Осколки памяти

Рывок. Тело ударилось о твёрдое. Сознание возвращалось рывками, словно кто-то дёргал за нить, вытягивая из вязкой черноты. Первым пришёл холод — металл под щекой оказался ледяным и шершавым, покрытым мелкой пылью, которая набивалась в нос и скрипела на зубах. Затем — звук. Низкий, утробный гул пронизывал каждую клетку, заставляя вибрировать кости. И наконец — запах. Сырость, ржавчина, старое дерево и что-то ещё, едва уловимое, химическое. Я распахнула глаза. Темнота встретила не полным мраком — где-то сбоку, металлической коробки, тускло мигали одинокие огонёки. Дрожащего света хватало лишь на то, чтобы выхватить из черноты очертания деревянных ящиков, громоздящихся вдоль стен. Они стояли плотными рядами, тяжёлые, под завязку набитые чем-то невидимым. Грузовой лифт. Мысль всплыла откуда-то из глубин сознания — не воспоминание, а скорее тень знания, лишённого контекста. Просто понимание формы предмета, внутри которого я находилась. Попытка подняться увенчалась успехом. Мышцы отозвались тупой болью, будто тело пролежало без движения много часов. Лифт дёргался, скрежетал, поднимая куда-то вверх, в неизвестность. Каждый рывок отдавался в позвоночнике, каждый скрежет царапал барабанные перепонки. Прищурившись, удалось разглядеть надписи на ближайшем ящике. Буквы, выведенные чёрной краской по светлому дереву, складывались в одно слово: W.I.C.K.E.D. Пустота. Ни отклика, ни искры узнавания, ни смутного ощущения, что это слово должно что-то значить. Только холод внутри и нарастающее, липкое чувство неправильности происходящего. «Кто я?» Вопрос всплыл сам собой и ударил сильнее любого физического толчка. Отчаянная попытка ухватиться хоть за что-то. Там, где должны были храниться воспоминания, зияла чёрная дыра. Бесконечная, вязкая пустота, от которой перехватывало дыхание и подступала к горлу паника. Лифт вздрогнул особенно сильно. Металлические стенки заскрежетали так, будто готовы были разойтись по швам, и с губ сорвался вскрик. Пальцы инстинктивно впились в шершавое дерево ближайшего ящика. А затем — резкий, оглушительный удар. Тишина. Звенящая, абсолютная. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Несколько долгих секунд я не решалась пошевелиться, прислушиваясь к тишине и собственному пульсу. Может, всё закончилось? А потом раздались шаги. Тяжёлые, множественные, они звучали прямо над головой — там, где в полумраке угадывались две массивные металлические створки. Люди. Много людей. Их голоса сливались в неразборчивый гул, кто-то спорил, кто-то отдавал приказы, а затем створки с лязгом распахнулись, и в лицо ударил свет. Ослепительный, беспощадный. Он ворвался в темноту лифта, выжигая привычную глазу полутьму, и веки сжались сами собой. Рука взметнулась вверх в тщетной попытке защититься. Перед глазами плыли багровые пятна. — Кто там?! — донеслось сверху. Голос молодой, мужской, с нотками напряжения. Короткая пауза — а затем громче, с нескрываемым изумлением: — Да это девчонка! И тишина взорвалась. — Девчонка?! — Дай глянуть, подвинься! — Не может быть, нам никогда не присылали... — Эй, помогите ей подняться! Голоса сыпались со всех сторон, перекрикивая друг друга, сливаясь в какофонию, от которой звенело в ушах. Медленно, всё ещё щурясь, я опустила руку и подняла голову. Наверху, на фоне ослепительно-голубого неба, теснились силуэты. Сначала — просто тёмные пятна, но по мере того, как глаза привыкали к свету, пятна обретали черты: взъерошенные волосы, широкие плечи, любопытные, настороженные, изучающие взгляды. Парни. Молодые, примерно одного возраста. И все они смотрели на меня. Жадно. Оценивающе. Кто-то с удивлением, кто-то с улыбкой, а в чьих-то глазах мелькало и кое-что другое — тёмное, голодное, от чего по спине пробежал холодок. Я одна. Одна среди толпы незнакомых мужчин. Первая осознанная мысль оказалась простой и ясной, как удар молнии: бежать. Не думать, не разбираться, не ждать, пока эти руки дотянутся и вытащат из относительной безопасности железной коробки в полную неизвестность. Бежать — сейчас, немедленно, пока тело ещё слушается, пока страх не парализовал мышцы. В лифт кто-то спрыгнул. Тяжело, по-хозяйски, словно имел на это полное право. Парень лет двадцати или, может, чуть младше. Резкие, рубленые черты лица, короткие русые волосы, и светлые брови, которые сейчас были вздёрнуты вверх — то ли от удивления, то ли от раздражения. Он смотрел без тени дружелюбия: настороженно, изучающе, с каким-то непонятным вызовом, будто я уже успела сделать что-то не так. — Не подходи! — голос сорвался на хрип, но прозвучал твёрже, чем ожидалось. Горло саднило, словно после долгого крика. Шаг вперёд с его стороны — и немедленное отступление с моей. Спина упёрлась в деревянный ящик. Угол. Дальше отступать некуда. Заметив это, парень остановился и медленно, демонстративно — будто имея дело с загнанным в угол диким зверем — поднял руки вверх, показывая раскрытые ладони. — Спокойно. Я просто хочу помочь тебе выбраться из лифта. — Его голос звучал ровно, почти устало. — Видишь верёвку? Хватайся, тебя вытянут. Взгляд скользнул по стене клетки. Верёвка действительно свисала сверху, грубая, с узлами через равные промежутки. Путь наверх. К ним. К этим десяткам глаз. Выбора не оставалось. Оставаться в лифте — бессмысленно. Рано или поздно они спустятся все, и тогда уже не получится держать дистанцию. Короткий кивок — и пальцы сомкнулись на жёстких волокнах. Стараясь не поворачиваться к незнакомцу спиной, я начала подъём. Сверху тут же засуетились, протягивая руки — слишком много рук. Кто-то схватил за запястье, кто-то за плечо, кто-то за ворот рубашки, и через мгновение меня выдернули из темноты лифта на яркий солнечный свет. Колени ударились о землю. Трава оказалась жёсткой и тёплой, прогретой солнцем. Пахло зеленью, пылью и чем-то ещё — дымом, может быть, или готовящейся едой. Несколько секунд ушло на то, чтобы отдышаться, стоя на четвереньках и не поднимая головы. Вокруг стояли они. Десятки парней образовали неровный круг, перешёптываясь, переглядываясь, тыча пальцами. Их взгляды ощущались кожей — липкие, любопытные, прожигающие. Они ждали. Чего? Чтобы я заплакала? Чтобы начала умолять о помощи? Чтобы представилась? Этого они не дождутся. Адреналин ударил в кровь горячей волной, смывая остатки оцепенения. Мышцы сжались в пружину, и в следующую секунду тело сорвалось с места. Резкий рывок вверх — толчок плечом в чью-то грудь, локоть врезался в чей-то бок. Крики за спиной взорвались возмущённым хором: «Эй!», «Стой, дура!», «Куда она?!», «Вот же борзая!». Но голоса уже отдалялись, потому что ноги несли прочь, вперёд, быстрее, чем работала мысль. Ветер свистел в ушах, заглушая и крики, и топот погони за спиной. О том, что будет, если догонят, думать не получалось — тело знало только одно: остановиться значит умереть. Может, не физически — с телом всё могло обойтись иначе. Но чем-то внутри. Чем-то, что сейчас билось в груди отчаянно и требовательно: беги, беги, беги. Вокруг расстилалась зелень. Высокая трава под ногами, деревья с густыми кронами, какие-то постройки вдалеке — приземистые, грубо сколоченные, разбросанные без видимого порядка. Выхода не было видно. Только бесконечное зелёное поле, окружённое... Взгляд поднялся выше — и ноги споткнулись на бегу. Стены. Исполинские, серые, неприступные, они вздымались из земли, уходя в самое небо. Камень, поросший мхом и плющом, терялся в вышине, отбрасывая гигантскую тень, которая накрывала добрую половину видимого мира. А чуть правее — зияющий проём. Открытые ворота. Тёмный провал, за которым угадывался коридор. Выход. Что именно скрывается за проёмом, оставалось неизвестным, но инстинкт кричал громче разума: беги туда, беги, пока ворота открыты. Рывок к проёму — уже не разбирая дороги, не чувствуя ни боли в ступнях, ни жжения в лёгких. Ещё немного — и тень коридора укроет, скроет от преследователей, даст шанс найти дорогу наружу... Сзади налетела тяжесть. Удар вышиб воздух из лёгких, и мир перевернулся: небо мелькнуло перед глазами, затем зелень, затем коричневое пятно земли. Лицо впечаталось в траву, а сверху навалилось чужое тело — тяжёлое, потное, пахнущее солью и пылью и едва уловимым запахом древесной смолы. Грубые пальцы сомкнулись на запястьях, выворачивая руки за спину с такой силой, что перед глазами вспыхнули искры боли. — Попалась, — прохрипел голос над ухом. Голос был молодым, но низким, С рычащими нотками. Не злым даже — скорее раздражённым. Так говорят когда загнанная в угол живность наконец перестаёт брыкаться и можно выдохнуть Отчаянный рывок — попытка сбросить навалившееся тело, извиваясь всем корпусом, — ни к чему не привёл. Хватка держала крепко. Мышцы уже не слушались: адреналин схлынул, оставив после себя дрожь и слабость. А затем голова — от резкого движения и удара о чьё-то плечо — встретилась с землёй. Вспышка. И тьма. --- Мир перекрасился в белый. Не тот белый, что бывает в солнечный день — ясный и тёплый. Этот был стерильным, больничным, мёртвым. Белым, от которого резало глаза и сводило скулы. Лампы. Бесконечная вереница ламп проплывала над головой, вспыхивая одна за другой — резко, слепяще, как фотовспышки. Свет бил по сетчатке, и даже сквозь сомкнутые веки проникал, пульсировал, не давал укрыться. Движение. Тряска. Холод металлических поручней под спиной — меня везли на каталке, и колёса постукивали на стыках плиток, отдаваясь дробью в позвоночнике. Тело не слушалось — чужое, ватное, неподъёмное. Нельзя было пошевелить ни рукой, ни ногой, ни даже повернуть голову. Только смотреть в потолок и считать лампы. Одна. Вторая. Третья. Слишком ярко. Слишком холодно. Справа кто-то бежал. Женщина. Светлые волосы выбились из причёски и прилипли к мокрому лбу, лицо исказила гримаса, в которой смешались страх и грусть. Она держала меня за руку — крепко, до побелевших костяшек — и что-то говорила, но слова тонули в гуле, в звоне, в нарастающем шуме крови в ушах. Попытка сжать чужие пальцы в ответ не удалась. Рука не слушалась. Ничего не слушалось. Слева — фигуры в белых халатах и масках. Только глаза. Холодные, цепкие, оценивающие. Рты скрыты тканью, но взгляды говорили громче любых слов. Они что-то обсуждали между собой, склоняясь над каталкой, и в их руках мелькали инструменты — металлические, блестящие, пугающие. Воздуха не хватало. Каждый вдох давался с трудом — будто кто-то положил на грудь бетонную плиту и с каждой секундой добавлял ещё веса. Открыть рот, чтобы спросить, получалось, но вместо слов вырывался только хрип. Жалкий, булькающий. Рука сама — неосознанно, инстинктивно — потянулась к левому боку, туда, где боль пульсировала острее всего. Пальцы коснулись чего-то мокрого. Горячего. Липкого. Кровь. Моя собственная кровь, растекающаяся по больничной рубашке, пропитывающая ткань. Много. Слишком много. Попытка закричать разбилась о немоту. Губы шевелились, но звук застревал в горле, тонул в белом шуме ламп. Женщина справа всё ещё бежала рядом, вглядываясь в моё лицо с отчаянием, граничащим с безумием. Её губы двигались, складываясь в слова, которые никак не долетали, не достигали, рассыпались на полпути. А свет становился всё ярче. Затапливал. Сжирал. И тишина. --- Возвращение вышло резким — будто невидимая рука выдернула меня из глубины на поверхность. С беззвучным криком, застрявшим где-то между сном и реальностью, я распахнула глаза. Воздух. Живой, настоящий, пахнущий травами и деревом. Глотала его жадно, прижимая руку к груди, где бешено колотилось сердце — так, что, казалось, ещё немного, и оно пробьёт рёбра изнутри. Воспоминание — сон? видение? — всё ещё цеплялось за края сознания. Белые лампы. Женщина с испуганным лицом. Боль в боку. Кровь. Рука сама, без участия разума, метнулась к левому боку. Пальцы подцепили край майки, задрали ткань вверх, туда, где во сне пульсировала рана. Никакой крови. Только шрам. Уродливый, неровный, застарелый шрам, который начинался под левой грудью и тянулся вниз, пересекая рёбра, до самой середины живота. Белесая полоса рассекала кожу, как трещина на фарфоровой чашке — кто-то вспорол меня, глубоко и безжалостно, а потом зашил наспех, криво, оставив бугристые следы от ниток. Взгляд приклеился к шраму, и в голове билась одна мысль: откуда? «Что должно было случиться, чтобы на теле остался такой след? Кто держал скальпель? Почему меня резали — и почему спасали?» Ответов не было. Только пустота и холод. Дрожащий выдох сорвался с губ. Медленно, осторожно я села, впервые по-настоящему оглядывая место, в котором оказалась. Это был дом — если слово «дом» вообще применимо к сооружению из грубо сколоченных досок, засохшей грязи и веток, заменявших крышу. Кое-где в щели между досками пробивался солнечный свет, рисуя на земляном полу тонкие золотые полосы. Стены выглядели так, будто их строили наспех, из того, что попалось под руку. Но при всём своём убожестве помещение не казалось враждебным. Здесь пахло сухими травами, спиртом и чем-то успокаивающим — возможно, лавандой. Медицинский пункт. Две железные кровати с тощими матрасами. На одной лежала я. Рядом — покосившийся деревянный стол и грубо сколоченный стул. На столе теснились стеклянные склянки с мутным содержимым, мотки бинтов разной степени свежести, инструменты, разложенные в относительном порядке — ножницы, пинцеты, иглы. На полках вдоль стен — ящики с маркировкой, банки с засушенными растениями, ступка с пестиком. Последнее, что сохранилось в памяти — бег. Удар. Темнота. А теперь я здесь, в этом странном месте, и за окном всё тот же яркий день. «Сколько прошло времени? Кто принёс меня сюда? И почему мне оставили свободу, а не заперли, не связали, не приставили охрану?» Дыхание сбилось окончательно. Грудь сдавило так, будто на неё снова навалилась та тяжесть — только теперь изнутри. Пальцы вцепились в край жёсткого одеяла, сминая грубую ткань, и по щекам покатилось горячее. «Кто я? Зачем я здесь?» Внутри поднималась волна — тёмная, удушливая, готовая захлестнуть с головой. Грань между контролем и бездной истончилась до предела. Хотелось кричать. Хотелось крушить. Хотелось свернуться в комок и исчезнуть. Но где-то на самом краю сознания ещё держалась тонкая нить — нить, которая приказывала дышать. Медленно. Размеренно. Не сдаваться. Думать. Вспоминать. Ничего. Пустота была полной. Кроме шрама на животе. Кроме ламп из сна. Кроме криков парней в ушах и топота погони. Я была никем. Пустым сосудом с чужим шрамом на теле и чужим страхом, застывшим в крови. Снаружи раздались шаги. Тяжёлые, размеренные, они приближались не спеша — но неумолимо, как отсчёт перед казнью. Каждый шаг отдавался в висках. Ближе. Ещё ближе. Шаги остановились прямо за дверью. Голова поднялась сама собой, а спина вжалась в шершавую стену. Мышцы напряглись, готовые к новому броску, хотя измученное, дрожащее тело вряд ли выдержало бы ещё один побег. Слёзы всё ещё жгли щёки, но внутри вдруг всё замерло — не спокойствие, нет. Скорее, предгрозовая тишина. Момент, когда страх достигает такого предела, что перестаёт иметь значение. Кричать уже не осталось сил. Бежать — тоже. Только ждать. Дверь скрипнула и начала медленно открываться.