По ту сторону неба

1.

      В астрофизике есть закон, который Энтони Кроули всегда считал самым печальным из всех. Закон Хаббла гласит: галактики удаляются друг от друга, и чем дальше они находятся, тем быстрее летят прочь. Вселенная расширяется. Всё разлетается в разные стороны, ничто не остаётся на месте, ничто не возвращается.       Кроули знал этот закон лучше, чем кто-либо. Он написал о нём главу в своей книге. Он читал о нём лекции. Он мог бы объяснить его ребёнку. Но одно дело — знать закон физики, и совсем другое — чувствовать, как он работает внутри тебя.       Потому что именно это он сейчас и делал. Отдалялся.       Прошло пять дней с тех пор, как он отправил то сообщение. Пять дней с тех пор, как он сидел в обсерватории, на холме, где не было связи, и набирал слова, которые не мог произнести вслух. Сообщение ушло на следующее утро, когда он спустился вниз и телефон поймал сеть. Маленькая галочка — «доставлено». Ещё одна — «прочитано».       И тишина.       Ази не ответил. Не позвонил. Не написал.       Кроули проверял телефон каждые полчаса — сначала с надеждой, потом с тревогой, потом с тупым, ноющим ощущением пустоты где-то под рёбрами. Он знал, что Ази прочитал сообщение. Знал — и не понимал, почему ответа нет. Может быть, он обиделся? Может быть, тот момент в обсерватории — когда Кроули отстранился, когда сделал шаг назад, когда сказал «нам, наверное, пора», — стал последней каплей?       А может быть, Ази просто понял то, что сам Кроули боялся признать: он не умеет быть рядом. Не умеет любить так, как любят нормальные люди, — открыто, без страха, без вечного ожидания, что всё закончится.       — Ты делаешь ровно то, что делал всегда, — сказала Беатрис, когда он позвонил ей на четвёртый день молчания. — Ты саботируешь.       — Я не саботирую. Я написал ему, а он не ответил.       — Ты написал ему сообщение, в котором извиняешься за то, что ещё даже не произошло. Ты буквально исчез на пять дней после того, как сам же его оттолкнул. И теперь ждёшь, что он будет бегать за тобой?       Кроули молчал. Беатрис вздохнула.       — Энтони, он не будет бегать за тобой. Он не такой. Он ждал тебя — сколько? Три дня после первой встречи? Он приехал с тобой в обсерваторию. А теперь ты просто исчез. Что он должен думать?       — Что я идиот.       — Вот именно. И знаешь что? Он будет прав.       Кроули откинулся на спинку дивана и закрыл глаза.       — Я не знаю, что делать и как это исправить.       — Для начала — перестань отдаляться от него. Закон Хаббла работает в космосе, а не на Земле.       — Ты знаешь про закон Хаббла?       — Энтони, ты раза три мне про него рассказывал.       Кроули невольно улыбнулся — впервые за пять дней.       — Спасибо, Беатрис.       — Не благодари. А теперь позвони ему. Или поезжай. Или сделай хоть что-нибудь, кроме того, что ты делаешь сейчас!       — А что я делаю сейчас?       — Ты убегаешь от него, как галактика от точки, где была создана.       Она повесила трубку. Кроули посмотрел на телефон, потом на книгу, лежащую на столе. «Астрофизика для всех». Экземпляр, который он сохранил для себя. На полях — его собственные пометки, старые, сделанные ещё до того, как он вошёл в книжный магазин и всё изменилось. Одна из них гласила: «Свет от самых далёких галактик идёт до нас миллиарды лет. Когда мы смотрим на них, мы видим прошлое. Мы никогда не увидим их настоящими».       Он захлопнул книгу. Встал. Надел пальто.       И поехал в Сохо.

2.

      В книжном магазине «А. З. Фелл и Ко.» было тихо. Та особенная тишина, которая наступает после долгого дня, когда последний посетитель ушёл, а часы на стене отсчитывают минуты до закрытия.       Ази сидел за прилавком и смотрел на телефон.       Он прочитал сообщение Кроули пять дней назад. Прочитал — и не ответил. Не потому, что не хотел. Наоборот — он хотел ответить так сильно, что пальцы дрожали, когда он набирал текст. Но каждый раз, когда он пытался написать ответ, слова выходили не те. То слишком мягкие, то слишком резкие, то лишком отчаянные или слишком холодные. Всё было не так.       «Я понимаю» — нет, это звучало как равнодушие.       «Я жду» — нет, это звучало как упрёк.       «Приезжайте» — нет, это звучало как мольба.       Он написал и стёр двенадцать вариантов. Тринадцатый так и не набрал.       — Ты опять на него смотришь, — заметил Дерек, не отрываясь от кроссворда. Сегодня он бился над «пять по горизонтали: спутник Юпитера, открытый Галилеем». Шесть букв.       — Я не смотрю, — возразил Ази, продолжая смотреть.       — Ты смотришь на него пятый день. Телефон от этого не зазвонит.       — Я знаю.       — Тогда почему ты ему не ответишь? Он же написал тебе. Извинился. Ждёт в конце концов.       Ази вздохнул.       — Я не знаю, что писать.       — Напиши как есть, правду.       — Правда в том, что я боюсь, Дерек. Я боюсь, что он снова исчезнет, что снова отстранится... Что я сделаю шаг навстречу, а он — шаг назад. Я не могу так.       Дерек отложил карандаш и посмотрел на Ази поверх очков.       — Знаешь, что я думаю? Ты боишься не его. Ты боишься, что он тебе нужен. Что ты без него уже не можешь. А это страшно — нуждаться в ком-то, особенно если ты привык быть один.       Ази молчал. Дерек, как всегда, попал в точку.       — Он пришёл к тебе первым, возил тебя везде, извинился за свою единственую ошибку, — продолжал Дерек. — Сколько ещё шагов он должен сделать, чтобы ты поверил, что он не уйдёт?       — Он уже ушёл. Когда я стоял рядом и ждал, а он отступил.       — И теперь он извиняется за это, а ты молчишь. Кто из вас сейчас уходит?       Ази открыл рот, чтобы ответить, но в этот момент колокольчик над дверью звякнул.       Он поднял глаза, и сердце на мгновение замерло — но это был не профессор Кроули.       В магазин вошёл мужчина лет сорока пяти, в дорогом пальто и с портфелем из тёмной кожи. У него было приятное лицо — правильные черты, аккуратная борода, внимательные глаза. Он оглядел магазин с видом человека, который привык оценивать всё, что видит, и улыбнулся.       — Добрый вечер, — сказал он. — Я ищу мистера Фелла.       — Это я, — отозвался Ази, поднимаясь из-за прилавка. — Чем могу помочь?       Мужчина подошёл ближе и протянул визитку. На ней значилось: «Джулиан Торн, литературный критик, обозреватель "Литературного приложения"».       — Моё имя Джулиан Торн. Я пишу статью о независимых книжных магазинах Лондона. Ваш магазин мне рекомендовали — сказали, что у вас лучшая коллекция редких изданий в Сохо.       Ази расцвёл. Он любил редкие издания. Он мог говорить о них часами.       — О, благодарю. У нас действительно есть несколько прекрасных экземпляров. Присаживайтесь, я покажу вам каталог.       Дерек проводил посетителя долгим взглядом и едва заметно нахмурился. Что-то в этом Торне ему не нравилось, но он не мог сказать, что именно.       Джулиан Торн провёл в магазине два часа. Он оказался на удивление приятным собеседником: разбирался в литературе, задавал умные вопросы, восхищался коллекцией Ази и купил три книги — старые издания Диккенса, которые Ази берёг для особых покупателей.       — Я бы хотел пригласить вас на ужин, — сказал он, когда Ази упаковывал книги в крафтовую бумагу. — В качестве благодарности за экскурсию.       Ази замер. Предложение застало его врасплох.       — О, я... право, не знаю. Это очень любезно с вашей стороны, но...       — Никаких «но», — Торн улыбнулся, и улыбка у него была тёплая, обезоруживающая. — Просто ужин. Я здесь никого не знаю, а вы — первый человек в этом городе, с которым мне было по-настоящему интересно разговаривать.       Ази колебался. Он думал о Кроули. О своем молчании и опяти днях без ответа. О том моменте в обсерватории, когда он отступил. О том, что телефон молчал, и молчал, и молчал.       — Хорошо, — сказал он. — Я согласен.       — Прекрасно. Завтра в семь? Я знаю одно чудесное место недалеко отсюда.       — Договорились.       Торн ушёл, и колокольчик над дверью звякнул в последний раз. Ази стоял у прилавка, глядя на визитку в своих руках, и не знал, что чувствует. Облегчение? Вину? Или что-то третье, чему он пока не мог подобрать названия?       — Ты это сейчас серьёзно? — раздался голос Дерека.       Ази обернулся. Напарник смотрел на него поверх очков, и взгляд его был строже обычного.       — Что — серьёзно?       — Ты согласился на ужин с этим... критиком.       — Он приятный человек. И он интересуется книгами.       — Он интересуется не книгами. Он интересуется тобой.       — Дерек!       — Что «Дерек»? Я старый, а не слепой! Он смотрел на тебя так, как смотрят на редкое издание, которое хотят приобрести для личной коллекции.       Ази смутился.       — Это просто ужин.       — А как же профессор Кроули?       — А что профессор Кроули? — Ази услышал, как его голос стал резче, чем он хотел, но ничего не мог с этим поделать. — Он не звонил пять дней. Он отстранился от меня первым. Он написал сообщение, в котором извиняется, но не говорит ничего определённого. Я не знаю, чего он хочет. Я не знаю, чего я хочу! И я не обязан сидеть и ждать, пока он решит, нужен я ему или нет.       Дерек долго смотрел на него. Потом вздохнул.       — Ты прав. Ты не обязан. Но ты хотя бы скажи ему. Дай ему шанс объясниться, прежде чем идти на ужин с другим мужчиной.       Ази ничего не ответил. Он убрал визитку в карман и пошёл закрывать магазин.       Когда он вышел на улицу, уже стемнело. Лондон горел огнями. Где-то в этом городе был человек, которому он не мог написать ответ. И где-то в этом городе был другой человек, который пригласил его на ужин и не требовал ничего взамен.       Ази не знал, что правильно. Он вообще перестал понимать, что правильно, с тех пор как высокий астрофизик с янтарными глазами вошёл в его магазин и изменил всё.

3.

      — Ты невыносим.       Беатрис стояла посреди гостиной Габриэля — она пришла к нему впервые за две недели, и пришла не для того, чтобы остаться. Она пришла, чтобы поговорить, но разговор, как обычно, превратился в спор.       — Я не понимаю, чего ты от меня хочешь, — сказал Габриэль. Он сидел на диване, в расстёгнутой рубашке, и смотрел на неё с тем выражением лица, которое Беатрис ненавидела больше всего: смесь растерянности и раздражения. — У нас было свидание. Всё прошло хорошо. Ты сама пригласила меня на ужин в субботу. А теперь ты врываешься сюда и говоришь, что я невыносим.       — Потому что ты не понимаешь!       — Чего я не понимаю?       Беатрис глубоко вздохнула, пытаясь успокоиться.       — Свидание — это не галочка в списке дел. Ты сходил со мной в ресторан, сказал несколько правильных слов — и думаешь, что теперь всё наладилось? Но ты не звонил мне четыре дня, Габриэль. Четыре! Ты пригласил меня на свидание, был милым, а потом просто исчез. Как будто выполнил норму и теперь можешь отдыхать.       — У меня было открытие нового клуба. Ты знала об этом. Я был занят.       — Ты всегда занят! — Беатрис почти кричала, и сама ненавидела себя за это. Она не хотела кричать, она всего лишь хотела, чтобы он услышал. — Ты был занят все полтора года. Ты был занят каждый четверг, когда я уходила от тебя в одиннадцать вечера. Ты был занят каждое утро, когда я просыпалась одна. Ты всегда занят, Габриэль, и я устала быть пунктом в твоём расписании, который можно перенести на другой день, если что-то пошло не так.       Габриэль поднялся с дивана. Его лицо было бледным, а челюсть сжата — она знала этот взгляд. Так он смотрел на поставщиков, которые срывали сроки.       — Я пытаюсь, — сказал он. — Я правда пытаюсь. Я никогда не делал этого раньше. Я не знаю, как...       — Как быть нормальным человеком?! — выкрикнула она. — Как звонить, когда обещал? Как интересоваться не только своим бизнесом? Как спрашивать, как прошёл мой день, прежде чем тащить меня в постель?!       Повисла тишина. Тяжёлая. Звенящая. Беатрис тяжело дышала, чувствуя, как горят щёки. Габриэль смотрел на неё, и в его глазах было что-то, чего она никогда не видела раньше. Не гнев. Не раздражение. Боль.       — Ты правда думаешь, что я тащил тебя в постель? — спросил он тихо. — Все эти полтора года?       — Я не...       — Ты думаешь, что я приходил к тебе по четвергам только ради секса? Что мне было всё равно, кто ты, чем занимаешься, о чём думаешь? Ты правда так думаешь?       — Я не знаю, что думать, — сказала она. — Ты никогда не говорил мне.       — Потому что я не умею! — Он почти крикнул это — и тут же осёкся, будто сам испугался своего голоса. — Я не умею, Беатрис. Я вырос в доме, где не говорили о чувствах. Где мать работала на трёх работах и приходила домой такой уставшей, что у неё не было сил даже спросить, как у меня дела. Я научился не нуждаться в людях, потому что люди всегда уходили. А ты...       Он замолчал.       — А я? — спросила она.       — А ты оставалась. Ты приходила, даже когда я был невыносим. И я думал... — он отвёл взгляд. — Я думал, этого достаточно.       Беатрис молчала. Её гнев утих, уступив место чему-то другому. Чему-то, что было сложнее и больнее.       — Мне недостаточно, — сказала она тихо. — Мне нужен человек, который будет звонить, который будет спрашивать, как прошёл мой день... Который не исчезнет на четыре дня после первого же свидания. Ты не умеешь — я понимаю. Я тоже много чего не умею. Но ты даже не пытался научиться.       — Я пытаюсь сейчас.       — Сейчас — поздно.       Габриэль смотрел на неё. В гостиной горел всё тот же торшер. На журнальном столике стояли два бокала — она не притронулась к своему. Всё было как всегда. Кроме одного: она уходила не в одиннадцать. Она уходила навсегда.       — Я не хочу, чтобы ты уходила, — сказал он.       — Я знаю.       — Я... — Он запнулся. — Я могу измениться. Я могу звонить. Я могу...       — Не надо, Габриэль.       Беатрис подошла к вешалке и сняла своё пальто. Она больше не плакала. Она вообще ничего не чувствовала, кроме странной, звенящей пустоты.       — Я не хочу, чтобы ты менялся ради меня. Я хочу, чтобы ты изменился ради себя. А когда изменишься — если захочешь, — тогда и приходи.       — Беатрис...       — Прощай, Габриэль.       Она вышла из квартиры. Дверь закрылась за ней с мягким щелчком.       Габриэль стоял посреди гостиной, глядя на два нетронутых бокала, и не знал, что делать. Он привык, что всё можно исправить деньгами, связями, угрозами или обаянием. Но это — это не исправлялось ничем.       Он взял свой бокал и выпил залпом. Виски обожгло горло. Он налил второй.       В этот момент он понял, что Беатрис ушла не «до следующего четверга».       Она ушла навсегда.

4.

      В парке на окраине Лондона Адам и Джош сидели на траве. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в оранжевый и розовый.       — Я всё решил, — сказал Адам. — Я еду в Индию.       Джош повернулся к нему.       — Когда?       — Через месяц. Волонтёрская программа на полгода. Буду сажать деревья и учить местных фермеров, как восстанавливать почву.       — Это хорошо.       — Это далеко.       — Знаю.       Адам помолчал.       — Ты поедешь со мной?       Джош улыбнулся своей тихой, загадочной улыбкой.       — Ты спрашиваешь?       — Да.       — Тогда да. Я поеду с тобой. У меня всё равно нет ничего, что нельзя было бы взять с собой.       Адам выдохнул — длинно, прерывисто, как человек, который долго держал дыхание под водой и наконец вынырнул.       — Спасибо.       — Не за что. — Джош взял его за руку. — Я же говорил: куда угодно.       Они сидели на траве, пока солнце не село. Где-то вдалеке шумел город, но здесь, в парке, было тихо. Только ветер шелестел листьями дубов, которые они посадили месяц назад.

5.

      В кинотеатре «Парадиз» горел свет.       Мюриэль и Эрик сидели в пустом зале и смотрели не на экран, а на бумаги, разложенные на соседнем кресле. Это были документы: смета, план реконструкции, заявка на грант.       — Ты понимаешь, что мы сошли с ума? — спросила Мюриэль.       — Давно.       — Нам нужно собрать двести тысяч фунтов. У нас нет ни спонсоров, ни связей, ни опыта в бизнесе.       — У нас есть «Парадиз». — Эрик обвёл взглядом пустой зал, бархатные кресла, погасший экран. — И у нас есть мы.       — Ты оптимист.       — Я реалист. Просто реальность иногда бывает хорошей.       Мюриэль покачала головой, но улыбнулась.       — Я поговорю с Ази. У него есть знакомый, который владеет сетью пабов — Габриэль Лоурэнс. Может быть, он согласится помочь.       — А я поговорю с Адамом. Он разбирается в юридических документах.       — Тогда решено. Мы попробуем.       — Попробуем.       Они скрепили договорённость поцелуем — нежным, осторожным, как прикосновение к старой киноплёнке.

6.

      Кроули стоял у витрины книжного магазина и не решался войти.       Он приехал в Сохо час назад, но так и не вышел из машины. «Бентли» стояла за углом — там же, где и в первый раз. Он смотрел на освещённые окна, на силуэт Ази за стеклом, и не мог заставить себя сделать шаг.       Внутри кто-то был. Какой-то мужчина в дорогом пальто. Он разговаривал с Ази, улыбался, листал книги. Кроули видел, как Ази улыбается в ответ, и что-то внутри него сжалось.       Он не знал, кто этот мужчина. Не знал, что он здесь делает. Но он знал, что смотрит на это со стороны — как наблюдатель, который не может вмешаться, — и чувствует, как земля уходит из-под ног.       Телефон завибрировал. Сообщение от Беатрис: «Ты поговорил с ним?»       Кроули посмотрел на экран. Потом на витрину. Потом на Ази, который смеялся над какой-то шуткой незнакомца.       «Нет», — написал он. — «Кажется, я опоздал».       Он убрал телефон в карман и завёл мотор. «Бентли» отъехала от тротуара и скрылась в ночи.       Ази не видел этого. Он был занят разговором с Джулианом Торном.       Но Дерек видел. Он стоял у окна с чашкой чая в руках и смотрел, как чёрная машина исчезает за поворотом.       — Ох, мальчики, — пробормотал он. — Ну что же вы делаете.       И перевернул страницу кроссворда. «Европа», — вписал он в клетки. Спутник Юпитера. Шесть букв.