Привычка быть рядом

Вторник начался с оглушительного, почти осязаемого запаха свободы. В частной клинике на Верхнем Ист-Сайде, куда Эмили раз в две недели возила её личная медицинская страховка от Conde Nast, пахло не хлоркой, а дорогим парфюмом, стерильным шёлком и немного — цитрусовым освежителем. Хруст, с которым ортопедическая пила разрезала плотный белый гипс на её правой ноге, показался Эмили самой прекрасной музыкой в мире, затмившей даже саундтрек к последнему показу Chanel. Когда доктор Стивенсон аккуратно удалил остатки фиксаторов и осмотрел тонкую, слегка побледневшую кожу, Эмили зажмурилась. Побочные эффекты аварии, конечно, никуда не делись — стоило ей провести на ногах больше четырёх часов, как поясницу начинало тянуть тупой, нудной болью, а травмированная лодыжка протестующе ныла на любую смену погоды. Но это было ничто. Абсолютное, ничтожное ничто по сравнению с тем, что костыли, эти проклятые, ненавистные алюминиевые палки, сковывавшие её независимость, наконец-то отправились в дальний угол гардеробной. — Мисс Чарлтон, я настоятельно рекомендую вам воздержаться от каблуков ещё минимум три недели, — строго произнёс врач, заполняя медицинскую карту. — И никаких серьёзных нагрузок на сустав. Полноценная реабилитация только начинается. — Да-да, разумеется, доктор, — рассеянно бросила Эмили, уже застёгивая на ноге мягкие, дорогие замшевые лоферы на абсолютно плоской подошве. В её голове в этот момент пульсировала только одна мысль. Машина. Её матово-чёрный Audi Coupe, запертый на подземной парковке кондоминиума последние недели, ждал её. Мысль о том, что ей больше не придётся зависеть от жёлтых манхэттенских кэбов, которые вечно пахли дешёвым освежителем и чужим потом, или — что ещё хуже — вызывать корпоративные лимузины Runway, заставляла её сердце биться чаще. Да, садиться за руль сейчас, когда правая нога ещё не до конца восстановила прежнюю силу и реакцию, было чертовски рискованно. Если бы об этом узнал её физиотерапевт, он бы пришёл в тихий ужас. Но когда, чёрт возьми, Эмили Чарлтон волновали чужие запреты? Она слишком долго была заперта в теле калеки. Ей требовались скорость, контроль и её собственное пространство. Ровно через три дня после визита к врачу она уже сидела в кожаном кресле водителя, крепко сжимая пальцами руль. Лодыжка слегка онемела, когда она впервые выжала педаль тормоза, проверяя сопротивление, но Эмили лишь упрямо сжала губы. Она справится. Она всегда справлялась. Изменения, произошедшие в её теле, странным, почти мистическим образом потянули за собой и изменения во всём остальном. Нью-Йорк плавно перетекал в середину июня, удушливая жара сменялась мягкими, затяжными вечерами, а в квартире на Манхэттене незаметно, день за днём, ковался абсолютно новый, немыслимый ранее уклад жизни. Энди не была слепой. Она замечала всё. Она замечала, как в расписании Эмили между звонками в Париж и примерками у Oscar de la Renta — дважды в неделю появился странный, зашифрованный слот: часовая встреча, отмеченная в электронном календаре просто как «Личное. К. М.». Эмили никогда об этом не говорила, скрывая экран ноутбука с особым рвением, но Энди знала этот адрес на Гринвич-Виллидж. Там практиковал один из лучших психотерапевтов города, специализирующийся на посттравматических синдромах и панических расстройствах. И это работало. Медленно, со скрипом, но железные шестерёнки в голове первой ассистентки начали вращаться в другую сторону. Самым наглядным индикатором стали… завтраки. Энди больше не находила на кухонном острове сиротливые кубики подсохшего сыра или пустые пачки от сигарет. Теперь в холодильнике стабильно появлялись свежие ягоды, натуральные йогурты и безглютеновые тосты. Эмили начала есть. Нормально, регулярно, без судорожного подсчёта каждой калории до десятого знака после запятой. Её бледные щёки постепенно наливались здоровым, мягким румянцем, а в голосе, когда она раздавала указания стажёрам, всё чаще звучала не ледяная, уничтожающая ярость, а просто строгая, профессиональная требовательность. Она стала мягче. Особенно с Энди. Их ночная рутина сформировалась как-то сама собой, преодолев все барьеры офисной субординации. После той, первой грозовой ночи, Энди вернулась в свою гостевую спальню всего на один раз. На следующую ночь погода была идеальной — тихий, звёздный манхэттенский вечер, но брюнетка, покрутившись в своей постели до полуночи, просто не смогла уснуть. Ей не хватало этого ощущения. Того самого тепла, размеренного дыхания и понимания, что в этом огромном, фальшивом городе она не одна. Она снова пришла к Эмили. Под надуманным, совершенно прозрачным предлогом. — Эмили... в гостевой кондиционер как-то странно шумит. Словно там застрял призрак прошлогодней коллекции Джона Гальяно, — пробормотала Энди, стоя в проёме двери со своей неизменной подушкой. — Можно я снова пережду у тебя? Только на эту ночь. Эмили тогда даже не оторвала взгляда от экрана своего ноутбука, лишь демонстративно вздохнула и отодвинулась на край матраса, освобождая ровно половину огромного ложа. — Сакс, твои оправдания становятся всё более жалкими. Учти, если ты будешь храпеть, я вышвырну тебя вместе с твоим призраком. На третью ночь никаких предлогов уже не потребовалось. Энди просто вошла в спальню после позднего душа, одетая в свою шёлковую пижаму, и молча скользнула под одеяло. Эмили лишь слегка повернула голову, проводила её долгим, внимательным взглядом голубых глаз и молча выключила прикроватную лампу. Всё произошло так естественно, словно они спали в одной кровати последние несколько лет. Больше разговоров об этом не возникало. Это стало законом. Их личным, негласным соглашением. Привыкание происходило в деталях, в мелких бытовых мелочах, из которых сотканы самые прочные человеческие связи. Каждое утро они просыпались в объятиях друг друга, и это больше не вызывало паники или неловкости. За ночь они неизбежно скатывались в центр огромного матраса, подчиняясь законам физики и взаимного притяжения. Энди обычно просыпалась первой, обнаруживая, что её голова лежит на плече Эмили, а длинные, тонкие ноги британки переплетены с её собственными. Рука Эмили, освобождённая от шёлкового халата, часто покоилась на талии Энди, тепло и уверенно удерживая её рядом. Брюнетка не шевелилась часами, боясь нарушить этот хрупкий, утренний покой, просто разглядывая в полумраке точёный профиль коллеги, рассыпанные по белой подушке рыжие пряди и слушая её тихое, безмятежное дыхание. Позже эти объятия начали просачиваться и в их дневную, домашнюю жизнь, окончательно теряя статус «ночной защиты от грозы». Они могли столкнуться у кофемашины в субботу утром, обе полусонные, растрёпанные, в одинаковых мягких халатах. Энди, проходя мимо, могла просто положить руки на плечи Эмили, слегка сжав их, чтобы снять напряжение после тяжёлого рабочего дня, а Эмили в ответ откидывала голову назад, упираясь макушкой в грудь брюнетки и тихо, довольно вздыхала. В этом не было сексуального подтекста — пока не было, — но в этом было столько глубокого, накопившегося за месяцы одиночества доверия, что у Энди порой перехватывало дыхание. Их общая рутина стала идеальным, отлаженным часовым механизмом. В будни они вместе завтракали на кухне, изучая расписание Миранды. Энди варила кофе — чёрный, крепкий для себя и латте на миндальном молоке с каплей ванильного сиропа для Эмили (именно так, как Чарлтон полюбила в последнее время). Они делили утренние газеты: Энди забирала политику и культуру, Эмили — глянец и светскую хронику, то и дело фыркая над нелепыми нарядами знаменитостей. Вечерами, возвращаясь из офиса, они заказывали еду из маленького итальянского ресторанчика за углом. Эмили больше не морила себя голодом, она с удовольствием разделила с Энди пасту с трюфелями, пока они сидели прямо на полу в гостиной, разложив эскизы будущих съёмок на ковре. Всё двигалось по мягкой, восходящей спирали, медленно, но верно приближая их к той невидимой черте, за которой дружба превращается в нечто гораздо более глубокое, опасное и прекрасное. Всё было слишком идеально. И именно поэтому Эмили знала, что скоро это закончится. Гром грянул в середине второй недели, когда Энди, отхлебнув кофе за завтраком, мягко произнесла: — Слушай, Эм, мне сегодня нужно уехать пораньше. Из моей квартиры звонили… Ну, помнишь, я говорила, что там прорвало трубу и затопило половину этажа? В общем, страховая наконец-то выплатила деньги, и строители вместе с электриками заходят на объект. Мне нужно быть там, чтобы утвердить план ремонта, подписать кучу бумаг и вообще… проконтролировать процесс. Нож в руке Эмили, которым она аккуратно намазывала джем на тост, на секунду замер. Её пальцы побелели от напряжения, но она мгновенно взяла себя в руки, возвращая лицу маску вежливого, холодного безразличия. — О. Строители. Это… замечательно, Сакс. Наконец-то ты перестанешь оккупировать мою гостевую спальню своими безвкусными вещами — Да, — Энди слабо улыбнулась, не заметив, как потемнели глаза её подруги. — Бригадир сказал, что если они поднажмут, то за неделю всё будет в идеальном виде. Перестелют паркет, перекрасят стены… Короче, скоро я смогу вернуться домой. «За неделю»— мысленно повторила Эмили, и внутри неё что-то с глухим, болезненным стуком оборвалось. Словно её только что со всего размаху швырнули обратно в ту самую ледяную, серую пустоту, из которой Энди Сакс так бережно вытаскивала её последний месяц. Семь дней. У неё осталось всего семь дней этой немыслимой, тёплой, пахнущей домашним кофе реальности. Потом Энди соберёт свои вещи, уедет в свой Бруклин, вернётся к своей прежней жизни, а Эмили останется здесь. В этой огромной, безупречной, дизайнерской квартире. Одна. Наедине со своими панорамными окнами, паническими атаками и шёлковыми простынями, которые снова станут холодными Ей до безумия, до жгучих, стоящих в горле слёз захотелось разрыдаться прямо здесь, над этим недоеденным тостом с джемом. Ей хотелось закричать, схватить Энди за руку и умолять её остаться, бросить этот чертов ремонт, остаться здесь навсегда, занять эту кровать по праву, а не в качестве «политического убежища». Но гордость Эмили Чарлтон, взрощенная годами жесткой школы Runway, снова выставила свои шипы. Она лишь молча кивнула, отложила нож и сделала глоток остывающего латте, чувствуя, как внутри разрастается привычный, глухой холод. Конец их маленькой, тайной утопии был уже слишком близко