Прекрасный дьявол

Как же ты, Фанни, вверила дьяволу душу бессмертную? Как могла без сомнений принять руки предложение? Теперь уж девчонке наивной поздно искать оправдания. Упорхнула душа из тела бренного, упорхнула несчастная и ввысь полетела. Лишь мерцает отныне она робким отсветом, бликом солнца рассветного; лишь парит в синеве, ослепляющей синеве космоса. Растворилась она в пучине сияния пёстрого, в бездне бескрайнего океана звёзд… Что теперь-то поделаешь, если Фанни сердец притяжению не смогла воспротивиться, ведь желала так страстно, так пылко и искренне. Трепетало её нутро непорочное, как крылышки мотылька на блестящей росой паутине, и радушно она принимала мужские касания — невесомые, но до самых глубин сознания. Так сплелись два разума крепко-накрепко, что застыли в безвременье вечности в этом вальсе астрального моря… Почти до самого вечера Франческа избегала волшебника, пытаясь разложить по полочкам и свои чувства к нему, и толкование очередного видения. Никогда ещё ей не доводилось узреть в своих снах нечто за пределами человеческой жизни. Неужто это и было посмертие? Но если посмертие несло с собой такое удовольствие и счастье, то стоило ли тогда так цепляться за жизнь?.. Фанни никак не могла отделить собственные мысли от тех, что навязал ей дьявол. Предсказание собственной смерти на этот раз показалось ей насколько прекрасным и желанным, что она всерьёз подозревала Гейла в применении тёмной магии. И всё же она уже готова была уплатить назначенную цену, даже если одна такая ночь с мужчиной стоила всей её жизни… Они договорились встретиться на поляне в лесу: в тихом, укромном месте, где никто не сможет им помешать. Конечно, заключать сделку с дьяволом у всех на виду Фанни бы никогда не стала; но шла она к назначенному месту в состоянии полнейшей фрустрации, словно добровольно поднималась на эшафот. Гейл уже ждал её, умудрившись даже на лоне дикой природы обустроить уютное гнёздышко: на лиловом пледе лежали несколько расшитых узорами подушек, чаша с фруктами и пара бутылок кормирского вина. Кажется, это была отличительная черта дьяволов — окружать себя деликатесами и роскошью хоть посреди огненных рек Аверно, хоть в самой непроглядной чаще Фаэруна. — Ты взяла с собой лиру? — Он обернулся и смерил девушку взглядом, пытливым и ласковым. — Я был бы счастлив послушать, как ты на ней играешь… Но для урока она нам не понадобится. Безусловно, магия — это как музыка, поэзия и красота, слившиеся воедино, но я предпочитаю выплетать заклинания без сторонних инструментов. Фанни присела на плед и подтянула под себя ноги, по привычке пытаясь спрятаться от ночного холода. Но рядом с Гейлом ей всегда было так тепло, словно огонь Преисподней, горящий в его сердце, в действительности опалял её своим ласковым жаром. — Для меня магия — это всегда и была музыка, — смущённо пробормотала Фанни, откладывая лиру в сторону. — Меня так учили. Волшебник фыркнул, увлечённо наливая вино — оно было ярко алым, прямо как свежая кровь, и пленительно пахло тутовником. Почему-то Фанни подумалось, что именно такими должны быть любовные зелья; хотя мысль эта очень быстро потонула в бушующем потоке её очарованного сознания. — В конце концов мы ведь будем играть одну и ту же мелодию, — наконец ответил Гейл. Он протянул ей бокал и улыбнулся краешками губ, но Фанни видела в его глазах настоящую бурю эмоций, что не могли быть сокрыты даже этой напускной сдержанностью. И чем дольше она на него смотрела, тем сильнее желала, чтобы причиной этих эмоций была она сама, а не их грядущий контракт. Фанни приняла бокал из его рук и пригубила вино — терпко-сладкое, как первая влюблённость. Она пила его понемногу, внимательно слушая разъяснения волшебника о природе магии; и в звуках его голоса заключалось самое настоящее, чистейшее колдовство. — Так значит, для тебя струнами являются сами нити Плетения? Гейл задумался, покручивая бокал в руках. Вино алыми волнами ласкало его хрустальные стенки, и в этой зыбкой глади особенно ярко сверкали холодные отсветы луны. — Дай мне свои руки, и увидишь сама, — произнёс волшебник вкрадчиво. Он отставил спиртное в сторону и протянул ладони к Фанни; и, прямо как во сне, она не сумела отказаться от этого предложения. Девушка тонула в этом необъятном вихре не со страхом, но с долгожданным наслаждением — чистейший поток подхватил её и унёс легчайшим пёрышком. Она готова была целую вечность смаковать на кончике языка сладость то ли вина, то ли самой магии, позволяя тёплому ветру увлекать себя всё дальше в глубины Плетения. И в самом центре этого омута был он — мужчина, что захватил все её мысли и чувства так крепко, что мог бы слиться с самим её сознанием. И Фанни уже не понимала, одурманил ли он её разум, или это были её собственные переживания. Не понимала и уже не хотела понимать. Ей просто хотелось провалиться в водоворот ощущений, принять его и душой, и телом, позволить себе поддаться этому искушению. Она даже не заметила, как начала тянуться к Гейлу через Плетение. Как вся её вселенная сузилась до одних только его губ, обрамлённых тёмными волосками бороды. Фанни впервые позволила себе эту фантазию — такую порочную, но неожиданно желанную. И в тот же самый момент она поняла, что значит быть по-настоящему счастливой; будто вся её прошедшая жизнь была лишь прелюдией к полноценной симфонии, грянувшей так ярко и звонко, что душа теперь вдохновлённо с ней резонировала. Так поглощена была Франческа этим пленительным душевным трепетом, что не заметила вовсе, как волшебник потянулся к ней в ответ — не в Плетении, но наяву. Встретив его губы своими, не сразу даже смогла осознать, находится ли её душа всё ещё внутри бренного тела или уже вознеслась прямиком к звёздам. Гейл осторожно обвил талию девушки руками, словно она была столь же хрупкой, как и хрустальный бокал, но никак не человеком из плоти и крови. И каждый раз, как он смелел и чуть плотнее прижимался к Фанни, словно рябь на воде разбегались по её коже мурашки. Губы его казались жарче самого огня Преисподней, но от мимолётных касаний растекалось только лишь мягкое тепло, невесомым покровом укутывающее обледенелое сердце Фанни. Гейл ласкал её почти целомудренно, лишь мимолётно углубляя поцелуй и касаясь кончиком языка раскрасневшихся пухлых губ. А она в ответ лишь судорожно вздыхала, почти со стоном, позволяя дьяволу делать с ней всё — хоть высосать через поцелуй её истерзанную душу, если ему это было угодно. — Люблю тебя… Люблю… — пылко шептал он между поцелуями, поглаживая девушку и по спине, и по плечам, словно пытался запомнить каждый изгиб её тела. Только в это мгновенье Фанни осознала, что до дрожи в душе мечтала услышать эти слова. Даже если это был коварный дьявольский обман, ей так яро хотелось в него верить, что она без труда позволила себе эту мимолётную слабость. Да прости меня Огма, что поддалась я на искушение… Несмело и ласково протянула она свою руку к щеке волшебника — словно боялась, что стоит ей прикоснуться, как дивная иллюзия рассеется вместе с лиловым маревом Плетения. Но она не рассеялась, а кончики пальцев встретились с короткими и колкими волосками бороды. И сразу же Фанни почувствовала, как мужчина улыбнулся в поцелуй и смелее припал к её трепещущему телу. Он осторожно расстегнул верхнюю пуговицу платья и коснулся губами ключицы — и жар его мягких губ блаженными волнами разошёлся по всей её коже, отогревая тотчас и тело, и душу. И даже когда дьявол обвёл ладонью округлую грудь, ощущался этот бережный жест как невесомое касание ангельского крыла. Гейл мягко уложил девушку на спину и проложил своими губами от плеча и до края челюсти самый длинный путь из поцелуев, какой только можно было вообразить — петляя до самой груди и обратно, исчертив тонкую бледную шею во всех направлениях. И когда его дыхание достигло самого уха Фанни, она поёжилась от щекотки, между тем ощущая пронзительно, как наливается внизу живота возбуждение. Она крепче прижалась к горячему мужскому телу и прошептала в пылком забытьи, не ожидав от самой себя такой смелости: — Забери мою невинность, Гейл. Мужчина вздохнул так судорожно, что по шее Фанни забегали мурашки от его дыхания. И даже движения его рук разом потеряли прежнюю плавность и стали походить на попытки неумелого воришки обчистить чужие карманы. Но несмотря на то, что пальцы его мелко дрожали, каждую следующую пуговицу на лифе платья он расстёгивал всё увереннее. Оставшись в одном только белье, Франческа почувствовала себя бабочкой, прикреплённой булавкой к этому самому лиловому пледу, на котором они лежали. И даже если девушке было страшно, душа её так отчаянно стремилась поддаться этому порочному вожделению, что никакие тревоги в тот самый момент не могли бы этому помешать. Гейл стянул с её тела последние остатки ткани и провёл тёплой ладонью от пупка и прямо до волосков на лобке — и вслед за его прикосновениями кожа моментально начала раскаляться, а пульс забарабанил в висках. Никогда ещё к телу Фанни не прикасался мужчина, и никогда ещё она не жаждала этих прикосновений так отчаянно. И когда Гейл на краткий миг убрал свою ладонь, она потянулась бёдрами к нему навстречу, словно не желала ни на секунду расстаться с теплом его пальцев. Волшебник в ответ только коротко улыбнулся и поспешил избавился от собственной кофты, сквозь ткань которой уже начинало пробиваться сияние. Увидев его голую грудь, Фанни достигла апогея собственных противоречий: и боялась неведомой угрозы, и больше жизни мечтала коснуться сияющей метки. И всё же страх и смущение морозом сковали её пальцы, как только посмела она протянуть их близко к мужской груди. Гейл перехватил её ладонь — так мягко и бережно, словно взял в руки едва вылупившегося птенца — и приложил к своему телу, пониже татуировки. Франческа, кажется, смущённо пискнула — она и сама уже не могла сказать наверняка — и прижала руку плотнее, удивляясь тому, насколько крепкие мышцы всё это время волшебник скрывал под мантией. Девушка немного помедлила, набираясь смелости, но затем начала опускать пальцы ниже, следуя за дорожкой волос. Гейл в ответ то ли весело хмыкнул, то ли вздохнул в нетерпении, но позволил ей и прощупать кубики пресса, и обвести пупок большим пальцем. Добравшись так низко, Фанни могла бы последовать за волосками дальше — прямо под резинку штанов, — но так смутилась от нахальности собственных мыслей, что только отвела глаза. Словно желая продолжить заданный девушкой ритм, Гейл перевёл внимание на её тело — такое хрупкое и открытое прямо в его руках. Он обвёл ладонью внутреннюю часть бедра и подобрался так близко к промежности, что сердце Фанни застучало с удвоенной силой. Каждая клеточка её тела одновременно и боялась, и жаждала прикосновения — так что, в тот момент, когда волшебник почти невесомым движением обвел набухший клитор, она едва ли не вскрикнула. И каждый раз, как кончиками пальцев Гейл надавливал на её чувствительные местечки, Фанни постанывала, чувствуя себя одновременно падшей и греховной, недостойной небес, и всё же неведомым образом на них оказавшейся. Ведь решительно невозможно было испытывать такое счастье и наслаждение находясь всего лишь в дремучем лесу Фаэруна. — Ничего не бойся, — ласково прошептал Гейл, собирая подушечками смазку вокруг входа. — Пока что это только мои пальцы. Несмотря на предупреждение, Фанни от неожиданности вся сжалась внутри, но даже так её влажные стеночки легко размыкались под натиском ловких пальцев. Ощущение чего-то инородного внутри собственного тела оказалось одновременно невероятно желанным и неловким, поэтому девушка в ответ лишь довольно простонала, стесняясь податься бёдрами навстречу. — Такая горячая и тугая, но никогда ещё не принимала в себя мужчину, — Гейл промурлыкал эти слова с явным удовольствием, не прекращая проникать внутрь пальцами. — Франческа, что ты со мной творишь? Из-за тебя я теряю рассудок… Его карие глаза блестели голубоватыми отсветами в неверном свете луны, что придавало взгляду какую-то зловещую хитринку. А Фанни стало от этого страшно и любопытно одновременно: что же может сотворить с её телом дьявол, если уж она добровольно раздвинула перед ним ноги? Но не успела она отдаться увлекательным фантазиям, как Гейл большим пальцем надавил на клитор, а остальными задвигал внутри её тела, попадая по каким-то предательски-чувствительным местечкам. От каждого такого касания Франческа всхлипывала и почти страдальчески сводила брови, даже не представляя до этого момента, что собственное тело способно одарить её таким удовольствием. — Ты разбудила во мне дьявола, — зловеще прошептал он и коротко прикусил бледную кожу на внутренней стороне бедра. — Не видать мне теперь покоя… Опасные огоньки в его глазах были отражением то ли горящей внутри него страсти, то ли рвущейся наружу дьявольской силы, но Фанни впервые в жизни почувствовала себя желанной и соблазнительной, способной не только безвольно лечь под мужчину, но и совращать его собственными прелестями. Преодолевая стыд, она раздвинула ноги шире, позволяя Гейлу во всех подробностях лицезреть, как охотно она принимает в себя его пальцы, и как истекает при этом желанием. Порочная, падшая, развратная блудница, — звенел где-то на краю сознания назойливый голосок, от которого Фанни упорно отмахивалась. «Пусть так, — решила она, — но впервые в жизни я счастлива». Волшебник определённо не врал — он едва себя сдерживал; и отражалось это и в порывистых движениях рук, и в хриплых вздохах, и во всполохах света на его груди. Ласки становились несдержаннее, даже грубее; и с очередным поцелуем он отпечатал на коже бедра лиловую метку. След этот в воспалённом сознании Фанни обратился клеймом блудницы — и не было для неё теперь пути назад. Гейл вытащил пальцы, влажные и блестящие от смазки, и спустил свои штаны ниже, высвобождая каменно-твёрдый член. И даже несмотря на то, что Фанни никогда раньше не видела обнажённых мужчин вживую, она достаточно повидала иллюстраций в книгах по медицине — но ни одна из них не произвела на неё такого же яркого впечатления. Кажется, волшебник заметил её изумлённый взгляд, но только хмыкнул неловко и потёрся головкой о покрасневший клитор и половые губы. Смущение словно бы заставляло нервы оголяться до предела, превращая каждое касание в фейерверк небывалых эмоций и ощущений — и Фанни уже сама готова была попросить мужчину сделать следующий шаг, лишь бы скорее провалиться в это небывалое наслаждение. Но просить не пришлось. Гейл толкнулся внутрь, раздвигая тугие стеночки и натягивая их до предела, до жгучей рези. Фанни уже зажмурилась, ожидая грубое вторжение в своё тело, но получила нежное проникновение сантиметр за сантиметром. Член входил всё глубже и глубже, заполняя пустоту своей твёрдостью, а мышцы пульсировали вокруг него, то ли выталкивая, то ли, напротив, обволакивая покрепче. Франческа трепетала в руках дьявола, забывая обо всём — прямо как тогда, во сне. Она вцепилась руками в его плечи и почти проткнула ногтями кожу, то притягивая, то отталкивая мужчину из-за боли и страха. Но желание отдаться ему до самого конца было настолько сильно, что Фанни лишь стиснула зубы, стараясь расслабиться — и даже преуспела в этом. Член проскользнул так глубоко, до самого основания, что Гейл удовлетворённо промычал себе что-то под нос, прикрывая глаза. Выглядел он при этом настолько довольным, так благостно выдохнул, что девушка ощутила душевное удовлетворение — ведь это её собственное тело дарило ему такое наслаждение. Она отпустила его истерзанное плечо и переключилась на мягкие волосы на затылке, сразу же намотав прядку на палец и потянув на себя. — Больно? — Гейл замер и припал губами к покрытому испариной виску девушки, будто пытаясь её утешить. — Одно твоё слово, и я его вытащу. — Продолжай… — сипло прошептала она, краснея от смущения. — Хорошо. Я буду двигаться медленно… Нежно… И он не соврал: ласково погружался в неё раз за разом, наполняя её тело удовольствием, а она млела и таяла от самой что ни на есть настоящей близости. Единение с мужчиной оказалось настолько тесным, что Фанни чувствовала даже то, как напрягается его член внутри, как становится всё более твёрдым. Она обхватила ногами спину Гейла и прижала ближе к себе, словно пыталась слиться не только телами, но и самыми душами, наивно надеясь воплотить тот волшебный сон в реальность. И ей даже казалось, будто это почти получилось — ведь с каждым толчком перед глазами вспыхивали звёзды, пытаясь утянуть её в свой сияющий водоворот. — Я ведь совсем забыл, — шептал Гейл в пылком забытьи, постанывая от собственного удовольствия. — Забыл, как прекрасно женское тело… как сладостна любовь смертных… как горячо живая плоть отзывается на ласки… Она крепче вцепилась в его спину, словно одновременно пыталась и не утонуть сама, и не отпустить от себя мужчину. Ревность скреблась в сердце драной кошкой, науськивая на мерзкие мысли: ведь даже если он был у Фанни первым, то она у него — нет. Сколько душ пожрал он за всю свою бессмертную дьявольскую жизнь? Сколько женщин добровольно отдались на его милость за все эти годы? Как бы ни было это глупо, но Франческа мечтала о том, чтобы стать для него особенной. И даже если после смерти её душу закуют в адский металл, то она хотела бы, чтобы Гейл носил эту монетку в нагрудном кармане, поближе к самому своему сердцу. — Только мне ты позволила себя отведать… Эта мысль сводит меня с ума, — просипел он ей на ухо и прикусил мочку, слегка оттягивая серёжку языком. — Твоё тело так охотно меня принимает, так ласково обволакивает… Я едва держусь, боги, едва держусь… Его пылкие слова и взгляд с поволокой возбуждали Фанни едва ли не больше, чем трепет её впервые обласканной вагины. Казалось, если душа и может подняться к небу ещё выше, то неизбежно сгорит падающей звездой. — С тобой я… — шептал он хрипло и едва слышно, — куда ближе… к божественности… С этого момента его движения начисто лишились ритмичности: он то пытался ускориться, то медлил, боясь причинить девушке дискомфорт. Но с каждым следующим толчком его вздохи становились всё короче, и он всё крепче придавливал Фанни к пледу теплотой своего тела. Бешеное биение его сердца при этом разливалось сладкой истомой, словно пульс его вовсе не гнал кровь по венам, а задавал ритм для самой прекрасной на свете мелодии. И увидев, как затуманен его взор, Фанни неожиданно заметила, что между её собственных ягодиц стекает что-то горячее и вязкое. Мысль о том, что мужчина излился прямо внутрь её тела, возбуждала её столь же сильно, сколько и смущала. Франческа едва нашла в себе силы вздохнуть, каждой клеточкой тела впитывая мужское тепло. Гейл привстал на локтях, и грудью она в тот же миг ощутила дуновение ночного холода. Пытаясь хоть на минуту задержать подле себя волшебника, она вцепилась в его спину что есть силы ногтями — но он в ответ только ласково усмехнулся. — Ты ещё не кончила, — прошептал он, и Фанни сразу же разгадала его замысел. Неужто ему было дело? Разве не должен был он покинуть её, получив желаемое? Но Гейл опускался всё ниже и ниже, подтверждая свои намерения всё новыми поцелуями, горячими и томными, дразнящими удовольствием. И добравшись до клитора, он ласково обхватил его губами, вынуждая голос Фанни срываться на кроткие стоны. Гейл развёл пальцами половые губы, чтобы удобнее было скользнуть языком между ними, не стесняясь при этом ни крови, ни собственной спермы, ни даже тёмных, ни разу не бритых волосков. Он ловко довёл Франческу до состояния сладостной неги, и она уже толком понять не могла — то ли парит она в невесомости, то ли тонет в бездонном зыбучем песке. Она хватала мужчину за волосы и, кажется, кричала что-то в шальном беспамятстве; но звуки собственного голоса не могли пробиться через оглушительный звон в ушах. И когда Гейл схватил её за бёдра, слегка всасывая клитор и причмокивая с явным удовольствием, Фанни не смогла больше держаться под этой сладостной пыткой. Отпустила она свою душу на волю, и устремилась та прямиком к звёздам. Поглотила её бездна пленительного безумия, закрутила в своём неумолимом вихре — и, после протяжной пылкой ласки, наконец вернула в бешено бьющееся сердце покой. — Надеюсь, твой первый раз тебя не разочаровал, — смущённо пробормотал Гейл, уткнувшись виском в бедро Франчески. На его бороде всё ещё блестели перламутровые капельки семени, но его это, кажется, совершенно не смущало. Губы его были тронуты гордой улыбкой, а в глазах читалось полнейшее удовлетворение. — О большем я и мечтать не могла. Теперь Фанни чувствовала себя грязной и опороченной, но не испытывала к себе ни толики отвращения. И разве же можно было его испытывать, когда обращались с ней не как с греховной блудницей, а как с самой настоящей богиней? Гейл прилёг рядом с ней и прижался всем своим телом, стараясь подольше сохранить их общее тепло. Он принялся осторожно поглаживать одну из её грудей, обводя пальцами заалевший сосок, и от такой трепетной ласки Фанни едва не забыла о настоящих намерениях дьявола. — Я уплатила цену. Теперь ты сделаешь меня колдуньей? — Извини, что? — Гейл, кажется, разомлел настолько, что уже начал засыпать. Сперва он даже решил, что голос девушки ему всего лишь послышался в полудрёме. — Не притворяйся. Я давно догадалась, что ты дьявол. Девушка не видела его лица, но почувствовала всем своим телом, как напряглись его мышцы. Он ослабил хватку своей руки и замер в нерешительности, словно не мог понять, желанны ли его ласки. — Очень жаль тебя разочаровывать, — Гейл, наконец, приподнял голову; выглядел он при этом совершенно растерянным, — но, боюсь, твоя невинность ушла за бесценок… Фанни вдруг почувствовала, как воздух вокруг стал густым, смолистым, практически липким; и каждый вдох начал даваться с огромным трудом. Зря она не послушала Уилла, зря. Говорил же он, предупреждал. «Дьявол возьмёт не что угодно. Он возьмёт всё». — Так предметом торга может быть только моя душа? Гейл присел и осторожно взял в свои руки бледную ладонь Франчески. Обычно кожа её была ужасно холодной и почти сизой, но, согретая жаром его собственного тела, излучала теперь едва уловимое тепло. — От души твоей я бы, конечно, не отказался; но исключительно в метафорическом смысле. С чего ты взяла, что я дьявол? Казалось бы, так связно выстроенная стена теорий не могла обрушиться от единственной трещины; и всё же в один миг она рассыпалась словно карточный домик. Франческа чувствовала себя щенком, что рычал на собственную тень, и никак не могла осмыслить это откровение. Но даже если от собственных заблуждений она испытывала разочарование, то открывшаяся ей искренность вселяла в душу пленительное воодушевление. Ведь даже если напыщенным гимнам любви Франческа верить боялась, то эти простые слова прозвучали для неё как самое трогательное на свете признание. Это было так очевидно, но так поразительно: её собственная душа имела ценность сама по себе, а не только как живое сырьё для чеканки адских монет. — Ты ведь… Ты сам намекал, разве нет? — залепетала Франческа смущённо. — Все эти твои рассказы про ад, про дьяволов, про демона внутри тебя… — Никогда бы не подумал, что моя любовь к метафорам может сослужить мне такую дурную службу. Гейл выглядел как провинившийся школьник: понуро опустил плечи и растерянно рассматривал бледные девичьи пальцы в своих руках. — Я ведь отдавала тебе артефакты, даже когда узнала, даже когда увидела… — Фанни чувствовала, как к горлу подступают слёзы, но ничего не могла с этим поделать. — Увидела… что? — Очередное видение. Предсказание будущего, — всхлипывала она, будучи уже не в силах составлять осмысленные предложения. — Не стоило открывать книгу. Не стоило, не стоило… Он притянул её к себе и обвил руками, покрывая поцелуями скулы, мокрые от слёз. От этого Франческа совершенно потеряла самообладание и разразилась бессильными рыданиями прямо на мужской груди. — Тише, тише… Ты больше не одна, — шептал он растерянно, не понимая, чем утешить любимую. — Франческа… эти видения, они пугают тебя? Сперва она только тихо угукнула ему в шею. Затем неуклюже вытерлась, только размазав тени на веках — и теперь её мутные от слёз голубые глаза, словно два адуляра, воссияли на фоне этой угольной черноты. — Просто Фанни, — прошептала она хриплым голосом как-то смущённо. — Фанни, милая, доверься мне. Мы справимся с этим, обещаю, — сказал он так нежно, что Франческа уже мечтала о том, как вручит свою судьбу ему в руки. И даже если мужчина говорил искренне, разве может он её спасти?.. — Не думаю, что выйдет. Проклятие может снять только тот, в чьем сердце поселилась тьма, равной которой этот мир не видел тысячу лет. Едва ли такой жестокий человек по доброте душевной согласится мне помогать… Гейл так и замер, держа её за плечи. Лицо его было совершенно непроницаемо, но по дрожи в пальцах было понято, насколько сильно было одолевающее его душевное смятение. — Речь вовсе не о жестокости… Боюсь, это тот редкий случай, когда предсказание необходимо трактовать весьма буквально, — Гейл вздохнул, и в глазах его отразилось столько стыда и смущения, что Франческе и самой стало неловко. — Мне следовало открыться тебе раньше. Раньше, чем мы… О боги, теперь я действительно чувствую себя ужасным человеком. Возможно, ты бы не захотела делить со мной ложе, если бы я был с тобой с самого начала откровенен. Фанни чувствовала, как сердце её колотится почти в самом горле. Кем же он был, если не дьяволом? Падшим ангелом? Ещё одним забытым богом? Будто Джергала в лагере было им недостаточно… — Тысячу лет назад жил один могущественный правитель, — начал Гейл таким тоном, словно рассказывал сказку. — Столь далеко простирались его амбиции, что он попытался подчинить себе богиню магии, чтобы самому стать божеством. — Карсус?.. — прошептала Фанни неуверенно. — Я вижу, ты прекрасно знаешь и главного героя этой истории, и её конец. Но известно ли тебе, что одна крошечная частичка Плетения ускользнула от взгляда Мистры? Заключённая в нетерийский фолиант, частица эта ждала своего часа на протяжении тысячи лет. А тот человек, о котором я недавно тебе рассказывал — это был твой покорный слуга… Прошу, положи руку мне на сердце. Гейл взял её ладонь в свою и мягко подтолкнул прямо к центру своей татуировки, засиявшей вдруг так ослепительно, что Фанни невольно зажмурилась. Ей не нужно было смотреть своими глазами; теперь она могла увидеть воспоминания волшебника прямо в своём собственном разуме — словно была прямо там, словно это её руки гладили книгу в оплётке, словно это её пальцы поддели обложку… В той книге не было страниц — лишь клокочущая масса чернейшего Плетения, которая устремилась прямиком к Фанни. Не в чужой памяти, но наяву… Девушка всхлипнула, не в силах даже кричать, и почувствовала краем сознания, как Гейл крепче сжал её руку. Лиловые всполохи смешивались с чернильной тьмой, прямо как от того тёмного аметиста, будто сфера в груди волшебника одновременно и сияла, и пыталась впитать в себя весь окружающий свет. Она затягивала в свой водоворот то, что все эти годы таилось внутри Фанни, то, что подобно паразиту обитало в её сознании, отравляя и душу, и мысли. Одна тьма пожирала другую, утягивала в свой бездонный колодец — и впервые девушка не увидела, но почувствовала, как пустые мутные глаза закрываются навсегда. В ту же секунду мир вокруг стал таким неожиданно тихим: только листья едва шелестели на ветру, да мужское сердце гулко стучало под пальцами. Оглушительная тишина укутала Фанни своим утешающим покровом, и девушке сразу стало так легко, так благостно, что все её прошлые домыслы о волшебнике показались ей сущей ерундой и совершенным безумием. Она не сомневалась даже, что Гейл разложит по полочкам все её сны — и окажется всё это вовсе не так ужасно, как ей привиделось. Фанни расхохоталась звонко и искренне, а волшебник, хоть и рад был избавить любимую от мучений, выглядел, всё же, сконфуженным — ведь никогда ещё после близости с ним женщины не проявляли такую бурную палитру эмоций разом, от горьких слёз до радостного хихиканья. — Надеюсь, узнав мою жуткую тайну, ты теперь не жалеешь о своей потерянной невинности… — Не мне тебя осуждать, — хмыкнула она, поглаживая ладонью его грудь. — Я сама знаю, что амбиции могут обернуться проклятием. Он перехватил её ладонь и прижал к своим губам, словно благоговейно целовал руку какой-нибудь графини, и девушка от этого совершенно растаяла. — Я не достоин твоей доброты. Если тебя это хоть немного утешит, то я с великим энтузиазмом готов стать твоим наставником. Учти только, что обучение на волшебницу потребует от тебя куда большего усердия и поистине дьявольское терпение. Франческа весело фыркнула, но всё же задумалась, положив голову Гейлу на плечо. — Думаю, ты в полной мере со мной рассчитаешься, если поможешь прочесть Некромантию Тхая. — Я смотрю, мою милую Фанни так и тянет к опасным книгам, — он погладил её по голове, слегка взъерошив волосы, и нежно коснулся губами лба. — От тебя не желаю слышать ни слова осуждения. — Договорились. Франческа доверчиво прильнула к волшебнику и охотно подставила шею его ласкам, чувствуя, как сознание уже тонет в уютной темноте. Впервые за последние годы она спала как младенец — глубоким крепким сном без сновидений.