По ту сторону неба

I would shun the light, share in evening's cool and quiet, who would trade that hum of night for sunlight, sunlight, sunlight... but whose heart would not take flight?

1.

      Утро в книжном магазине «А. З. Фелл и Ко.» началось с тишины.       Не той уютной тишины, которая наступает, когда Дерек ещё не пришёл, а Ази только заваривает чай и протирает полки. А другой — тяжёлой, вязкой, какая бывает в домах, откуда ушёл кто-то важный. Хотя, строго говоря, из этого магазина никто не уходил. Просто кто-то перестал приходить.       Прошло уже две недели с тех пор, как профессор Энтони Кроули в последний раз переступил порог «А. З. Фелл и Ко.». Две недели с тех пор, как Ази видел «Бентли» за углом. Ази знал, что Кроули приезжал — Дерек сказал ему тем же вечером, оторвавшись от кроссворда: «Тут твой астрофизик стоял у витрины. Минут десять. Ази, он уже уехал... Ты как раз с этим... критиком разговаривал». Ази тогда ничего не ответил, но запомнил. Запомнил и ничего не сделал.       Ужин с Джулианом Торном прошёл... хорошо. Именно хорошо — не прекрасно, не волшебно, не так, как тот ужин в «Маленькой звезде», когда Кроули накрыл его пальцы своими и они сидели молча, пока свеча не затрещала. С Торном было приятно, комфортно, безопасно. Он говорил о литературе, сыпал цитатами из Джойса, шутил — остроумно, но не обидно. Он был идеальным собеседником. И от этого было только тоскливее.       Потому что Ази не хотел идеального. Он хотел высокого, угловатого, с нервной улыбкой и привычкой отстраняться в самый неподходящий момент. Хотел человека, который говорил о звёздах так, будто они были его личными знакомыми. Который просил какао с большим количеством сахара. Который оставлял записки на прилавке, пока Ази отворачивался.       Но этот человек исчез.       Ази сидел за прилавком и рассеянно листал «Астрофизику для всех». Он знал её почти наизусть, но всё равно перечитывал — не столько ради текста, сколько ради этих пометок. Кроули писал их для себя, но каждая была как маленькое послание.       На странице двадцать три: «Здесь не хватает метафоры. Надо подумать.»       На странице сорок семь: «Объяснить про горизонт событий. Люди не понимают, что это точка невозврата. Не только в физике.»       На странице шестьдесят один: «Если бы кто-то спросил меня, зачем я всё это пишу, я бы ответил: чтобы быть услышанным. Но никто не спрашивает.»       Ази провёл пальцем по последней строчке. «Никто не спрашивает». Бедный, бедный Энтони. Он писал книгу, чтобы быть услышанным, а она пылилась в гараже. Он пришёл в магазин, чтобы его заметили, — и его заметили, но он испугался и убежал. Он был так близко — и так далеко.       Ази перевернул страницу и замер.       На странице сто двенадцать — глава о законе Хаббла, та самая, где Кроули писал о расширении Вселенной, — была пометка, которую Ази не замечал раньше. Она была сделана на полях, мелким, торопливым почерком, явно добавленная позже, чем остальные: «P.S. Я читал это сегодня и думал о Вас. О том, что галактики разлетаются, но некоторые всё равно остаются в одном скоплении. Может быть, мы с Вами — как Андромеда и Млечный Путь. Сейчас удаляемся. Когда-нибудь столкнёмся.»       Ази перечитал эту пометку три раза. Потом ещё раз. Потом закрыл книгу и прижал её к груди — так же, как в тот самый первый день, когда Кроули написал на титульном листе «надеюсь, звёзды будут к вам благосклонны».       Он больше не мог ждать.       Он достал телефон и набрал номер — тот самый, который помнил наизусть. Сердце колотилось где-то в горле.       Гудок. Ещё гудок. Ещё.       — Абонент временно недоступен. Пожалуйста, перезвоните позже.       Ази нажал «отбой» и попробовал снова. И снова. И снова.       Тишина.       — Где же вы, Энтони? — прошептал он в пустоту. — Где вы?       Пустота не ответила. Как всегда.

2.

      Кроули сидел в обсерватории.       Он приехал сюда три дня назад и не отвечал на звонки, не проверял почту, да и не включал телефон — здесь всё равно не было связи. Он сидел в старом кресле у телескопа и смотрел в одну точку. Туманность «Сад Эдема» сегодня была особенно яркой — или это просто воздух после дождя был чище, чем обычно.       Он знал, что поступает неправильно. Знал, что снова удаляется — на этот раз дальше, чем когда-либо. Но что-то внутри мешало ему вернуться. Что-то, чему он не мог подобрать названия. Может быть, гордость, или же страх. Может быть, то самое чувство, которое он испытал, глядя на Ази через витрину — смеющегося над шуткой другого мужчины.       «Я опоздал», — написал он тогда Беатрис. И поверил в это.       Он не знал, что Ази искал его. Не знал, что телефон в его квартире разрывается от пропущенных вызовов. Не знал, что на автоответчике скопилось три сообщения — все от одного человека.       «Энтони, это Ази. Я нашёл вашу пометку про галактики. Пожалуйста, перезвоните.»       «Энтони, я понимаю, что вы, возможно, не хотите говорить. Но я хочу. Я очень хочу поговорить с вами. Пожалуйста.»       «Энтони... где вы?»       Но Кроули не слышал этих сообщений. Он сидел в тишине обсерватории и смотрел на звёзды, которые ничего ему не отвечали.

3.

      Габриэль Лоурэнс стоял в своём новом клубе и смотрел на пустой зал.       Открытие прошло успешно — через три дня после того, как Беатрис ушла. Он улыбался, пожимал руки, говорил тосты, разрезал красную ленту. Внешне всё было идеально. Внутри — ничего.       Он не звонил ей. Не писал. Не пытался вернуть.       Не потому, что не хотел. Он не знал, с чего начать. Как извиниться за все полтора года? Как объяснить, что она была единственным, что имело значение, а он понял это слишком поздно? Как сказать «я люблю тебя», если ты никогда в жизни не говорил этих слов никому, даже матери?       — Мистер Лоурэнс?       Габриэль обернулся. Управляющая стояла в дверях с планшетом.       — Там... посетительница. Говорит, что она ваша знакомая. Мисс Морган.       Сердце Габриэля пропустило удар. Он не ждал её. Не позволял себе даже надеяттся. Но вот она здесь — и он не знал, радоваться или бояться.       — Пригласите.       Беатрис вошла в зал — не так, как входила раньше. Не уверенной походкой женщины, которая знает, чего хочет. Она выглядела уставшей. Под глазами залегли тени. Лабораторный халат она сменила на тёмное пальто, но вид у неё был такой, будто она не спала несколько ночей подряд.       — Красивый зал, — сказала она, оглядываясь. — Поздравляю с открытием.       — Спасибо. — Габриэль не знал, что говорить дальше. — Хочешь выпить?       — Нет. Я пришла не за этим.       Она подошла ближе — на расстояние, которое когда-то было привычным, а теперь казалось пропастью. Габриэль смотрел на неё и думал о том, что никогда не замечал, какие у неё красивые глаза. Вернее, замечал. Но никогда не говорил.       — Я много думала, — сказала Беатрис. — О нас. О том, что ты сказал. О том, что я сказала. И я поняла: я была не совсем права.       — В чём?       — Я требовала от тебя того, чему ты никогда не учился. Ты не умеешь звонить, не умеешь спрашивать, не умеешь быть... нормальным. Но я тоже не умею. Я тоже возвожу стены между нами, Габриэль. Просто мои действия выглядят иначе. Но мы оба прячем за работой. Мы оба — два идиота, которые боятся признать, что нужны друг другу.       Габриэль молчал. Беатрис сделала ещё шаг.       — Я не прошу тебя измениться за одну ночь и стать идеальным. Я прошу только одного: не исчезай. Если ты боишься — скажи. Если ты не знаешь, что делать, — скажи. Но не исчезай больше. Я не могу так.       — Я не исчезал. Я был на открытии. Я...       — Ты исчез, — перебила она. — Может быть, не физически. Но для меня — да. Потому что ты не позвонил, не написал, не дал знать, что думаешь обо мне. А я сидела и ждала, как дура, и думала: «Ну вот, опять. Опять он поиграл и бросил».       — Я не играл, — сказал Габриэль тихо. — Никогда. С тобой — никогда.       — Тогда почему ты не звонил?       — Потому что боялся.       — Чего?       — Что ты скажешь «нет». Что ты уже решила, что я безнадёжен. Что я всё испортил — и теперь уже ничего не исправить.       Беатрис долго смотрела на него. Потом медленно, неуверенно коснулась его руки.       — Я не говорю «нет». Я говорю «попробуй». Просто... будь. Звони, пиши, приходи. В любое время.       — Я попробую.       — Правда?       — Правда. — Он перехватил её пальцы и сжал — осторожно, почти невесомо. — Я не обещаю, что получится сразу. Но я попробую.       Беатрис выдохнула. Она не улыбалась — ещё нет. Но что-то в её лице изменилось. Какая-то тень, которая была там последние две недели, начала рассеиваться.       — Тогда начни с малого, — сказала она. — Спроси, как прошёл мой день.       — Как прошёл твой день?       — Ужасно. Я не спала трое суток, у меня улетели образцы нового поколения, и я поссорилась с деканом.       — Мне жаль.       — Мне тоже. Но сейчас уже немного лучше.       Габриэль улыбнулся — той самой улыбкой, не голливудской, а настоящей. Он всё ещё держал её за руку. Потом поднёс её пальцы к губам и поцеловал — легко, почти невесомо, как прикасаются к чему-то хрупкому и драгоценному. Беатрис не отстранилась.       — Я скучал по тебе, — сказал он. — Эти две недели были... пустыми.       — Знаю. Мои тоже.       Он отпустил её руку и коснулся её лица — провёл пальцами по щеке, стирая невидимую слезинку. А потом наклонился и поцеловал её. Не так, как целовал раньше — в спальне, с привычной страстью и нетерпением. По-другому. Медленно. Осторожно. Как будто спрашивал разрешения. Как будто говорил: «Я здесь. Я никуда не ухожу».       Беатрис ответила на поцелуй — так же осторожно, так же медленно. А потом вдруг обняла его за шею и прижалась крепче, и поцелуй стал глубже, теплее, настоящим.       Когда они отстранились, оба тяжело дышали. В пустом зале гремела музыка — где-то в соседнем помещении шла вечеринка, — но здесь, на танцполе, было тихо.       — Я, наверное, пойду, — сказала Беатрис. — У меня завтра лекция.       — Я позвоню?       — Позвони.       Она ушла. Габриэль остался стоять посреди зала. Впервые за долгое время он не знал, что будет завтра. Но впервые за долгое время это не пугало его, а давало надежду.

4.

      В парке на окраине Лондона цвели каштаны. Адам и Джош сидели на своём обычном месте — на старой скамейке под дубом, — но сегодня всё было по-другому. Сегодня они прощались.       Не навсегда. Всего лишь на месяц.       Программа в Индии начиналась через две недели, но Адам должен был уехать раньше — оформлять документы, проходить обучение, готовить лагерь для волонтёров. Джош присоединится позже — когда закончит запись альбома, который обещал одному маленькому лейблу. Они расставались впервые с тех пор, как встретились.       — Ты будешь писать? — спросил Джош.       — Каждый день.       — Там, наверное, плохая связь.       — Я найду способ. Голубиную почту отправляю.       Джош улыбнулся. Улыбка у него была тихая, чуть печальная, но тёплая.       — Я написал для тебя песню, — сказал он. — Хочешь послушать?       — Конечно хочу.       Джош взял гитару и запел. Голос у него был негромкий, чуть хрипловатый, но чистый. Песня была про две звезды, которые вращаются друг вокруг друга так долго, что уже не помнят, когда начали. Про то, что расстояние — это всего лишь цифра, а гравитация сильнее. Про то, что даже если одна звезда погаснет, другая будет продолжать светить — потому что она помнит.       Адам слушал, закрыв глаза. Когда песня закончилась, он не сразу открыл их.       — Это самая прекрасная вещь, которую я когда-либо слышал, — сказал он.       — Это всего лишь песня.       — Нет. Это не «всего лишь». Это ты. Это твое творение.       Джош опустил гитару на траву и взял Адама за руку. Потом наклонился и поцеловал его — не в щёку, как тогда, в темноте парка, а в губы. Мягко. Нежно. Как обещание.       — Я буду ждать тебя. Месяц — это недолго.       — Для меня — долго.       — Для меня тоже. Но мы справимся.       Адам кивнул. Он не плакал — только сжимал пальцы Джоша так крепко, будто боялся, что тот растворится в воздухе, как утренний туман.       — Через месяц, — сказал он. — В аэропорту. Я встречу тебя.       — Я знаю.       Они сидели на скамейке до темноты, и звёзды загорались над ними одна за другой, и где-то в вышине туманность «Сад Эдема» мерцала, как обещание.

5.

      В кинотеатре «Парадиз» царил хаос.       Мюриэль и Эрик сидели на полу в фойе, окружённые кипами бумаг. Смета, планы, заявки, письма спонсорам — всего было так много, что голова шла кругом. Они работали над проектом уже неделю, но пока что результат был скромным: двадцать тысяч фунтов из нужных двухсот.       — Мы не успеваем, — сказала Мюриэль. — Снос назначен на конец месяца. У нас осталось три недели.       — Значит, у нас есть три недели, — ответил Эрик. — Это много.       — Это мало!       — Это больше, чем вообще ничего.       Мюриэль вздохнула и опустила голову на колени. Эрик протянул руку и погладил её по волосам — неуклюже, но нежно.       — Помнишь, что ты сказала мне, когда я боялся выйти из дома? — спросил он.       — Что?       — «Мы будем гулять по ночам. Ночью город ещё красивее». Ты не говорила, что будет легко. Ты говорила, что мы справимся. Вместе.       Мюриэль подняла голову.       — Я помню.       — Тогда давай справляться. У нас есть адреса спонсоров? Есть. Мы написали письма? Написали. Осталось только ждать ответов и продолжать работать.       — Ты стал таким... решительным.       — Это ты на меня влияешь.       Мюриэль улыбнулась. Она потянулась к нему и поцеловала — легко, благодарно. Эрик на мгновение замер, потом ответил — так же легко, но с той особенной нежностью, которую он приберегал только для неё.       — За что? — спросил он, когда они отстранились.       — За то, что ты здесь.       Эрик ничего не ответил, только обнял её крепче. Они сидели на полу старого кинотеатра, среди кип бумаг и несбыточных надежд, и держались друг за друга, как за единственное, что имело значение.       — У нас три недели, — сказала Мюриэль.       — И двадцать тысяч фунтов.       — И мы.       — Этого достаточно.

6.

      Прошло ещё три дня.       Ази больше не мог ждать. Он попросил Дерека присмотреть за магазином, сел в такси и поехал туда, где был лишь раз, но адрес запомнил очень хорошо. Обсерватория на холме встретила его тишиной и холодным ветром. «Бентли» стояла у подножия — значит, Кроули был там.       Ази поднялся по тропинке. Дверь обсерватории была открыта.       Внутри горела красная лампа. У телескопа, в старом кресле, спал Кроули. Он был небрит, бледен, в мятой рубашке. На столе рядом с ним стояла пустая кружка из-под какао — вспомнил, значит, вспомнил их ритуал. И лежала открытая книга. Не его авторства — какая-то другая. Пзи рассмотрел ее получше. Это был старый, потрёпанный томик в тёмно-синем переплёте. Тот самый атлас, который они смотрели вместе, — издание 1892 года. Ази не помнил, чтобы давал его Кроули. Может быть, он взял его в тот вечер? Или Ази сам отдал — не помнил.       Он подошёл ближе. На полях атласа были пометки — свежие, сделанные явно в последние дни. Рядом с картой туманности Андромеды: «Столкновение через 4,5 миллиарда лет. Ждать долго. Но я согласен подождать.»       Ази почувствовал, как горло сжимается.       Он тронул Кроули за плечо — легко, едва ощутимо. Тот вздрогнул и открыл глаза.       — Ази? — голос был хриплым со сна. — Вы... вы здесь? Как вы...       — Я приехал за вами, Энтони.       Кроули сел, потёр глаза. Он выглядел потерянным — как человек, который провёл слишком много времени наедине с собой и забыл, как говорить с другими.       — Я не... я думал, вы не захотите меня видеть.       — Я звонил вам, но вы не отвечали.       — Здесь нет связи. Я не знал.       — А могли бы спуститься вниз и проверить.       Кроули отвёл взгляд.       — Я боялся.       — Чего?       — Что вы не ответите. Что вы уже... нашли кого-то другого. Я видел вас с тем мужчиной в магазине...       Ази медленно опустился на стул рядом с ним.       — Это был критик, Энтони. Он просто написал статью о моём магазине. Мы поужинали один раз. Это ничего не значит.       — Один раз?       — Один раз. И я всё время думал о вас.       Кроули поднял на него глаза. В красноватом свете лампы они казались почти золотыми.       — Правда?       — Правда. Я нашёл вашу пометку про Андромеду и Млечный Путь. И я подумал: «Вот он. Вот тот, кого я ждал». Я не хочу, чтобы мы отдалялись, Энтони. Я хочу, чтобы мы столкнулись... Может быть, не через четыре миллиарда лет, а сейчас.       Кроули молчал. Фелл протянул руку — медленно, давая ему время отстраниться. Но Энтони не отстранился. Он взял его пальцы своими — холодными, дрожащими — и поднёс к губам. Поцеловал каждый палец — медленно, почти благоговейно, как касаются святыни.       — Простите меня, — прошептал он. — Я идиот.       — Я знаю.       — Но вы всё равно здесь.       — Я всегда хочу быть рядом с вами. Даже когда вы сбегаете от меня... Я буду ждать вас, потому что... — Ази запнулся. — Потому что вы — моя... Сингулярность. Это ведь так называется?.. Точка, из которой всё началось. И я не хочу, чтобы всё закончилось, не успев толком начаться.       Кроули смотрел на него, не веря. Потом медленно, неуверенно коснулся его щеки — провёл пальцами по скуле, стирая невидимую слезу.       — Ази, — сказал он. — Можно я...       — Что?       — Можно я вас поцелую?       Вместо ответа Ази подался вперёд и сам прижался губами к его губам.       Поцелуй вышел неловким. Сбивчивым. У Энтони были холодные губы — он слишком долго сидел в нетопленой обсерватории, — а у Ази — тёплые, с привкусом чая, который он пил перед выходом. Они столкнулись носами, неуклюже, и оба тихо рассмеялись, не разрывая поцелуя.       — Простите, — пробормотал Кроули. — Я давно не...       — Я тоже, — ответил Ази. — Но у вас прекрасно получается.       Он снова прильнул к его губам — на этот раз увереннее. Поцелуй стал глубже. Теплее. Руки Кроули легли на плечи Ази, притягивая ближе, а пальцы Ази запутались в волосах Кроули — тёмных, растрёпанных после сна. В красноватом свете лампы их тени на стене слились в одну.       Они целовались долго — пока не пересохло в горле и не закружилась голова. Пока холод обсерватории не отступил, уступая место теплу, которое рождалось между ними.       Когда они наконец отстранились, оба тяжело дышали. Ази улыбался — той самой улыбкой, которую Кроули запомнил с их первой встречи. Кроули смотрел на него так, будто впервые увидел звёзды.       — Я больше не уйду, — сказал он. — Обещаю.       — Вот и хорошо. Тогда собирайтесь. У меня в магазине осталась корица и какао... И Дерек, который сгорает от нетерпения.       — Дерек?..       — Он переживал.... За вас. За меня. За нас обоих. Он даже кроссворд отложил, представляете?       — Это серьёзно.       — Очень.       Кроули улыбнулся — слабо, но по-настоящему. Он поднялся, накинул пальто и в последний раз оглядел обсерваторию.       — Я вернусь сюда, — сказал он. — Но теперь — не один.       — Я надеюсь.       Они вышли на холм. Солнце клонилось к закату — затмение подходило к концу, уступая место свету. «Бентли» ждала их у подножия. Прежде чем сесть в машину, Кроули остановился. Он взял лицо Ази в ладони и поцеловал его ещё раз — коротко, но крепко, как ставят точку в конце долгого письма.       — На всякий случай, — сказал он. — Чтобы вы точно знали.       — Я знаю, — ответил Ази. — Я всегда знал.       Они сели в машину и поехали обратно в Лондон — навстречу городу, который всё ещё был полон проблем, недосказанностей и страхов. Но теперь они ехали вместе.       И это меняло всё.