Осколки памяти

Вечер опустился на Глэйд быстро — солнце словно провалилось за стены, и мир вокруг сразу стал другим. Серым. Притихшим. Настороженным. Я стояла перед Хомстедом — тем самым навесом без стен, где рядами висели гамаки, — и не могла заставить себя сделать шаг вперёд. Внутри всё сжималось от одной мысли: сейчас я войду туда и окажусь в пространстве с десятками незнакомых парней. Не на открытой местности, где можно отойти, убежать, спрятаться. В тесноте. В темноте. В их запахах, звуках, присутствии. По коже пробежали неприятные мурашки — мелкие, колючие, как иголки. Я сжала кулаки, глубоко вздохнула и всё-таки шагнула под навес. Внутри было почти темно. Только редкие отблески заката, пробивавшиеся сквозь щели в крыше из листьев, рисовали на земляном полу тусклые золотые полосы. Гамаки висели повсюду — ровными рядами, натянутые между деревянными опорами. Десятки. Слишком много. Они покачивались от лёгкого ветра, и в этом движении было что-то живое, неспокойное, как дыхание спящего зверя. Я медленно прошла вдоль первого ряда, высматривая самое дальнее, самое незаметное место. Где-нибудь с краю. Где-нибудь, где можно будет притвориться невидимой. Но крайние гамаки уже были заняты — на некоторых лежали свёрнутые одеяла, на других висели чьи-то сумки, самодельные метки, обозначавшие, что место принадлежит кому-то. Я перешла ко второму навесу — та же картина. Свободных мест почти не осталось, и каждое из них находилось в опасной близости от чужого гамака. Слева кто-то будет ворочаться. Справа — храпеть. Кто-то заденет меня локтем во сне. Кто-то проснётся среди ночи и пойдёт мимо, едва не наступив. Я стиснула зубы и выдохнула — длинно, медленно, пытаясь вытолкнуть из себя растущее раздражение вперемешку со страхом. «Смирись. Другого выхода нет. Ты не можешь требовать отдельную комнату — её просто не существует.» Мысль была правильной. Но спокойнее от неё не становилось. — Эй! Голос раздался сзади — молодой, бодрый, совершенно не вписывающийся в моё мрачное настроение. Я резко обернулась. Это был он. Тот самый парень — миловидный, смуглый, с непослушными кудрями, которые и сейчас торчали во все стороны, будто он только что проснулся. Он стоял передо мной и улыбался — открыто, без тени смущения или неловкости. В руках он держал деревянный ящик, довольно увесистый на вид. — Это, видимо, тебе, — сказал он, протягивая ящик. — Там женские вещи. Ящик пришёл сегодня вместе с тобой. Я приняла его — он и правда оказался тяжёлым, пришлось упереть его в бедро — и подняла на парня удивлённый взгляд. Женские вещи? В этом месте, где, кажется, само слово «женский» было под запретом? — Спасибо, — сказала я и запнулась, потому что поняла: я не знаю, как к нему обращаться. — Эм-м-м... — Ник, — подсказал он, и его улыбка стала ещё шире. — Меня зовут Ник. А затем попросил подождать и куда-то отошёл, растворившись в полумраке навеса. Я осталась стоять с ящиком в руках. Он вернулся через пару минут. В руках у него была огромная, грубая ткань — что-то вроде старого брезента, — и моток верёвки. — Место для ночлега уже выбрала? — спросил он, всё ещё улыбаясь. Я замялась. Щёки снова начали предательски теплеть — на этот раз от стыда. Как ему объяснить? Как донести до парня, который всю жизнь провёл среди таких же, как он, что девушке страшно спать в окружении мужчин? Что это не каприз, не прихоть, а животный страх, который не поддаётся логике? Я закусила нижнюю губу и обвела навес тяжёлым, хмурым взглядом. Ник замолчал. Я чувствовала, как он смотрит на меня — не оценивающе, а скорее изучающе. Пытается понять. И, кажется, что-то понял. — Слушай, — сказал он уже тише, без прежней бодрости, — тут рядом со мной есть свободное место. Почти у выхода. Там, по сути, всего один сосед. — Он сделал паузу и добавил, слегка усмехнувшись: — Я. Я перевела взгляд на него. В его глазах не было ни насмешки, ни намёка. Только предложение. Простое, практичное, без подтекста. Мысль о том, чтобы спать рядом с кем-то — пусть даже с ним, пусть даже у выхода, — всё ещё вызывала внутренний протест. Где-то глубоко внутри я предпочла бы ночевать в лесу. Одна, под деревом, завернувшись в этот самый брезент. Только бы не чувствовать чужого дыхания за спиной. Но я понимала: это глупо. В лесу — Могильник. Без крыши, без защиты, без шанса выспаться. Долго я так не протяну. — Хорошо, — сказала я наконец. — Давай рядом с тобой. Ник кивнул — без лишних слов, без «я так и знал». Просто принялся за работу: закрепил верёвки, перекинул их через балку, ловко подвесил гамак. Двигался он быстро и сноровисто — видно было, что делал это не в первый раз. Пока он возился, я опустилась на корточки и открыла ящик. Внутри, аккуратно сложенные, лежали вещи. Одна смена одежды: чёрные брюки — такие же, как на мне, — белая майка и рубашка коричневого цвета. Три пары нижнего белья — простого, хлопкового, без кружев и узоров. Мыло. Бутылка шампуня. Расчёска. Зубная щётка с пастой. И отдельно, в маленьком тканевом мешочке, — средства личной гигиены. Я выдохнула — на этот раз с облегчением. Не густо, но спасибо и на этом. Кто-то там, наверху — или внизу, позаботился о том, чтобы прислать самое необходимое. И сейчас я была благодарна этому неведомому «кому-то» больше, чем когда-либо. Потому что если бы пришли «весёлые дни», а у меня не было ничего... Я мотнула головой, отгоняя мысль. Объяснять парням, что такое месячные, было бы хуже любой пытки. Я бы скорее умерла от смущения. — Готово! — радостно объявил Ник, отряхивая руки. Я поднялась и посмотрела на свою новую постель. Гамак висел ровно, крепко, чуть покачиваясь от сквозняка. Рядом — гамак Ника, на расстоянии вытянутой руки. У выхода. С видом на тёмное небо. — Спасибо, — сказала я искренне. Ник пожал плечами, всё с той же лёгкой улыбкой, и отошёл к своему месту. Когда совсем стемнело, Хомстед начал наполняться. Парни заходили шумной толпой — уставшие после целого дня работы, но всё ещё возбуждённые. Кто-то громко обсуждал, кто-то спорил о завтрашнем дне, кто-то просто перебрасывался шутками. Я сидела на своём гамаке, подобрав ноги, и старалась дышать неглубоко. Пока никто не обращал на меня особого внимания — то ли не замечали в полумраке дальнего угла, то ли просто потеряли интерес после сегодняшней суматохи. И то, и другое меня устраивало. Я не хотела становиться центром внимания. Не сегодня. Не после всего, что случилось. Один за другим парни забирались в гамаки. Где-то хлопнула чья-то ладонь по чьей-то спине, раздался смех, потом шиканье — «тише, дайте поспать». Свет погасили — факелы затушили один за другим, и навес погрузился в темноту, лишь слегка разбавленную звёздным светом снаружи. Я легла. Гамак качнулся подо мной, принимая тело, и на секунду показалось, что я парю в воздухе — невесомая, свободная. Но ощущение исчезло так же быстро, как появилось. Расслабиться не получалось. Каждый звук отдавался в ушах. Кто-то зевал — протяжно, с подвыванием. Кто-то ворочался в гамаке, и верёвки скрипели, натягиваясь под весом. Слева, через несколько рядов, уже раздавался мерный, утробный храп — низкий, ритмичный, как работающий механизм. Кто-то что-то бормотал во сне — неразборчиво, но настойчиво, будто спорил с невидимым собеседником. Глэйд не спал. Даже ночью он жил своей жизнью — шумной, тесной, чужой. Но хуже всего были запахи. Днём, на открытом воздухе, они рассеивались, смешивались с ветром. Здесь, под навесом, им было некуда деваться. Пот — кисловатый, едкий, — казалось, пропитал саму ткань гамаков. Земля — сырая, тяжёлая, — поднималась снизу, от утоптанного пола. И откуда-то издалека, с южной стороны, всё ещё тянуло скотом — слабый, но упорный шлейф, от которого сводило желудок. Я зажмурилась и попыталась дышать ртом. «Придётся свыкнуться. Придётся адаптироваться. Другого пути нет.» Справа тихо скрипнул гамак — Ник улёгся на бок, повернувшись ко мне. В темноте я едва различала очертания его лица, но голос прозвучал ясно и тепло: — Спокойной ночи. Я сглотнула. — Спокойной ночи, Ник. Он, кажется, улыбнулся — я не видела, но почувствовала это по тому, как изменился его голос. А затем он закрыл глаза, и вскоре его дыхание стало ровным и глубоким. Сон не шёл. Мысли крутились по кругу, как Бегуны в Лабиринте. Сегодняшний день — лифт, толпа, побег, удар. Галли, который не рассчитал силы. Алби, устало берущий ответственность за всех. Ньют с его спокойной сталью. Ник, который повесил мне гамак и не задал ни одного лишнего вопроса. А потом из Лабиринта донёсся звук. Я подскочила раньше, чем осознала, что делаю. Сердце ухнуло в груди и забилось где-то в горле, мешая дышать. Руки вцепились в края гамака, побелели костяшки. Звук шёл оттуда. Из-за стен. Это был не крик. А скорее рёв зверя. А дальше был механический, утробный скрежет — такой, какой издаёт огромная, древняя машина, приходящая в движение после долгого сна. Камень тёрся о камень с таким напряжением, что, казалось, сам воздух вибрировал. Где-то внутри Лабиринта что-то сдвигалось — медленно, неумолимо, — и этот звук проникал сквозь стены, сквозь темноту, сквозь кости. Стены двигались. Я смотрела в сторону Лабиринта — хотя видеть его не могла, только угадывала смутные очертания на фоне звёздного неба. Моё сердце колотилось так, что заглушало и храп, и скрип, и все остальные звуки. «Что это? Кто это?» Ньют говорил, что стены меняются каждую ночь. Но одно дело — знать. И совсем другое — слышать. Чувствовать, как земля под гамаком едва заметно дрожит. Понимать, что там, в темноте, за этими исполинскими воротами, живёт нечто. Огромное. Безжалостное. Нечеловеческое. Я зажмурилась, пытаясь унять дрожь в пальцах. «Ты в безопасности. Ты внутри Глэйда. Стены держат. Ворота закрыты.» Но страх не уходил. Он поселился где-то под рёбрами — холодный, липкий, — и теперь я знала, что он останется там надолго. Может быть, навсегда. Скрежет затих так же внезапно, как и начался. Лабиринт закончил своё ночное движение и замер, притаился, будто зверь перед прыжком. Тишина вернулась — но теперь она была другой. Густой. Тяжёлой. Такой, в которой слышно только биение собственного сердца. Я снова легла — медленно, осторожно, будто боялась потревожить что-то невидимое. Гамак качнулся и замер. Вокруг спали парни — их не разбудил ни скрежет, ни дрожь земли. Для них это было привычно. Обыденно. Всего лишь звук. Для меня — нет. Я лежала с открытыми глазами, глядя в темноту, и думала о том, что этот мир — не просто тюрьма. Это живой организм. И у него есть голос. Оставалось только надеяться, что он не заговорит со мной.