Прекрасный дьявол

Тук-тук, тук-тук — подобно каплям дождя забарабанили по земле выпадающие зубы, драгоценным жемчугом рассыпаясь вокруг. Выплеснулась изо рта вязкая смесь слюны и крови, да украсила подбородок липкими дорожками. Вытянулись кости калёным стеклом, ввинчиваясь жгучими концами в податливую плоть. Свернулся желудок в тёплый непоседливый комок — задрожал, заёрзал, вызывая рвоту, — да распался поровну новыми отростками. Упорно пробивали себе путь наружу четыре склизких щупальца, прорастая из дёсен размеренными толчками. Заполнили ноздри удушающим ароматом ванили, да покрыли тёплой слизью бледную девичью грудь. И дрожал, и пульсировал мозг — бился изнутри, словно птенчик из яйца, так усердно стараясь освободиться. Проклюнулся родненький, пошла трещина по темечку, потекла струйка крови по длинным волосам алой ниточкой. Бам — вот и лопнула скорлупа. Как неудавшийся горшок в печи у подмастерья, разлетелся на осколки человечий череп. Раскрылась голова кровоточащим бутоном, да явила нежную гладкость лиловой кожи. И увидел мир эту новую жизнь, и услышал пронзающий воздух крик. Крик новорождённого иллитида. — А-а-а! Лаэзель откинула одеяло с завидной проворностью, но даже не заметила, как край его упал прямиком в костёр. Или заметила, но так была занята попыткой высмотреть в темноте врага, что эта деталь показалась ей малозначительной. Языки пламени тотчас принялись облизывать истёртую ткань словно долгожданное лакомство. Нитка за ниткой таяло одеяло — и от этого невозможно было отвести глаз. Ничто не могло бы красочнее передать суть таинства возвращения в колыбель первозданного хаоса. — Фанни, дорогуша, ты так громко закричала, что у меня теперь звенит в ушах. — Астарион многозначительно похлопал себя ладонью по уху и укоризненно глянул на виновницу переполоха. Затем перевёл взгляд на огромный меч в руках гитьянки и усмехнулся: — А ты что, даже спишь с оружием в обнимку? Судя по чересчур уж бодрому голосу, вампир ещё даже не ложился. Вероятно, только вернулся со своей ночной охоты, да явно удачной. Ведь по тому, как небрежно он выхватил одеяло из огня, будто совсем не боясь обжечься, было ясно — Астарион пьян. Как бы он ни пытался убедить всех в том, что пьёт только кровь животных, Франческа не верила ни единому его слову. Ей едва исполнилось двадцать, но пока большинство её ровесников ещё сохраняли в себе очаровательную юношескую наивность, она успела достаточно разочароваться в жизни, чтобы не доверять уже никому. Скорее всего Астарион совратил какую-нибудь молоденькую дурочку; заманил в безлюдный уголок и овладел ей, прежде чем высосать всю её кровь до последней капли. Франческа прочла достаточно книг, чтобы знать: именно так поступают вампиры. И этот её новый знакомец, как видится, ничуть не отличался от своих собратьев. — Цк. Я думала, на нас напали, — процедила Лаэзель, возвращая меч в ножны. Все обитатели лагеря были на взводе, словно разворошённое осиное гнездо. Кажется, будто единственной силой, что сдерживала их взаимное желание впиться друг другу в глотки, был страх. И только перед лицом общего врага все эти разные люди — и нелюди — могли терпеть друг друга. Опалённое одеяло лежало теперь на земле, прямо рядом с рукой Франчески, так что девушка не удержалась и подхватила тёплый край кончиками пальцев. — Простите, — робко подала голос она, машинально выдёргивая недогоревшие нитки. — Я не специально. Шэдоухарт недовольно фыркнула из дальнего угла, всё же решив не вмешиваться. Они обе как-то не сговариваясь решили не приставать друг к другу — шаритка, видимо, была благодарна, что её не донимали расспросами по поводу веры и не вытягивали клещами хранимые ею тайны, так что платила той же монетой. — Приснился кошмар? А вот о Гейле того же сказать было нельзя. Он то ли искренне пытался быть дружелюбным, то ли из корыстных целей втирался в доверие. Ведь в ситуациях, когда другим было наплевать, волшебник проявлял непрошеную заботу. Заботу, крайне подозрительную по отношению к едва знакомому человеку. Даже теперь он присел рядом и участливо взглянул девушке в глаза, словно предлагая излить ему душу. Без сомнений, стоило только попросить — он ещё и предоставил бы ей свою грудь для рыданий. Наверняка гладил бы встревоженную барышню по голове да слёзы утирал своим душистым шёлковым платком, так усердно пытаясь строить из себя благодетеля. Впрочем, волшебник скорее пугал её своей проницательностью: он словно пытался незаметно привязать Франческу к себе, подмечая каждую её слабость и сразу же предлагая должную помощь. — Всего лишь дурной сон про цереморфоз. Девушка врала привычно и уверенно. Точно так же, как врала своей матери, обеспокоенной регулярными ночными припадками единственной дочери. Ведь Франческа отчётливо чувствовала нестерпимую резь в дёснах, а треск собственного черепа эхом отдавался в голове. Это не был «всего лишь сон», это было знамение будущего. Проклятие прорицания легло на неё немногим после того, как она имела несчастье сунуть нос в дальнюю часть библиотеки академии. Балдурский филиал Коллегии Знаний заведовал обширной коллекцией книг не только по музыке и истории, но и по искусству волшбы — и не было такой магической школы, которая была бы не в почёте среди бардов-послушников. Но всё же сложнейшие тома по некромантии, к которым Франческу тянуло какое-то нездоровое любопытство, обладали весьма капризным нравом и кому попало даваться не собирались: стоило пытливой девчонке-барду раскрыть запретный для первокурсников Некрономикон, как ей прямо в душу, словно пронзая ледяными иглами, уставились два мутных глаза без зрачков. В ту злополучную ночь видения о грядущем заменили привычные девичьи сны. Она услышала голос, холодный и чуждый, который вынес неумолимый приговор: проклятие может снять только тот, в чьём сердце поселилась тьма, равной которой этот мир не видел тысячу лет. И даже если такой беспощадный злодей вправду мог помочь Фанни, разве стал бы он это делать? Даже думать смешно… Пребывая в безнадёжном отчаянии, она могла только терпеть и нести на себе бремя проклятия, каждую ночь неизбежно мучаясь кошмарами. Чаще всего во снах этих возникали тёмные предостережения: о том, как вечно улыбчивый мясник закалывает разделочным ножом свою жену; как тихоня-библиотекарша подсыпает своему благоверному яд в утренний кофе; как пуховой подушкой соседка душит свою бездетную тётку ради наследного поместья. Предупреждать окружающих не было смысла — это Франческа поняла очень быстро. Ни одна жертва не верила, ни один преступник не спешил признаваться в ещё не замышленных злодеяниях. Оставалось только помогать незаметно, надеясь собственными поступками переменить ход событий. И даже когда стараниями Франчески эти предсказания не сбывались — сама она знала, на что способны люди. Знала, и потому не могла как ни в чём не бывало здороваться с вежливой соседкой и приветливым мясником на рынке. Знала, и потому не верила ни единому доброму слову в свой адрес; ведь за ласковой улыбкой в любой момент мог скрываться зияющий звериный оскал. — Вероятно, я описал тебе этот процесс чересчур красноречиво, — виновато пробормотал Гейл, подтягивая к себе поближе рюкзак. Ах, если бы слова волшебника были тому причиной… Спорить Франческа, однако, не стала. Тем более, что он действительно за несколько дней знакомства успел наговорить ей такие вещи, которые трудно было выкинуть из головы. Много ли вы встречали людей, которые заместо приветствия отправляли вас в ад? Услышать такое от благодушного и воспитанного на первый взгляд архимага было бы весьма неожиданно, если бы только Франческа ещё умела удивляться. Она пропустила мимо ушей всё, что он говорил после — лишь вглядывалась в тёмную бездну глаз, отражающих огни костра. Словно это вовсе не волшебник заворожённо разглядывал пламя, а, напротив, гипнотизировал своим взором стихию, заставляя языки пламени плясать в такт какой-то прекрасно-ужасной инфернальной мелодии. — Тебе уже следовало понять, Гейл, что наша Фанни — крайне впечатлительная особа, — хохотнул Астарион. Если бы только Франческа не засмотрелась на благородные черты волшебника, она бы в очередной раз попросила бестактного вампира называть её полным именем. Но пока Гейл копался в своей сумке, такой сосредоточенный и серьёзный, она никак не могла оторвать от него взгляд. Не зря, выходит, вчерашним вечером Франческа застала его за самолюбованием. Он и вправду был весьма хорош собой. Даже дьявольски прекрасен — как скромно вынес он сам себе вердикт. — Ох, это совершенно не удивительно. Возьму на себя смелость заявить за всю нашу пёструю компанию: каждый из нас боится отрастить щупальца. — Он достал из рюкзака какую-то склянку и поднял голову, свободной рукой заправляя выбившуюся прядь волос обратно за ухо. Его пальцы на секунду задержались на следах клыков, но затем Гейл словно опомнился и продолжил: — Я могу дать тебе зелье сна, с ним ты провалишься в благодатный сон без сновидений. Две маленьких точки чернели запёкшейся кровью. Одна из них — та, что прямо на сонной артерии — заметно пульсировала в такт сиреневым искрам, изредка пробегавшим по словно бы чернилами нарисованным линиям на шее. Кажется, ещё немного — и рана снова вскроется, извергая из себя не кровь, но гнилостную скверну. Астарион поднял на уши весь лагерь прошлой ночью: от голода он обезумел настолько, что напал на спящего волшебника и тем самым раскрыл свою мрачную тайну. И даже если бы Лаэзель молниеносным движением не скрутила упырю руки, тот едва ли мог нанести Гейлу серьёзный вред — ведь одна-единственная капля крови, попавшая на губы вампира, уже согнула его пополам в приступе рвоты. И пока мужчины подначивали друг друга, пытаясь выяснить, чья тайна достойна скорейших обсуждений, Франческа перебирала в голове все известные ей труды об инфернальных сущностях. Кем же был этот человек, что по его венам текли токсины? Был ли он человеком вовсе? Или разгадка крылась в его же словах?.. — Не стоит. Ни к чему тратить зелья по такой ерунде, — промямлила она, якобы увлечённо стряхивая с пальцев сажу, лишь бы скрыть нарастающий страх. И даже если Франческа всё ещё отгоняла от себя самые жуткие мысли, она уже всерьёз подозревала: к Преисподней Гейла тянуло не просто так. Волшебник играл с ней — пока ласково, безвредно, как кошка, ещё не выпустившая коготки. Играл, только лишь пытаясь намекнуть на разгадку своей природы — но мог ли он в действительности быть дьяволом?.. — Прошу тебя, не стесняйся. Ваш покорный слуга целый вечер провёл за алхимией; очень успокаивает, знаешь ли. Вдобавок, теперь у меня полный рюкзак всевозможных зелий и эликсиров. Хоть он и протягивал ей флакон, улыбаясь дружелюбно, Франческа отлично знала — нельзя брать подозрительные зелья у подозрительных мужчин. Тем более, если мужчина перед ней мог оказаться вовсе не человеком, а ужасающим порождением Баатора. И если в склянке кроме сонного зелья подмешан яд паралича — кто знает, что мог бы сделать Гейл с обмякшим и уязвимым девичьим телом?.. — И всё же, откажусь, — прошептала она так решительно, как только смогла, пытаясь ни одним мускулом не выдать нарастающую в груди панику. Франческа смотрела в мягкие глаза волшебника, но видела лишь очертания зловещих теней — его потаённые мерзкие желания: надругаться над ней, беззащитной и кроткой, цинично лишив последней оставшейся у неё ценности — невинности. Но всё же девушка не могла отвести взгляд, словно околдованная едким дурманом, чувствуя, как зыбкой дымкой тает её воля, и ужасаясь, как легко её сломить — ведь мужчине стоило надавить ещё немного, совсем чуть-чуть, и его дьявольское очарование не оставило бы Франческе возможность сопротивляться. — Как скажешь, — вместо этого вздохнул он немного печально. — Позволишь хоть вытереть твои пальцы? Не дожидаясь ответа, он осторожно взял её ладонь в свою руку и провёл по ней платком — именно таким белым и душистым, как можно было представить. Сажа теперь чёрной скверной запятнала его чистоту; но Гейла это, кажется, совершенно не заботило. Он вытирал женские пальцы с такой нежностью, что Франческа почувствовала себя героиней какой-то посредственной лирической новеллы, такой слащавой и наивной. И всё же бледные девичьи ладони ещё долго пахли лавандой, а Фанни никак не могла остановиться — вдыхала этот запах украдкой, пусть даже, может статься, это был такой затейливый любовный токсин.

***

«Что стоит жизнь единая у смертных?» Вопрос вновь и вновь звучал в голове; мучил Франческу, как нерешённый ребус. Она крутила в пальцах потёртую монетку с неровными краями — это была монета души, в этом девушка не сомневалась, хоть и видела её вживую первый раз. Она была тёплая, удивительно тёплая для куска металла — можно было подумать, что в ней всё ещё продолжало биться чьё-то сердце, — и шептала, шептала, шептала, что-то очень тихое, едва различимое, будто бы пытаясь подсказать ответ. Неужто монета так отзывалась на Амулет заблудших голосов, висящий на шее Фанни? Она вынесла его из склепа вместе с прочим добром и оставила подле себя, не позволяя загребущим рукам Астариона даже дотронуться до такого сокровища; ведь бард прекрасно сознавала цену — нет, значимость — подобного артефакта. «Зависит от того, будут ли о прожившем её слагать легенды», — ответила тогда Фанни первое, что пришло ей в голову. Сложно думать, когда на тебя, не моргая, смотрит истлевший от времени живой труп. Несмотря на то, что Некрономикон каждую ночь напоминал о себе безумными кошмарами, Франческа не отступалась от своего — её и по сей день невероятно влекло к некромантии. Кажется, вся её девичья душа была соткана из противоречий: чем больше что-либо её пугало, тем отчаяннее затем к этому тянуло. И даже если мумия, восставшая из саркофага, одним своим взглядом могла сковать душу ледяной коркой, любопытство — этот главный человеческий порок — брало верх над здравомыслием. Возможность говорить с мёртвыми могла стать для Фанни важнейшим шагом в познании тайн некромантии — такие возможности открывались на этом пути! Бард-некромант — как гордо это звучало, как пугающе-притягательно. Ещё немного, и Франческа перестанет трястись как зайчонок под кустом, опасаясь каждой тени; ведь сама она станет той самой тьмой, с которой придётся считаться и дьяволам, и демонам, и, боги знают, какой ещё нечистой силе… «Но жизнь сама и как её живут — суть разные валюты». Вопрос Иссохшего был философским, но, возможно ли, что он ожидал более прозаичного ответа? Вот же он, ответ, прямо в руках Фанни: одна-единственная монетка души, выкованная в огне Аверно. Неужто человеческая душа — настолько ценная валюта в Девяти Преисподних? И вот ради этого дьявол готов месяцами обхаживать смертного, вникать в его мелочные людские проблемы и предлагать свои услуги — лишь бы заблудший агнец поставил на контракте свою подпись, увеличив дьявольский кошель на один червонец?.. Франческа чувствовала, как Гейл пожирает её взглядом; чувствовала, но боялась посмотреть в ответ. Если бы только она заглянула в его глаза сейчас, то, возможно, уже не выбралась бы из этой липкой трясины; не смогла бы удержать свой страх в узде и показала бы свою слабость — а она боялась, боялась как никогда в жизни, что этот дьявол-стервятник только и ждёт, как бы завладеть и найденной монетой, и её собственной ослабшей душой впридачу. Девушка расстегнула рюкзак, стараясь сдерживать дрожь своих липких от пота пальцев; монета души жгла, калёным железом жгла её ладонь, будто пытаясь оставить клеймо-предостережение: не продавай свою душу, Фанни, не отдавай её дьяволу за бесценок, не повторяй чужих ошибок, эх, Фанни, Фанни, Фанни… Монета камнем упала на дно рюкзака (и когда это она успела стать такой тяжёлой?..), словно бы прошептав последнее наставление затихающим голосом, хриплым и сломленным: не поддавайся искушению. Амулет дрожал и позвякивал сталью на худощавой девичьей груди, словно тоже боялся, прямо как и его новая хозяйка, этого дьявольского пронзительного взгляда. — Почему бы нам не отдохнуть немного? — вопреки суждениям Фанни, голос Гейла звучал болезненно и даже надломленно, так что страх её немного притупился, и она позволила себе без утайки взглянуть на мужчину. Его губы были бледными и сухими, как лист газетной бумаги, и он безуспешно снова и снова пытался облизнуть их таким же сухим кончиком языка. Сосуды вокруг глаз волшебника, кажется, посинели ещё гуще, сливаясь воедино с чернильными разводами вьющейся по шее татуировки. Он рвано вздыхал и оттягивал ворот мантии, будто бы это ткань его душила. Но прямо под ней, прорываясь наружу маленькими молниями, пылали лиловые зарницы — вспыхивали и разгорались всё сильнее, словно мужчина сам был ураганом, центром свирепого шторма, подобно уроборосу пожирающего самого себя. — Ты… устал? — осторожно спросила девушка, внутри которой боролись два чувства: тревога и сострадание. И даже если своим видом опасений она и не выдавала, то всё же будто бы невзначай поглядывала в сторону уже далеко убежавших компаньонов. Впрочем, Франческа так и не смогла решить, у кого ей вообще стоит просить помощи: у вампира, готового впиться в её шею в любой момент; у жрицы одной из самых жутких богинь пантеона; или всё же у гитьянки, способной убить слабейшего члена отряда, лишь бы тот всех не тормозил. — Боюсь, всё куда хуже. Это довольно личное дело, но тебе я могу довериться, я уверен. Хоть мы знакомы недавно, я был бы полнейшим слепцом, если бы не заметил твой сильный и благородный характер. Она не привыкла врать самой себе и знала, что не обладала ни толикой тех достоинств, что приписывал ей Гейл. Однако же, он с такой надеждой заглядывал в её глаза, что уверенность девушки немного поколебалась. — Довольно лести. К чему ты клонишь? В его взгляде промелькнуло раздражение и даже некоторое разочарование — всего на мгновенье, но Франческе стало от этого неуютно, словно она оскорбила мужчину в лучших чувствах. — Я говорил искренне, уверяю тебя. — Неожиданно на его лице вновь отразился очередной приступ боли, и Гейл до белых костяшек стиснул ткань мантии у сердца. — Видишь ли, я страдаю от некоего… недуга. Время от времени мне нужно находить могущественный магический предмет и поглощать из него Плетение. Это вопрос жизни и смерти. Я не преувеличиваю. Если срочно не принять меры… случится катастрофа. Амулет на шее Фанни вновь завибрировал, забился в испуге, словно не желая быть съеденным. В словах волшебника сквозила угроза или они всё же были полны пусть жуткой, но искренности? И что же это за болезнь такая, о которой ни один бард никогда слыхом не слыхивал?.. — Ты его уничтожишь? — Поверь мне на слово, его утрата — это очень невеликая цена за то, чтобы мне не сделалось хуже. Если для тебя это важно, я могу обучить тебя этому заклинанию, и тебе никогда уже не понадобится амулет для разговоров с мёртвыми. Обещаю. — Он протянул к Фанни руку, и грудью девушка почувствовала обжигающий жар от вмиг раскалившегося амулета. — Надеюсь, я могу на тебя рассчитывать. Где-то на краю сознания звенела мысль: Гейл врёт тебе, он врёт. Но в его глазах было столько надежды, столько смиренного покаяния, что у отзывчивой девушки сердце щемило от сострадания. Быть может, она всё про волшебника надумала — и никакой он не дьявол, а самый обычный человек, попавший в беду? И если была хоть малая вероятность, что это вправду так — Франческа обязана была его спасти. — Хорошо, я помогу тебе, — одна короткая фраза, и Гейл просиял так, словно его помиловали уже стоящим на плахе. Он высосал артефакт быстрее, чем Франческа успела сосчитать до трёх. Плетение больше не отзывалось в нём, не клубилось горячими прядями — теперь это была простая безделушка, занимательная подвеска и более ничего. Впрочем, отрадно было видеть, как губы мужчины розовели, а в глазах его прояснилось. — Магия подобна колыбели, убаюкивающей демона внутри, — вкрадчиво промурлыкал он, а Франческу от страха словно парализовало. Такая одержимость обитателями Аверно не могла быть простым совпадением, не могла. Неужто зря она поверила Гейлу? Неужто скормила ценный амулет монстру из Преисподней? — Демона?.. — сухими губами прошептала Фанни, и голос её предательски сорвался. — Метафорического демона, спешу заметить. Хотя от этого не менее опасного, способного пробудиться, дабы сеять разрушения. Ибо такова природа чудовищ. Холодок пробежал по её загривку, морозом сковывая позвонок за позвонком. Дурочка, дурочка, наивная дурочка — шептал печальный голосок на краю сознания. Права была монетка, права родимая; чья-то сведущая душа пыталась предупредить, оградить от беды простодушную бестолочь — не стоило отмахиваться, не стоило… — Откуда мне знать, что настоящее чудовище — это не ты? — с трудом выдавила из себя Франческа. Оцепеневшая, затаившая дыхание от страха, она, не моргая, смотрела в пронзительные, почти чёрные глаза Гейла — и сгорала, тлела, таяла в этой тьме. — Мои слова. Мои поступки. Моя сверкающая улыбка. Никакой он не демон; ну конечно, конечно же. Даже думать смешно. Демоны — мерзкие, жуткие, безобразные монстры. Он самый настоящий дьявол. Ведь именно дьяволы всегда так притягательны, так сладкоречивы и так… прекрасны.