Привычка быть рядом

Дорога до Бруклина заняла чуть больше получаса. Эмили уверенно вела свою Audi, хотя лодыжка к концу пути всё-таки отозвалась глухой, предупреждающей болью — постоянное переключение с газа на тормоз в плотном нью-йоркском трафике требовало усилий. Но она даже не поморщилась. Все её мысли были заняты девушкой, сидевшей на пассажирском сиденье, и тем совершенно сумасшедшим, перевернувшим всё поцелуем, который до сих пор горел на её губах сухим, сладковатым привкусом. Квартира Энди располагалась в кирпичном довоенном доме на тихой, обсаженной платанами улочке Клинтон-Хилл. Это было… непривычно. Для Эмили, привыкшей к стерильному стеклу, металлу и консьержам в строгих ливрейных костюмах на Верхнем Ист-Сайде, Бруклин всегда казался другой планетой. Чуть более шумной, чуть менее вылизанной, пахнущей обжаренным кофе, старыми книгами и прогретым за неделю асфальтом. Они поднялись на третий этаж. Строители действительно заканчивали: в коридоре пахло свежей краской, шпатлёвкой и новым деревом. Эмили провела в квартире буквально час, но этого времени хватило, чтобы осмотреться. Пространство оказалось на удивление хорошим. Просторная, залитая мягким полуденным светом гостиная, высокие потолки, открытая кирпичная кладка на одной из стен, которую рабочие бережно очистили и покрыли матовым лаком. Ремонт был качественным, без лишнего пафоса, но очень уютным в светлых, тёплых тонах, которые так подходили самой Энди. Новая мебель уже стояла на своих местах, обёрнутая в защитную плёнку, а сантехники как раз заканчивали проверять смесители в ванной. — Ну как? — Энди с лёгким волнением заглянула ей в лицо, покачиваясь с пятки на носок посреди своей новой кухни. — Имеет право на жизнь? — Неплохо, Сакс, — Эмили прошлась вдоль подоконника, проведя пальцем по гладкой поверхности. — Очень даже неплохо. Для Бруклина — так вообще дворец. Разумеется, здесь не хватает пары правильных светильников и приличного ковра, но структурно… я впечатлена. Твоя бригада хотя бы понимает разницу между скандинавским минимализмом и дешёвым евроремонтом. Единственным и самым весомым минусом этого места было его расположение относительно Пятой авеню. Для Эмили, чья логистика всегда была просчитана до секунды, это расстояние казалось почти кругосветным путешествием. На машине отсюда до офиса Runway было чуть больше 10 миль (около 16 км) по загруженному Бруклинскому мосту, а на метро — все 12 миль (почти 19,3 км) с пересадками на оживлённых узлах. В реалиях Нью-Йорка, где утренние пробки могли превратить любую поездку в многочасовое стояние, это было чертовски далеко. — Далековато от работы, правда, — озвучила её мысли Энди, виновато улыбнувшись. — Тебе придётся вставать на сорок минут раньше, если ты решишь остаться здесь на ночь. — Я найму водителя, если потребуется, Андреа, не переживай о моих сорока минутах, — фыркнула Эмили, но внутри от этих слов «если ты решишь остаться» разлилось глухое, томительное тепло. Час пролетел незаметно. Наручные часы Эмили, застрявшие на отметке без пятнадцати час, безжалостно напомнили о реальности. У неё была назначена важная встреча с представителями французского модного дома в ресторане отеля The Carlyle, и опаздывать туда приравнивалось к объявлению войны Миранде Пристли. — Мне пора, — Эмили остановилась у входной двери, застёгивая ремешок своих лоферов. Её голос снова обрёл ту самую деловую, собранную тональность, но взгляд оставался мягким. — Да, конечно, — Энди подошла ближе, мягко перехватывая её за запястье. — Спасибо, что приехала. И… спасибо за этот месяц, Эмили. Эмили лишь коротко кивнула, не доверяя собственному голосу. Она быстро, почти судорожно поцеловала Энди в щеку — мимолётное, горячее касание — и практически сбежала вниз по лестнице, к своей машине. Когда матово-чёрный купе вырулил на трассу в сторону Манхэттена, Эмили сильнее сжала руль. Лодыжка ныла, спину стянуло привычной тупой болью после часа на ногах, но физический дискомфорт был ничем по сравнению с той глухой, удушливой тоской, которая внезапно мертвой хваткой вцепилась ей в горло. Мысль о том, что сегодняшний вечер закончится совершенно иначе, ударила под дых. Пройдёт встреча, закончатся съёмки, стихнет рабочий шум Пятой авеню, и она вернётся в свой таунхаус. Она поднимется на двадцать четвёртый этаж, откроет дверь… и окажется в абсолютной, звенящей пустоте. Эту ночь она проведёт в своей огромной, королевской кровати совершенно одна. Не будет приглушённого смеха над дурацкими статьями, не будет запаха кокосового шампуня на соседней подушке, не будет тёплых, сильных рук Энди, которые за этот месяц стали для неё единственной защитой от всех штормов — и внешних, и внутренних. На кухне не будет стоять лишняя грязная кружка, а утром никто не сварит ей этот неправильный, слишком крепкий кофе, который она научилась любить. Эмили смотрела на убегающую вперёд серую ленту асфальта Бруклинского моста, и её глаза против воли заволокло жгучими, едкими слезами. Это было до слёз обидно. До физической боли в груди. Зачем нужно было вытаскивать её из этой брони, зачем нужно было приучать её к теплу, к объятиям, к этой уютной домашней рутине, если в итоге всё равно нужно возвращаться в свою холодную, пустую, дизайнерскую коробку? Она смахнула слезу тыльной стороной ладони, резко перестраиваясь в левый ряд и вжимая педаль газа в пол. Audi послушно взревела двигателем, унося её обратно в мир высокой моды и идеальных масок. Но Эмили Чарлтон уже знала, что маска дала трещину, которую больше невозможно замазать никаким консилером. Она больше не сможет быть одна