Привычка быть рядом

Встреча в The Carlyle прошла безупречно, со всей той ледяной и глянцевой эффективностью, на которую Эмили Чарлтон была способна даже с разбитым вдребезги сердцем. Представители Valentino учтиво кивали, Найджел, присутствовавший на обеде, довольно улыбался в свои безупречно подстриженные усы, а сама Эмили говорила правильные вещи, вовремя улыбалась и контролировала каждое мимическое движение своего лица. Но внутри неё рос чёрный, холодный вакуум. Когда к семи часам вечера Runway начал постепенно пустеть, а Миранда уехала на закрытый благотворительный вечер в Метрополитен-музей, Энди прислала сообщение. Экран телефона, лежащего на стеклянном столе приёмной, коротко мигнул: «Строители ушли. Всё убрали, тут так тихо. Места на тридцать сантиметров готовы, Эм. Ты сегодня приедешь?» Эмили долго смотрела на эти строчки. Пальцы зависли над клавиатурой, подрагивая. Ей хотелось сорваться. Бросить всё, сесть в машину, пролететь эти проклятые 10 миль до Бруклина, ворваться в пахнущую свежей краской квартиру и просто спрятаться в руках Энди, забыв о том, кто она и где находится. Но в следующую секунду её накрыло волной такой дикой, парализующей уязвимости, от которой перехватило дыхание. Эмили Чарлтон всю свою жизнь строила как неприступную крепость. Тот утренний поцелуй, её собственная минутная слабость, эти слёзы в машине — всё это напугало её до глубины души. Ей было слишком плохо, слишком больно от одной мысли о том, что её привычный, контролируемый мир больше ей не принадлежит. Она понимала: если она поедет сейчас к Энди в таком разбитом, разобранном состоянии, если позволит себе окончательно раствориться в этой бруклинской нежности, это её просто добьёт. Разрушит до основания ту шкуру, в которой ей нужно было выживать на Пятой авеню каждый божий день. Гордость и страх быть отвергнутой или, что ещё хуже, оказаться слабой, взяли верх.Она судорожно выдохнула и быстро застучала по экрану: «У меня завал. Миранда оставила тонну правок по сентябрьскому номеру, я остаюсь в офисе на всю ночь. Раскладывай свои коробки и ложись спать. Увидимся в понедельник. Целую)» Не дожидаясь ответа, она перевела телефон в режим «Не беспокоить» и швырнула его вглубь ящика стола. На замок Чтобы не сойти с ума от тишины и удушливой обиды, Эмили завалила себя работой с головой. Она действовала как одержимая, с каким-то мазохистским упоением уничтожая собственную нервную систему. К девяти вечера на её столе выросла гора из макетов, контрактов и рекламных спецификаций. Она лично спустилась в архив и подняла подшивки Runway за последние пятнадцать лет, чтобы вручную перепроверить все упоминания зимних меховых коллекций — задачу, которую в обычное время она сбросила бы на самую младшую стажёрку. Когда лодыжка начинала ныть так, что в глазах темнело, а спину стягивало тугой, раскалённой проволокой (проклятые побочные эффекты аварии всегда возвращались при переутомлении), Эмили лишь злее стискивала зубы. Она сознательно глушила душевную боль физической. В полночь в офисе погас общий свет, включилось только дежурное ночное освещение, соткав вокруг её стола плотный кокон из холодного неонового сияния. Эмили сидела посреди этой стеклянной пустыни, абсолютно одна, окружённая сотнями лиц с глянцевых страниц, которые смотрели на неё своими идеальными, мёртвыми глазами. Она пила чёрный кофе без молока, без сахара, горький и отвратительный, словно возвращаясь к своей старой, деструктивной диете. К двум часам ночи её пальцы на клавиатуре летали со скоростью пулемёта, в три — она вычитывала юридический договор с миланскими дистрибьюторами, замечая каждую микроскопическую ошибку в шрифте. Ей было плевать на усталость. Ей было плевать, что завтра её лицо будет серым, а под глазами залягут синяки, которые не перекроет ни один консилер от Yves Saint Laurent. Главное — не останавливаться. Потому что стоило ей замереть хотя бы на секунду, как в тишине пустого этажа Runway начинал отчетливо звучать тихий, хриплый голос Энди, а на губах фантомно расцветало тепло того самого утреннего поцелуя. Эмили Чарлтон замуровывала себя в работу, как в склеп, сознательно выбирая холодный глянец вместо бруклинского тепла, которое прямо сейчас казалось ей слишком опасной, слишком разрушительной роскошью