. Сквозь маску привычного раздражения в её голубых eyes промелькнуло что-то новое. Она въедливо разглядывала растрёпанные, влажные тёмные волосы Энди, огромную нелепую сумку, бледное, осунувшееся от усталости лицо и эти карие глаза, в которых до сих пор плескалась вина за Париж. И в этот момент рыжеволосая британка неожиданно почувствовала странное, забытое и совершенно неуместное в мире Runway чувство. То самое. Когда вопреки здравому смыслу и личным обидам хочется лично убедиться, что этот непутёвый человек наконец-то сыт. Что он согрелся. Что он нормально себя чувствует после всего этого кошмара. Ужасное, пугающее чувство для такой эгоистки, как она. Но оставить Сакс на растерзание бруклинским хостелам или холодной лестнице её гордость и внезапно проснувшаяся человечность просто не позволили. Энди заслужила нормальное отношение хотя бы за то, как отчаянно пыталась сгладить углы после своего возвращения из Франции. — Сначала чай, — безапелляционным тоном скомандовала Эмили, кивнув на барную стойку. — Настоящий английский, с молоком. Тебе нужно согреться. — Потом? — Энди слабо улыбнулась, чувствуя, как тепло начинает медленно разливаться по телу. — Потом душ. Ссылки на экономию воды не принимаются. — Потом? — Потом найдём тебе что-нибудь надеть из моего старого гардероба. Шёлк тебе, конечно, не по чину, но трикотаж подберу. — А потом, Эм? — А потом, Сакс, ты перестанешь задавать свои идиотские вопросы, закроешь рот и пойдёшь спать в гостевую комнату. Энди впервые за эту безумную, выматывающую ночь искренне и тепло улыбнулась. А Эмили, поймав эту улыбку, внезапно поняла, что она совсем не против того, что ближайшие несколько дней эта идиотка будет нарушать безупречный порядок её квартиры. И это была очень, смертельно опасная мысль для них обеих. Правила Runway внутри этих стен больше не имели никакой силы