Осколки памяти

Дверь скрипнула и начала медленно открываться. Я вжалась спиной в шершавую стену, чувствуя, как каждый мускул в теле натягивается до предела. Сердце, только начавшее успокаиваться, снова пустилось в галоп. Пальцы сами собой сжались в кулаки — жалкое оружие, но другого не было. В проёме показался парень. Он был не похож на того, что спрыгнул в лифт. Этот выглядел иначе — мягче, что ли. Светлые, почти пшеничные волосы падали на лоб неровными прядями, а глаза — тёплого, медового оттенка — смотрели не оценивающе, а скорее... устало. И ещё в нём чувствовалась какая-то неправильность, асимметрия: одно плечо чуть выше другого, вес тела смещён на правую ногу. Хромота. Едва заметная, но ощутимая в том, как он стоял — осторожно, будто привык беречь левую ногу от лишней нагрузки. Одет он был так же, как и все, кого я успела мельком увидеть: грубая рубаха с закатанными рукавами, свободные штаны, перепачканные чем-то тёмным не то землёй, не то засохшей грязью. На поясе висел нож в простых кожаных ножнах. Ничего угрожающего в его облике не было — и всё же присутствие чужого человека в дверном проёме заставляло внутренности сжиматься в тугой узел. Он замер на пороге, встретившись со мной взглядом. Пауза. Долгая, в несколько ударов сердца. В его глазах мелькнуло что-то трудноуловимое — не удивление даже, а скорее переоценка. Он смотрел на меня так, будто ожидал увидеть кого-то другого. Или, может, не ожидал увидеть вовсе. А затем — без резких движений, плавно, словно имея дело с чем-то хрупким — он шагнул внутрь и прикрыл за собой дверь. — Честно говоря, удивлён, что ты так скоро проснулась. — Голос у него оказался спокойным, с лёгкой хрипотцой, как у человека, который много говорит на ветру. — Я думал, ты как минимум до завтрашнего дня пролежишь. Я не ответила. Даже не пошевелилась. Только взгляд не сводила — с его лица, с его рук, с его ножа на поясе. Любое движение могло оказаться угрозой. Любое слово — ловушкой. Он выдохнул и, помедлив, кивнул на вторую кровать, что стояла напротив моей. — Не против, если я сяду? Вопрос прозвучал неожиданно. Он спрашивал разрешения. Не требовал, не ставил перед фактом — спрашивал. И от этой простой вежливости, от этого неожиданного уважения к моим границам внутри что-то дрогнуло. Я поймала себя на мысли, что этот парень не вызывает страха. Той липкой, животной паники, что накрыла меня при виде толпы у лифта, сейчас не было. Осталась настороженность — но не ужас. Короткий кивок. Он улыбнулся — уголками губ, сдержанно, но тепло — и осторожно, стараясь не делать резких движений, опустился на край противоположной кровати. Та жалобно скрипнула под его весом. Некоторое время мы просто смотрели друг на друга. Он, казалось, давал мне время привыкнуть к его присутствию. — Меня зовут Ньют, — произнёс он наконец. — И, судя по тому, что я вижу, ты — первая девушка, которая когда-либо здесь появлялась. Первая девушка. Слова ударили под дых, сорвав последние предохранители. Плотина, которую я из последних сил удерживала с момента пробуждения, рухнула. — Где «здесь»? — голос сорвался, задрожал, но остановиться я уже не могла. — Где я нахожусь?! Кто я такая и кто все вы?! Почему я ничего не помню — ни имени, ни дома, ни того, как сюда попала?! Что это за место, где на меня набрасываются, стоит только попытаться убежать?! Слова сыпались потоком, захлёбываясь, перебивая друг друга. Дыхание сбилось окончательно, грудь ходила ходуном, а к горлу снова подкатила та самая тёмная волна, грозящая захлестнуть с головой. Я вцепилась пальцами в край матраса, пытаясь удержаться на грани — но грань таяла, ускользала, и ещё немного — и я бы просто сорвалась в крик. Ньют подался вперёд, но не встал и не попытался приблизиться. Только поднял раскрытую ладонь — успокаивающий, останавливающий жест. — Тихо, тихо. — Его голос звучал ровно, почти мягко, но без слащавости. — Я понимаю. Правда, понимаю. Я сам через это прошёл. Каждый из нас через это прошёл. Никто не помнит, ни прошлого, ни имени, но это временно, скоро ты его вспомнишь. Так здесь устроено. Он выдержал короткую паузу, давая словам осесть, и продолжил: — Я обещаю ответить на все вопросы. Только давай по порядку. Идёт? Я заставила себя выдохнуть. Медленно. Сквозь сжатые зубы. Волна внутри всё ещё клокотала, но отступила — на шаг, на полшага, но отступила. Кивок. — Ты находишься в месте, которое мы называем Глэйд, — начал Ньют. — Так его назвал Алби, наш... скажем так, лидер. Он первым прибыл сюда и взял на себя ответственность за порядок. Каждый месяц Ящик — мы так называем тот лифт, в котором ты поднялась, — привозит одного новичка и припасы. Еда, одежда, инструменты, животных — всё, что нужно для выживания. До сегодняшнего дня всё шло по расписанию: парень за парнем, месяц за месяцем. А потом мы открыли двери Ящика и увидели тебя. Он замолчал, будто давая мне возможность переварить информацию. В висках стучало. Ящик. Припасы. Парень за парнем. Месяц за месяцем. Каждое слово ложилось в голову, но отказывалось складываться в осмысленную картину. — Как долго... — начала я, и голос предательски дрогнул. Пришлось сглотнуть и начать заново. — Как долго вы здесь? Ньют отвёл взгляд — впервые за весь разговор. — Около трёх лет, — сказал он тихо. Три года. Три года в этом месте, окружённом стенами. Три года без памяти, без прошлого, без имён. Я смотрела на него и пыталась осознать: человек, сидящий напротив, не знает о себе ничего. Как и я. Как и все они. — До меня здесь были другие девушки? — вопрос вырвался раньше, чем я успела его обдумать. Хотя ответ уже читался в его глазах. Ньют покачал головой. Я сглотнула тяжёлый ком, подступивший к горлу. Значит, права была та первая, животная мысль там, в лифте: одна. Совершенно одна среди десятков незнакомых парней. Будто прочитав мои мысли — или, может, заметив, как побледнело лицо, — Ньют заговорил снова, и на этот раз в его голосе появилась сталь: — Послушай. Я понимаю, о чём ты сейчас думаешь. Но здесь тебе ничего не угрожает. В Глэйде есть правила, и второе из них гласит: никто не смеет причинять вред другому глэйдеру. Никто. Это не просто слова — за нарушение отвечают серьёзно. Его тон не допускал сомнений. И всё же спокойнее не стало. Слова — это всего лишь слова. Я уже видела эти взгляды там, у лифта. Не все из них выглядели так, будто их остановит какое-то правило. Но вслух я этого говорить не стала. Только отвела взгляд, пряча недоверие. — Какие два других правила? — спросила я, возвращая разговор в более безопасное русло. — Ты сказал, второе — не вредить. А первое и третье? Лицо Ньюта изменилось почти неуловимо, но ощутимо. Мягкость из глаз ушла, уступив место чему-то твёрдому, закалённому — так смотрит человек, который не раз убеждался: правила здесь пишутся кровью. — Первое, — его голос стал строже, — в Глэйде нет места бездельникам. У каждого должна быть работа. Ты не можешь просто сидеть и ждать, пока другие тебя кормят. Он перевёл взгляд к окну — туда, где за мутным, исцарапанным стеклом угадывались очертания тех самых стен, что я видела во время побега. — И третье. — В его голосе зазвучало что-то, чего я ещё не слышала. Не страх — скорее, глубокая, укоренившаяся осторожность. — Никогда не входить в Лабиринт, если ты не Бегун. Сердце пропустило удар. Вот оно. То слово, которое прозвучало как приговор. — Лабиринт? — переспросила я, хотя уже знала ответ. — Лабиринт, — подтвердил Ньют, снова глядя на меня. — Ты его видела. Те стены, к которым ты побежала. За ними — Лабиринт. Огромный. Мы до сих пор не нашли из него выхода. — Он помолчал, а затем добавил почти буднично, как говорят о погоде: — Каждое утро ворота открываются. Бегуны уходят внутрь и бегут — весь день, до самого закрытия, — запоминая каждый поворот, каждый тупик, каждый новый сектор. А к вечеру возвращаются. Те, кто успевает. «Те, кто успевает». Три слова, за которыми стояло что-то тёмное. Что-то, о чём он недоговаривал. Что-то, что заставляло его смотреть на стены с той самой, укоренившейся осторожностью. Информация навалилась, придавила к матрасу. Я слушала и чувствовала, как внутри растёт непонимание — вязкое, удушливое. Все эти слова не желали складываться в цельную картину, а та, что получалась, походила на бред сумасшедшего. Но Ньют не был сумасшедшим. Он говорил спокойно и устало, как человек, давно смирившийся с реальностью, какой бы безумной та ни была. Я выдохнула — длинно, прерывисто — и уронила голову на колени. Просто закрыла глаза и позволила себе несколько секунд не думать ни о чём. Только дышать. Только ощущать грубую ткань штанов под щекой и тепло собственного дыхания. — Я понимаю, что сейчас у тебя в голове полная каша. — Голос Ньюта доносился будто сквозь толщу воды. — Сам через это прошёл. И знаю, что поверить трудно. Но другого выхода нет. Жизнь продолжается, даже здесь. Даже так. Я подняла голову. Он смотрел на меня — без жалости, без снисхождения, просто с пониманием. И улыбался — всё той же сдержанной, тёплой улыбкой, от которой становилось чуть легче дышать. Уголки моих губ дрогнули в ответ — едва заметно, на какую-то долю секунды. Не улыбка даже, так — тень улыбки. Но Ньют, кажется, заметил. И в его глазах мелькнуло что-то похожее на облегчение. А потом дверь с грохотом распахнулась. Я вздрогнула всем телом, и хрупкое подобие спокойствия разлетелось вдребезги. На пороге стоял парень — темнокожий, выше Ньюта, с резкими чертами лица и цепким, оценивающим взглядом. На вид ему можно было дать чуть больше, чем Ньюту — может, двадцать с небольшим. В каждом его движении чувствовалась власть — не напускная, а естественная, та, что даётся не должностью, а опытом. Три года в этом месте оставили на его лице свой след: тёмные круги под глазами, заострившиеся скулы, складка между бровей, которая явно стала уже постоянной. — О, уже очнулась? — спросил он, глядя на меня. — Быстро.