Если бы у меня было сердце

Белла вела машину молча, вцепившись в руль так сильно, что костяшки ее правой руки побелели. Она разрывалась между рулем и переключением передач единственной здоровой рукой. Левая, та, что закутана в плотный бинт, лежала на бедре. От помощи Калленов она отказалась, уверяя, что добраться домой способна самостоятельно. Я даже предлагать не стала свою помощь, потому что всюду меня сопровождали жалостливо-испуганные взгляды, словно я обязана была вот-вот свалиться замертво. За окном мелькали силуэты деревьев, сливаясь в размытые полосы на фоне пока еще темного неба. Тишина в салоне была почти осязаемой, нарушаемая лишь ровным гулом двигателя и шелестом шин по мокрому асфальту. Я же полулежала на пассажирском сиденье, прикрыв глаза, и слушала мерный гул мотора Красотки. Внутри меня все еще вибрировало эхо магии Октавии, но с каждым километром, отдаляющим нас от дома Калленов, это ледяное покалывание в венах стихало. Всего пару часов назад я была… нигде. Можно ли назвать то место, где я находилась пустотой? Или Великим Ничто? Даже побывав за гранью, о смерти мне известно было не так уж много: только то, что она порой приходит неожиданно, как удар молнии, и наступает великая тишина и покой. После конца тебя не волнуют обыденные мирские проблемы, тебя, в общем-то, больше ничего не волнует. А теперь я здесь, дышу, чувствую под собой холодную кожу сидения, ощущаю запахи прошедшей грозы, бензина, крови и заживляющей мази от Изабеллы, и слышу биение собственного сердца, которое, кажется, стучит слишком громко в этой предрассветной тишине. Это странное, почти болезненное ощущение — быть снова живой. Я посмотрела на Изабеллу. Она была измученной, полностью опустошенной: темные круги под глазами, лицо осунувшимся, кожа была бледной, как всегда, но в глазах, отражающих тусклый свет фар, я видела что-то новое. Не просто усталость, а какую-то глубокую, невысказанную печаль, смешанную с облегчением. Сестра будто постарела в мгновение ока на несколько лет. — Ты как? — спросила я, мой голос прозвучал хрипло, непривычно. Мы проскочили на красный свет светофора — дорога была абсолютно пуста. Белла повернула голову, ее взгляд скользнул по моему лицу. — Нормально. А ты? Я промолчала, переведя взгляд вперед. Предрассветное небо начало медленно светлеть, отталкивая темноту, окрашиваясь в нежные оттенки розового и оранжевого, обещая этому городку долгожданный солнечный день. — Я знаю, что тебе не нравится…то, что произошло. И ты винишь меня в своем возвращении, — проскрипел ее голос. Я снова повернулась к ней. Белла неловко придерживала руль забинтованной рукой, пока переключала передачу. — Я вижу это в твоем взгляде — холодная обреченность. И я готова столкнуться с твоим недовольством и гневом. Честно, можешь кричать на меня и обижаться, но я бы никогда не поступила бы по-другому. — Во мне нет злости, Беллз… — я помолчала, а она затаив дыхание, ловила каждый мой вдох. — Кажется, во мне вообще ничего нет. Все вокруг кажется нереальным и одновременно слишком реальным… это трудно описать. Словно я проснулась от очень долгого сна, и мир вокруг изменился, а я нет…или даже наоборот. — Ты будешь в порядке, — просто сказала она, и в ее голосе прозвучала такая надежда, что мне стало еще хуже. — Тебе нужно время, чтобы все уложилось в голове. Мы подъезжали к дому. Машины Чарли еще не было, значит, нам удалось его опередить. Знакомый маленький двухэтажный домик, затянутый зелеными кустарниками, теперь казался мне чужим. Я смотрела на него, и в груди поднимались какие-то странные отголоски тоски. Будто тело и разум радовались, но душа осознавала, что больше здесь мне места нет. — Не нужно было меня возвращать, — тихо произнесла я. — Мертвое должно оставаться мертвым. Изабелла так резко ударила по тормозам, что, если бы не ремень безопасности — я бы целовалась с приборной панелью Красотки, под аккомпанемент хруста собственного носа. Сестра уставилась на меня, и впервые в жизни она выглядела настолько разъяренной. Крылья ее носа раздулись, а в глазах мелькнул страшный огонек. Ухмылка, исказившая ее тонкие губы, была острой, как бритва. — Так бы ты поступила? — гаркнула она, вперившись в меня горящим взглядом. Я выпучила на нее глаза, ощущая первую яркую эмоцию после своего воскрешения — удивление. — Представь себе, что ты сутки сидишь у моего мертвого, избитого тела и пытаешься осмыслить произошедшее. Ты пытаешься смириться с мыслью, что меня больше никогда не будет рядом: я не усмехнусь тебе, и больше никогда не брошу какую-нибудь злобную шуточку, не подмигну и даже разочарованно не закачу глаза. Ты сидишь, наблюдая, как мое тело искажается посмертными процессами и думаешь — как сказать об этом Чарли и Рене! Ты захлебываешься и мучительно медленно тонешь в океане немыслимой боли. — Она яростно выплевывала все через что прошла в последние двое суток, пытаясь спроецировать это на меня. Ее голос вибрировал горем и яростью. — И вдруг появляется шанс вернуть меня. Опасный и отвратительный, но шанс снова поговорить со мной, услышать мой голос. Ты, Маргарет Свон — эгоистичная, самовлюбленная сучка, полезла бы лично за мной сквозь огонь и лаву, в Ад, — Белла ткнула в меня указательным пальцем, — сделала бы что угодно, лишь бы избежать этой отвратительной, разрывающей на куски, боли от потери сестры. Так что не смей втирать мне здесь, что «мертвое должно быть мертво»! Под конец тирады она, запыхавшаяся, с покрасневшими от злобы щеками, с легким скрипом открыла дверь, и буквально вывалилась на улицу. Оглушительно захлопнув дверь Красотки, так что стекла задребезжали, она унеслась внутрь дома, оставляя меня в странном коконе эмоций: удивление, растерянность, сожаление, признательность и…восхищение. Кажется, я сильно ошибалась — чувствовать я все же могу, только я забыла какого это. Дом встретил меня привычным уютом и легким беспорядком — все валялось на своих местах, как мы и оставили, уезжая четыре дня назад. Когда я переступила порог, то почувствовала, как тяжесть, давившая на грудь последние часы, наконец отпустила. Здесь не было запаха стерильности, древних тайн или холодного присутствия вампиров. Пахло старым деревом, легкой пылью, из холодильника тянуло испортившимся мясом. Переступила через собственные ботильоны, отпихнув их ногой немного в сторону, чтобы Чарли не убился, когда будет тащить огромный садок с рыбой. Он пока еще был в трех кварталах, но шум его машины и насвистывание гимна любимой баскетбольной команды, ощущалось слишком отчетливо. Рассвет только вступал в свои права, поэтому я быстро взлетела на второй этаж, забрала из ванной свой потрепанный халат и накинула поверх платья, которое мне одолжила Элис. Я взглянула в зеркало, встречаясь со своим слишком бодрым для такого часа лицом и безразличным для живого человека взглядом. Пустота внутри отступала, когда меня выводят на эмоции, значит Белла была права: «Со мной все будет в порядке». Мне просто нужно время, которое не лечит, а притупляет боль, заставляя двигаться вперед. Моя пустота — только моя и ни чья больше, мне же ее и нести. Она осталась во мне, как напоминание о той блаженной тишине, которую удалось постигнуть. Я со всей силы влепила себе пощечину — голова резко метнулась в сторону. На языке почувствовалась кровь. Вот это то чувство настоящей физической боли, и она вполне объяснима: силы удара внутренняя часть щеки разбилась о зубы. Я могу объяснить физическую боль и пустоту внутри, значит смогу разобраться и с остальным. Я справлюсь — всегда только это и делала. Главное, взять в себя в руки и не позволять разваливаться на части. Контроль, если нужно притворство, и вот прежняя Маргарет появилась снова, притупляя настороженность остальных. Взъерошив волосы, чтобы они стали похожи на спутанную копну сена, я стала спускаться вниз, как раз в тот момент, когда входная дверь распахнулась и в дом вошел отец. Запах пота, грязи и тины ударил в нос, едва ли не сшибая с ног. Нужно как можно скорее привыкнуть к обостренному обонянию, чтобы люди на шарахались от моего перекошенного в отвращении лица. Я растянула губы в легкой улыбке, мимика поддавалась с легкой заторможенностью, словно с непривычки. Папа положил огромный садок, доверху наполненный рыбой на стол, распространяя болотную и рыбную вонь по свей округе. По поверхности растеклась вонючая вода, заставляя сражаться с желанием зажать нос. Папа хоть и выглядел усталым, но был очень довольным. Густые усы не смогли скрыть его гордую улыбку, когда он смотрел на свой улов. Чарли стоял спиной ко мне, медленно стаскивая с себя сырую куртку, одновременно сбрасывая ботинки, которые из-за грязи невозможно было определить какого цвета. — Привет, пап! — тихо сказала я, заставляя шерифа испуганно подпрыгнуть на добрый мер вверх. — Боже ты мой, Пэг! — рвано выдохнул он, схватившись за сердце. — Чего ты не спишь? Для тебя еще слишком рано. — А я еще и не ложилась, — правда сорвалась с губ слишком легко. Посмотрим, как у этой Маргарет с враньем, потому что папа настороженно нахмурился. — У меня был марафон Баффи. Не смотри не меня так, пап, семь сезонов сами себя не посмотрят! Чарли вздохнул, вспоминая, что неделю назад мой был получен аттестат об окончании школы — официальный документ, делающий меня взрослым, и немного разумным существом в глазах родителей. — Ладно. Не знаю, как ты, но я просто валюсь с ног. Мы два дня не могли добраться до асфальта, дороги у озера просто размыло, — проворчал он немного устало, разминая затекшие плечи. — Единственное, чего я хочу это душ и кровать. — Это уже две вещи, — нравоучительно сказала я, заставляя его запыхтеть. — Окей, шериф, беги в ванную. Когда папа усталой походкой направился приводить себя в порядок, я достала два больших таза и наполнила их водой. В один я высыпала гору рыбы и приступила к монотонной работе, желая хоть чем-то занять взрывающуюся голову. Чешуя скользила под моими пальцами, холодная и влажная. Я смотрела на неподвижный рыбий глаз, будто в мутное зеркальце, в котором не отражалось ничего, кроме кухонной лампы. Еще недавно я была такой же: застывшей, лишенной внутреннего света, частью великого Ничто. Теперь я стояла здесь, посреди уютной кухоньки, и имитировала жизнь. Отец вышел из ванной комнаты, пахнущий чистотой и гелем для душа Олд Спайс. Его движения были тяжелыми, человеческими, настоящими. Я видела каждую каплю стекающую по его взъерошенным черным волосам, слышала, как сбивается его дыхание от радости при виде меня. — Ого, Пэгги, ты уже взялась за дело? — Чарли неловко улыбнулся, закидывая полотенце на плечо. — Может, тебе стоит немного поспать? Напустим в ванную воды и оставим там рыбу — ничего с ней не сделается за пару часов. — Я совсем не устала, справлюсь. Это меня… отвлекает, — сказала я. Мои губы сложились в правильную, мягкую линию. Улыбка номер четыре, «заботливая дочь». — А ты иди отдохни в нормальной мягкой постели. Он кивнул, коснувшись моего плеча. Я не вздрогнула, хотя его прикосновение обожгло мою кожу, словно раскаленный металл. Для него я была просто его Маргарет, младшей гиперактивной и немного стервозной дочерью. Он не чувствовал того, что чувствовали Эдвард и Элис после того, как я выкопалась из влажной земли. Он не видел пустоты за моими зрачками. Когда его шаги затихли, и до обостренного слуха донеслось шуршание простыней на постели, я взяла нож. Сталь вошла в плоть легко, с едва слышным хрустом. Я вскрыла брюхо первой рыбине и вынула склизкие внутренности. Кровь испачкала мои белые пальцы: густая, темная, пахнущая солью и железом. Я смотрела на нее с холодным любопытством. Это была жизнь в ее самом примитивном, биологическом проявлении. Наверху, в своей комнате, Белла ворочалась на постели, так и не погрузившись в сон, из-за переизбытка эмоций. Она перекатывалась, с одной стороны, на другую, сминая одеяло. Я методично очищала тушку за тушкой, сбрасывая рыбьи внутренности в мешок для мусора. Мои движения были слишком точными, слишком экономными для обычной девушки. Ни одного лишнего взмаха ножом. Никакой брезгливости. Мертвая плоть в моих руках не вызывала у меня ни отвращения, ни жалости. Мы с этой рыбой были из одной стихии, просто я научилась дышать в воздухе, который был мне чужд. Серебристая чешуя прилипала к моим запястьям. Я была прекрасным автоматом, выполняющим бытовую задачу. Я чувствовала, как Эдвард следит за мной сквозь перекрытия дома. Его раздражало мое спокойствие. Его бесило, что я могу вот так просто стоять на кухне и потрошить рыбу, пока его мир рушился от самого факта моего присутствия. Я опустила следующую рыбину под струю холодной воды. Кровь смешалась с прозрачной влагой и устремилась в слив. «Смотри внимательнее, охотник», — подумала я, не поднимая головы. — «Смотри, как хорошо я мимикрирую. Скоро ты сама начнешь сомневаться в том, что происходит рядом с тобой. А Белла… Белла просто будет рада, что на ужин у нас свежая рыба, а ее сестра снова дома». Я взяла следующую рыбу. Мой нож блеснул в свете лампы, разрезая тишину задремавшего дома.

***

Убедившись, что папа и сестра спят, я закрыла дверь своей комнаты и подошла к шкафу. Мои движения были точными, лишенными лишней суеты, будто пару минут назад я не потрошила рыбу острым ножом. На нижней полке шкафа, в стройном ряду коробок обуви лежал предмет, который связывал меня с прошлым гораздо крепче, чем любые фотографии. Я вытянула матовую черную коробку и поставила ее на стол. Внутри, обернутый в мягкую ткань, покоился череп Генри Рейвена. Когда я коснулась остывшей кости, по кончикам пальцев пробежал знакомый холод, напоминающий о глубинах океана, откуда Элис достала эту реликвию. Рядом с ним лежало пожелтевшее письмо и тяжелый медальон. Эти вещи были моими настоящими якорями в мире, который так стремился навязать мне свою нормальность. Я смотрела в пустые глазницы Генри, проводя большим пальцем по гладкой поверхности его лба. Его история закончилась давно, но моя продолжалась, вплетаясь в серые будни Форкса тонкой нитью обмана. Мы оба были пришельцами здесь, каждый по-своему. Я перевела взгляд на мятый коричневый конверт, лежащий на дне коробки. Пятна плесени въелись в бумагу, напоминая трупные пятна, но адрес, выведенный каллиграфическим почерком Генри Рейвена, все еще отчетливо читался: 70813, Луизиана, Батон-Руж, 13. В груди теснилось странное, болезненное чувство: смесь отчаянного упования и холодного, трезвого рассудка. Сто тридцать пять лет. Эта цифра била в набат в моей голове, высмеивая каждую крупицу надежды. Рациональная часть меня понимала, что искать женщину по прозвищу «Рири» спустя полтора века — это безумие, граничащее с помешательством. Дома рушатся, архивы сгорают, а имена стираются из памяти городов так же быстро, как кровь смывается дождем с асфальта. Луизиана видела тысячи смертей, и одна женщина могла раствориться в ее туманах, не оставив после себя даже надгробия. Но стоило мне коснуться пальцами шершавой бумаги, как пульсация в сердце отозвалась глухим эхом. Это не было просто любопытством. Это была жажда спасения. Я чувствовала, что Генри не зря написал это письмо. Охотники его уровня не исчезали бесследно; они оставляли шрамы на самой ткани реальности, несмотря на попытки квилетов стереть его имя. Надежда, хрупкая и острая, как осколок зеркала, вонзалась в сердце. Я боялась признаться себе, что мои поиски правды вели туда не ради истории, а ради того, чтобы выжить. Глядя на конверт, я ощущала, как внутри борются два человека: один уже оплакивал свою участь, понимая тщетность поисков в штате вечных болот, а другой — цеплялся за этот клочок бумаги, как за единственный щит против тьмы, нависшей надо мной после возвращения из мертвых. Даже если Рири давно стала лишь прахом, наследие Генри должно было дать мне ответы. Я знала: если я не найду этот след в Батон-Руж, то липкая пустота, охватившая меня, станет моей последней правдой. Внезапный шорох заставил меня замереть. На подоконник открытого окна, впустив в комнату запах влажной хвои и надвигающегося дождя, опустился ворон. Это была крупная птица с иссиня-черным оперением, которое казалось почти металлическим в тусклом свете лампы. Ворон склонил голову набок, уставившись на меня своим круглым, немигающим глазом. В его взгляде не было страха, только странное, почти разумное любопытство. Он не улетал, продолжая внимательно изучать меня и то, что я держала в руках. Казалось, он узнал предмет в моих ладонях или саму суть того, кем я стала. Я не шевелилась, позволяя внезапному гостю наблюдать, чувствуя, как меланхолия этого момента заполняет пространство между нами. Мы оба хранили тайны, которые не предназначались для ушей тех, кто сейчас беззаботно спал. Резкое, гортанное карканье разорвало тишину комнаты, словно удар хлыста. Звук был настолько громким и неуместным в застывшем воздухе моей спальни, что я невольно вздрогнула, едва не выронив череп Генри. Птица не просто подала голос — это был торжествующий, глумливый крик, от которого по спине пробежали ледяные мурашки. — Тсс, тише! — прошипела я, чувствуя, как сердце пустилось вскачь. — Ты всех разбудишь! Улетай! Ворон даже не шелохнулся. Он продолжал сверлить меня своим обсидиановым взглядом, и в этом взгляде мне почудилась насмешка. Запах дождя и сырой земли, принесенный им на крыльях, стал удушающим, смешиваясь с едва уловимым ароматом старой кости и пыли. Мои ладони вспотели. Этот незваный гость осквернял момент моего уединения, врываясь в мой хрупкий мир со своим диким, необузданным хаосом. Я замахнулась свободной рукой, пытаясь отогнать его от окна. — Пошел прочь! Ну же! Но стоило моим пальцам приблизиться к нему, как птица среагировала с пугающей быстротой. Ворон не улетел, как я надеялась — он атаковал. Тяжелый, острый клюв молниеносно впился в мягкую кожу моей ладони. Вскрик боли застрял у меня в горле. Я резко отдернула руку, и череп Генри с глухим стуком упал на письменный стол, чудом не скатившись на пол. Боль была острой и горячей, она пульсировала в такт моему бешеному пульсу. Я смотрела, как на бледной коже проступают темно-красные капли, сливаясь в тонкий ручеек, который медленно пополз к запястью. Меня захлестнула ярость вперемешку с первобытным страхом. — Ах ты крыса крылатая! — прошептала я, прижимая раненую руку к груди. Кровь пахла металлом — так же, как перья этого существа. В тусклом свете лампы мои пальцы казались мертвенно-белыми на фоне ярко-алых пятен. Ворон не улетал. Он слегка расправил крылья, увеличиваясь в размерах, и издал тихий, клекочущий звук, похожий на зловещий смех. Его клюв был испачкан моей кровью. В этот момент нормальность, которую я так старательно имитировала днем, окончательно рассыпалась в прах. Здесь, в тени моей комнаты, перед лицом этой древней, темной птицы, я чувствовала себя не пустой оболочкой, а частью чего-то гораздо более опасного и древнего. Моя кровь капала на пожелтевшее письмо Генри, впитываясь в бумагу, соединяя наши истории воедино самым жутким образом. Я чувствовала себя преданной самой природой, которая прислала этого вестника, чтобы напомнить: моим тайнам нет места в мире живых, и цена за них всегда будет оплачена кровью. Ворон в последний раз склонил голову набок, уставившись на меня своим черным, как антрацит, глазом, в котором, казалось, отражалось не пламя лампы, а сама пустота. С резким, оглушительным «кар-р», от которого у меня заложило уши, он сорвался с подоконника. Я невольно вскрикнула, закрываясь здоровой рукой, когда тяжелый взмах его массивных крыльев обдал меня потоком холодного, пахнущего подвальной сыростью воздуха. Каждое перо на его крыльях казалось выкованным из вороненой стали — они были жесткими, с синеватым бензиновым отливом. Удар крыла был настолько мощным, что со стола разлетелись старые записки, а шторы взметнулись к потолку, словно призраки. Птица растаяла в тумане Форкса мгновенно, оставив после себя лишь одну черную пушинку, медленно кружащую в воздухе, и липкий ужас в моей груди. Я стояла посреди комнаты, тяжело дыша, и смотрела на свою руку. Боль стала тупой, ноющей, рука заметно онемела. Шатаясь, словно в бреду, я вышла из спальни. Половицы скрипели под моими босыми ногами, этот звук эхом отдавался в спящем доме, подчеркивая мое абсолютное одиночество. В ванной горел тусклый желтоватый свет, выхватывающий из темноты мелкие трещинки на старом кафеле и белизну фаянсовой раковины. Я дрожащими пальцами выудила из-под раковины запыленную аптечку. Когда я включила воду, шум крана показался мне грохотом водопада. Я подставила руку под холодную струю. Вода тут же окрасилась в розовый, закручиваясь воронкой в сливе. Глядя на рваный след от клюва, я почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота. Глубокие борозды на коже выглядели так, будто их нанес не ворон, а какой-то безумный хирург. Достав вату и перекись водорода, я приготовилась к самому худшему. Когда шипящая пена коснулась раны, я до боли закусила губу, чтобы не закричать. В глазах помутилось от резкой вспышки боли, а по спине пробежал ледяной пот. Каждая клеточка моего тела кричала о том, что это не просто рана. Место укуса пульсировало неестественным жаром, словно в кровь попал какой-то древний яд. — Спокойно, Маргарет, это просто глупая птица, — прошептала я, глядя в мутное зеркало. — Ты драматизируешь. Но из зазеркалья на меня смотрела бледная тень с расширенными зрачками и мертвецки синими губами. Я начала обматывать раненый палец бинтом, стягивая его так туго, что он занемел. Белая марля быстро пропитывалась алым в том месте, где клюв пробил кожу. В воздухе ванной комнаты, смешавшись с запахом выстиранных полотенец и дешевого мыла, все еще отчетливо витал тот самый металлический аромат вороньих крыльев. Я понимала, что хоть рана и заживет, «вороний яд» останется со мной навсегда — как метка, как напоминание о том, что мертвецы и их вестники не прощают попыток их прогнать. Из маленького окна ванной тянуло сыростью, и мне казалось, что из глубины леса за мной наблюдают тысячи черных глаз. Стоит ли считать произошедшее предупреждением о том, что не стоит копаться в прошлом Генри Рейвена? Или, может быть, это было его благословение?

***

Папа и Белла проспали до самого вечера, каждый по-своему вымотанный напряженным уикендом. Я сидела на кресле, напротив распахнутого окна, вертя в руках череп Генри Рейвена, мысленно составляя план будущего путешествия, когда услышала шорох из спальни сестры. Она проснулась с болезненным стоном. Шорох простыней, неловкие шаги, тяжкое кряхтение. Мне не хотелось нарушить ее покой — в кой-то веки она осталась в спальне одна без Скорбного Эда. Но болезненный вскрик, заставил отложить череп обратно в коробку. Дверь в спальню Изабеллы поддалась с тихим, жалобным скрипом. Я замерла на пороге, и тяжелый запах антисептика, смешанный с металлическим привкусом крови, ударил мне в лицо сильнее любого сквозняка. Белла сидела на краю кровати, сгорбившись, и в скудном свете лампы ее фигура казалась пугающе хрупкой. Вокруг нее, словно белые змеи, извивались использованные бинты, кое-где запачканные бурыми пятнами. Она пыталась затянуть узел на левой кисти, придерживая один конец марли зубами, а другой — здоровой рукой. Ее лицо покраснело от напряжения, по лбу катился пот, а в глазах застыло то самое упрямство, которое я всегда и любила, и ненавидела. Она не просила помощи, пытаясь пережить и затянуть раны одна, как старый побитый пес, — напоминая мне себя. Не хотела признавать, что за мое возвращение была заплачена такая осязаемая, кровоточащая цена. — Давай я, — тихо сказала я, подходя ближе. Белла вздрогнула, и бинт тут же соскользнул с ее обрубка, обнажая то, на что мне было больно смотреть. Безымянного пальца не было. Рваные края едва заживающей плоти выглядели как немое обвинение моему существованию. Она попыталась спрятать руку за спину, но я перехватила ее запястье — осторожно, как величайшую ценность. — Пэгги, я сама… просто неудобно, — пробормотала она, избегая моего взгляда. — Хватит, Белла. Ты уже сделала достаточно, — я опустилась перед ней на колени, устраивая ее изувеченную кисть на своих ладонях. Я взяла чистую салфетку, смоченную в растворе, и начала аккуратно промакивать рану. Каждый раз, когда она вздрагивала, у меня внутри все переворачивалось. Я видела, как подрагивают ее пальцы, как она стискивает челюсти, чтобы не издать ни звука. — Что у тебя с пальцем? — тихо спросила она, кивая на мой перебинтованный палец, который пару часов назад изувечил ворон. — Могу задать тебе тот же вопрос, — прошептала я, концентрируясь на стерильной белизне марли, чтобы не расплакаться. Она не хотела снова поднимать тему моего возвращения. — Странно, что Скорбный Эд не несет вахту у твоей постели. — Я попросила его дать нам пару дней наедине, — ее голос прозвучал глухо, надтреснуто. — Мне нужно привести мысли в порядок. Но я чувствовала его за пределами тонких стен дома, в густой тени вековых елей, как нечто инородное. Его присутствие ощущалось почти физически, как статическое электричество, от которого волоски на коже вставали дыбом. Эдвард не приближался, но и не уходил. Он кружил вокруг дома, словно хищник, учуявший в знакомом лесу запах чуждого, более сильного хищника. Его осторожность была осязаемой. Я знала, что он слышит каждое движение в этой комнате, каждое изменение в ритме сердца Беллы. Но что он слышал, когда пытался вслушаться в меня? Пустоту? Скрежет механизма, имитирующего жизнь? Я на секунду повернула голову к окну. Мои глаза, теперь видевшие мир иначе, легко пронзали вечернюю мглу. Он был там, затаившийся в подлеске, золотистые глаза, должно быть, сузились в попытке разгадать загадку моего возвращения. Эдвард Каллен, со всем его багажом столетнего опыта и сверхъестественным чутьем, чувствовал подвох. Он видел во мне не спасенную сестру своей возлюбленной, а аномалию. Ошибку в уравнении мироздания. Для него я была не Маргарет, а тем, что «вернулось в теле Маргарет». Я не испытывала к нему ни враждебности, ни страха. Мой внутренний ресурс для этих эмоций был исчерпан там, за чертой, откуда Белла выдернула мою оболочку. Я просто фиксировала его присутствие, как прибор фиксирует изменение температуры. Я начала накладывать свежую повязку, натягивая полотно туго, но бережно. Мои пальцы действовали уверенно, пока я оборачивала бинт вокруг ладони, создавая защитный кокон. — Как мы объясним это Чарли? — спросила я, закрепляя край пластырем. Изабелла наконец подняла на меня глаза, и в их глубине я увидела не сожаление о потерянном пальце, а первобытный страх потерять меня снова. Она накрыла мою руку своей, прижимая наши ладони друг к другу. Теперь, когда повязка была чистой и аккуратной, тишина в комнате перестала быть гнетущей, став острой и общей на двоих. — Зная о моей неуклюжести, он поверит почти всему. Скажу, что прищемила палец дверью машины, или крышкой капота. Я кивнула, хоть к горлу подступила тошнота из-за того, что мы обречены вечно врать своим родителям ради их же безопасности. Чарли не заслуживал такого отношения, но он должен жить беззаботно, не оглядываясь в страхе, и тем, более не трясясь от ужаса за участь своих дочерей. Белла смотрела на меня украдкой, будто не могла поверить, что я действительно здесь, стыдясь собственных ощущений. Я продолжала сжимать ее руку, чувствуя, как тепло моего тела передается ее холодной коже, понимая, что врать ей бессмысленно и нечестно. Мне было больно произносить эти слова, но я знала, что иного пути нет. Если я останусь здесь, мы обе сгорим в этом неведении. — Мне нужно будет уехать, — я произнесла это на одном дыхании, не давая себе возможности передумать. — Я отправляюсь в Луизиану, по адресу, куда Генри Рейвен написал письмо. Мне кажется, что именно там я узнаю что-то очень важное. Изабелла мгновенно напряглась. Её пальцы впились в мои ладони, а в глазах вспыхнул протест, чистый и яростный Она попыталась приподняться на локтях, несмотря на боль. — Я еду с тобой, — отрезала она, и в ее голосе зазвенела сталь. — После всего, что было… ты думаешь, я позволю тебе уйти одной? Я не переживу еще одного расставания, Пэгс. Я мягко, но настойчиво положила ладонь ей на плечо, заставляя лечь обратно на подушки. — Нет, сестренка. Этот путь я обязана пройти одна. Судьба Охотника не терпит вмешательства сверхъестественного — а твой ненаглядный Ромео потащится за тобой хвостом. Двое — это компания, а трое — уже толпа. Мне не стоит привлекать к себе внимание, — медленно объясняла я ей, как маленькому ребенку. — К тому же, я должна буду заглянуть в те уголки своей новой сути, куда вход разрешен только мне. Мы молчали довольно продолжительное время. Изабелла смотрела на меня, ее глаза были полны отчаяния, но в них медленно зарождалось что-то еще — понимание. Она всегда была такой, Белла. Всегда понимала меня, даже когда я сама себя не понимала. — Я не хочу снова терять тебя, — вымученно протянула она, удивительно быстро сдаваясь. — Не потеряешь, — уверенно заявила я. — Ты была права: я упрямая сучка — вернусь к тебе даже из Преисподней. Белла перевела взгляд в потолок, и я видела, как внутри нее идет борьба. Ее дыхание было прерывистым и тяжелым. Она злилась, она боялась, но в какой-то момент ее плечи внезапно обмякли. Какое-то странное, горькое понимание отразилось на её лице. Она поняла, что я не просто ищу ответы — я ищу искупление, которое невозможно обрести вдвоем. Ее хрупкая фигурка отвернулась к окну, пряча лицо, но голос прозвучал удивительно спокойно и глухо: — Когда ты уезжаешь?

***

История о внезапно захлопнувшейся крышке капота пикапа и безымянном пальце на его пути не сработала. Потерю пальца Изабеллы папа воспринял с драматизмом похлеще Рене, с криками и странным побледнением лица. К сожалению, моя шуточка о вступлении старшей дочери в банду Якудза, только подлила бензина в кострище, поэтому новость о моем неожиданном путешествии пришлось отложить на три дня. За это время мы успешно имитировали обыденную жизнь закончивших школу девочек: бездельничали, ходили на работу, прогуливались вокруг дома, точно заключенные на тюремном дворе. И никаких Калленов. Серьезно, они словно испарились из моей жизни. Белла встречалась с Эдвардом на их лугу, Элис позвонила только дважды справиться о моей самочувствии. О Джаспере вестей не было никаких, а я и не спрашивала. Его имя всплывает в моей памяти, как осколок льда. Я помню его глаза, его улыбку, его прикосновения. Помню, как он смотрел на меня, будто я была особенной (хоть это и действительно было так, если рассматривать этот факт с извращенной точки зрения). Между нами зарождалось что-то невероятное, что-то, что обещало стать чем-то большим. В последний раз мы говорили с ним по телефону перед моим изгнанием в резервацию. Казалось, что это произошло слишком давно. «Потому что я не смогу сражаться, зная, что ты в радиусе мили от боя» «Если с тобой что-то случиться, пока я буду занят другим флангом…весь мой опыт и все мои стратегии не будут стоить и цента» Он с самого начала знал, что я должна умереть. Но врал, что со мной будет все в порядке. «Для меня твоя безопасность — это не просто долг. Это мое спокойствие, Маргарет. Единственное, что позволит мне вернуться к тебе после всего этого»

«В тот момент Джаспер Хейл был там, я слышал его гнилостный запах пока бежал к тебе. У него должно быть чертовски хорошее оправдание тому, почему он не вмешался»

И все слова Джаспера Хейла теперь казались насмешкой.

***

Сегодняшний ужин был особенно напряженным. Я чувствовала себя так, будто играю роль в каком-то абсурдном спектакле, где все знают правду, кроме одного наивного зрителя. Чарли, как всегда, старался создать атмосферу уюта. Он приготовил свой фирменный чили (единственное блюдо, которое удавалось у него идеально), который, к моему удивлению, я теперь могла чувствовать по-другому. Не просто запах, а именно чувствовать: остроту перца, теплоту мяса, легкую кислинку томатов. Это было странно и приятно. Кухня в доме Свон всегда была сердцем этого дома. Небольшая, но уютная, с окном, выходящим на задний двор, где сейчас уже сгущались сумерки. Старый деревянный стол, за которым мы сидели, был покрыт потертой клеенкой с цветочным узором, который я помнила с детства. На нем стояла большая миска с чили, тарелки с кукурузным хлебом, который я купила по пути с работы, и стаканы с молоком, чтобы заглушать огонь во рту. Свет от старой лампы над столом падал на наши лица, создавая мягкие тени. За окном слышался шелест листвы, которую легонько трепал ветер. Чарли, как всегда, был одет в свою обычную домашнюю одежду — джинсы и клетчатую рубашку. Его лицо, обычно немного хмурое, сейчас было расслабленным, но в глазах читалась легкая усталость. Он рассказывал о каком-то деле, которое расследовал сегодня о странном угоне автомобиля. Я кивала, старалась вставлять короткие «угу» и «да», но мысли мои витали где-то далеко. Белла сидела напротив меня, пряча руку под столом, чтобы не нагонять напряжение. Она иногда бросала на меня быстрые взгляды, словно проверяя, все ли со мной в порядке. После того, как мы закончили с чили, Чарли начал убирать со стола. Я решила, что это мой шанс. — Пап, — начала я, и мой голос дрогнул. Я прокашлялась, пытаясь взять себя в руки. –Я тут подумала… Чарли обернулся, держа в руках тарелку. Белла затаила дыхание. — Мне нужно начинать беспокоиться? — спросил он, его голос покинули беззаботные нотки, но пути назад уже не было. Я посмотрела на него, на его добрые, но ничего не подозревающие глаза. Сердце мое сжалось. — Я… я хотела бы съездить в Стэнфорд. Чарли поставил тарелку на стол. — В Стэнфорд? Зачем? — в его голосе прозвучало удивление. — Ну… знаешь, — я попыталась улыбнуться, но, кажется, получилось что-то похожее на гримасу. — Чтобы подготовиться к обучению. Посмотреть, как там все устроено. Познакомиться с кампусом, может быть, с кем-нибудь из студентов. Я старалась говорить как можно более естественно, ведь это была моя давняя мечта. Я надеялась, что он спишет это на мою обычную амбициозность. Чарли задумчиво почесал затылок. Его взгляд скользнул по мне, задержавшись на мгновение, словно он пытался прочитать что-то в моих глазах. Я напряглась, ожидая вопросов, которые могли бы разрушить мою хрупкую легенду. — Стэнфорд, — протянул он, и я почувствовала, как по спине пробежал холодок. — Это довольно далеко, Пэгс. Зачем так спешить? Ты же и так поедешь туда в конце августа. Я почувствовала, как Белла слегка толкнула меня ногой под столом - невидимый сигнал поддержки. Я глубоко вдохнула, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце. — Именно поэтому, пап, — сказала я, стараясь придать голосу уверенности. — Я не хочу просто сидеть дома до конца лета думать и…ждать. Мне нужно двигаться вперед. Стэнфорд — это моя мечта, ты же знаешь. Я знала, что это было немного манипулятивно, но я отчаянно нуждалась в этом. Мне нужно было уехать. Уехать из Форкса, из этого дома, из-за этих стен, которые, казалось, помнили каждый мой вздох, каждый мой шаг, каждую мою… смерть. Мне нужно было пространство, чтобы понять, кто я теперь, что я чувствую, как мне жить дальше. Чарли снова посмотрел на меня, и на этот раз в его глазах я увидела не подозрение, а скорее беспокойство. Он всегда был таким. Всегда беспокоился о своих дочерях. — Я понимаю, Маргарет, — сказал он, его голос стал мягче. — Но это же не просто экскурсия, верно? Это же… целая поездка. Ты уверена, что готова к этому? Я кивнула, стараясь выглядеть как можно более убедительно. — Абсолютно. Помнишь я смогла проехать через всю страну на машине? — напомнила я, но слишком поздно осознала о своем промахе. Чарли скривился, словно кто-то провел когтями по стеклу. — Я могу поехать на автобусе, там есть специальные туры для абитуриентов. Это всего на недельку. Я просто хочу посмотреть, почувствовать атмосферу, чтобы быть уверенной в своем выборе. Я видела, как Чарли колебался. Он хотел, чтобы я была счастлива, но он также хотел, чтобы я была в безопасности. И после того, что происходит с Изабеллой (ему была известна только верхушка айсберга, пока сам ледяной гигант слащаво улыбается и лжет ему прямо в лицо) его беспокойство было вполне объяснимо. — Пап, это же Маргарет. Если ты не отпустишь ее добровольно, она просто ускользнет ночью, — внезапно сказала Белла. Чарли заворчал, понимая, что она права. Моя натура авантюрной мятежницы шагала впереди планеты всей. Он поставил тарелки в раковину, оттягивая момент. Я затаила дыхание. — Ладно! — нехотя сказал Чарли. — Но ты будешь звонить мне утром и вечером. Я почувствовала, как на моем лице появилась настоящая улыбка. Первая настоящая улыбка за последние четыре дня. — Спасибо, пап! — сказала я, и мой голос прозвучал почти нормально. — Ты самый лучший! — И, если через неделю ты не вернешься домой — я объявлю тебя в федеральный розыск!

***

После того как сумерки вступали в свои полноправные права, лето пряталось за опушкой леса, уступая вечной прохладе этого города. Холодный воздух Форкса привычно жалил легкие, но теперь это ощущение казалось почти родным — единственным доказательством того, что я все еще существую в материальном мире. Выйдя из душного помещения ресторанчика с тоненьким конвертом в кармане, я остановилась на парковке. За моей спиной даже плотно прикрытые двери не заглушали оживленность заполненного зала. Запахи кислого пива, жаренного стейка и застарелого масла раздражали обоняние. Мистер Монро с угрюмой готовностью принял мое заявление на увольнение, даже не уговаривая остаться. Он ждал этого момента с вечера Выпускного, постоянно напоминая, что такой девушке как я не место в этой забегаловке. Последняя смена была окончена, форма оставлена в шкафчике для следующей отчаянной девчонки. Здесь же и заканчивалась моя прежняя жизнь в этом проклятом городке, зажатом между вековыми лесами и равнодушным океаном. Я стояла на парковке, глядя на тяжелое свинцовое небо. Философия моего существования за последние недели свелась к простой и горькой истине: я была лишь погрешностью в уравнении сверхъестественных сил. Лишним элементом на этом бесконечном празднике вечного холода и неуместной, застывшей жизни. Оборотни Ла-Пуш видели во мне проклятую, Сэм Улей вычеркнул меня из реальности своего племени, а Пол… связь с ним, не ощутимая ранее, была разорвана так грубо, словно мне ампутировали почку без наркоза. Почему-то только именно сейчас, потеряв ее, я осознала, что когда-то была частью чего-то огромного, необъяснимого, но очень важного. — Маргарет, — тихий, до боли знакомый голос разрезал тишину парковки. Я почувствовала его присутствие еще в здании пару часов назад: все нутро вздыбилось, кожа покрылась ледяными мурашками, в преддверии приближения ледяного существа. Джаспер стоял у моей машины, как всегда, безупречный и пугающе неподвижный. Его золотистые глаза, которые раньше казались мне тихой гаванью, теперь вызывали лишь глухое раздражение. Охотник внутри меня, о котором они так долго молчали, едва слышно скалился. — Джаспер, — угрюмо произнесла я. — Чем обязана твоим редким появлением? — Я пришел поговорить, — он сделал шаг вперед, и я физически почувствовала, как он пытается манипулировать моими эмоциями, стараясь навязать мне спокойствие. Но все его попытки разбились о стену моей защиты. Теперь я понимаю, что его заверения о том, что он не мог читать мои эмоции пока я была жива — очередная ложь. Все это время он читал меня, как открытую книгу и манипулировал. — Я сомневаюсь, что ты можешь сказать мне что-то стоящее моего времени, — мой голос звучал ровно, почти безжизненно, — а слушать очередное вранье я очень устала. Джаспер опустил взгляд, его лицо на миг исказилось от чего-то похожего на сожаление, но я знала, как легко им дается эта маска. — Мне нужно тебе все объяснить. Скрывая правду, я пытался оберегать тебя. — Оберегать? Как тогда у гостиницы? — я пристально заглянула в его ничего не выражающее лицо. Оно было таким же идеальным, как я помнила. Я бы сказала, похожим на статую, но даже скульпторы вносят в свои произведения капельку эмоций. — Ты ведь был там, в тот вечер, когда меня пытались убить. Ты был там и ничего не сделал. — Это волк тебе рассказал? — Да, — я горько усмехнулась. — Забавно, что все это время я презирала Пола, хотя на самом деле он был единственным, кто никогда не скрывал своего настоящего отношения ко мне. Его насильно привязали ко мне духи, и это было ему противно — это читалось в его выражениях, в его словах. Лейхот спасал меня, но никогда не облачал это в мнимое восхищение или заботу. Он молчал, внимательно наблюдая за мной, возможно, пытаясь прочесть мои эмоции. Но сейчас я была уверена, что никакой вампирский дар не пробьет мою броню. Я прошла мимо него, доставая из кармана джинс ключи от машины. — Мне нельзя было вмешиваться, — наконец прошелестел его голос. Его южный акцент до сих пор заставлял желудок сжаться в комок. — Я был абсолютно бессилен в тот момент, потому что, когда пришел ты уже истекала кровью. В первую очередь, я бы накинулся на тебя, а потом бы убил их, но это уже ничего бы не изменило. Если бы я убил тебя, то потерял бы навсегда. Предназначенный должен погибнуть от руки смертного. — Прекрасно! — воскликнула я, вскинув руки вверх, сжимая в ладони ключи. — Поэтому ты просто позволил им добить меня. — Мне очень жаль. Маргарет, не было и дня чтобы я не… — Мне очень насрать на твои угрызения совести, Джаспер. Я буквально утонула во лжи, которая все это время окружала меня, — устало произнесла я, понимая, что этот разговор не вызывает во мне абсолютно никаких эмоций. — Чего ты хочешь? — Я хочу помочь тебе… — Мне больше не нужна ничья помощь, тем более вампиров или оборотней, — отрезала я, схватившись за дверную ручку Красотки. — Я со всем разберусь сама. — Белла сказала, что ты собираешься уехать. Ты ведь отправишься в Луизиану, да? — его голос заставил меня замереть, так и не вставив ключ в замок. — Не стоит там появляться под собственным именем — это слишком опасно. Тебе понадобятся новые документы и наличные. Сомневаюсь, что ты успела много накопить чаевых. Денежный вопрос — самый острый и безысходный вопрос для простых смертных. За все свои смены мне удалось заработать шестьсот тридцать два доллара. В конверте в кармане лежали еще две стодолларовые купюры, которые буквально подарил мистер Монро. Я посмотрела на машину — черная блестящая «шевроле камаро» 1967 года выпуска, выглядела как супермодель в мире автомобилей. Величественная, грациозная — она была моей верной спутницей целый год. Фил сказал, что купил ее за пять тысяч у какого-то идиота в Джексонвилле, но мне известно, что ранее эта Красотка принадлежала Джасперу Хейлу. Идиотом, продавшим такую машину за бесценок, оказался подосланный Эмметт. Каждая ниточка моей жизни здесь была привязана к семье Калленов. Они не просто оберегали меня, как важный трофей, — они владели мной, создавая иллюзию самостоятельности. — Знаешь, в чем ирония, Джаспер? — я медленно сжала ключи от машины в ладони и сделала шаг к нему. — Вы вечно живете в тени, скрываясь от солнца, но при этом умудряетесь выжигать все живое вокруг себя. Вы сочувствуете людям, как коллекционеры сочувствуют хрупким бабочкам под стеклом. Но я не бабочка, и я больше не хочу быть частью вашей коллекции. Я вложила ключи в его холодную ладонь, намеренно коснувшись пальцами кожи. Слабый трепет утонул в холоде и густом разочаровании. — Забирай. Мне ничего от вас не нужно. — Маргарет, я знаю, что ты расстроена. Понимаю, что я тебе противен. Но прошу, подумай логически… — попытался возразить он, и его голос стал чуть более настойчивым. — Тебе нужно на чем-то ехать, где-то спать. Почему ты так упорно отказываешься от помощи тех, кто… — Кто позволил мне истекать кровью, чтобы не раскрыть свою тайну чуть раньше срока? — перебила я его. — Вы лгали мне о моей природе: Карлайл внушал надежду на мнимое исцеление, Элис заверяла, что со мной будет все в порядке. Вы смотрели, как я пытаюсь вписаться в ваш мир, зная, что я — естественный враг, которого нужно изучать. Ты смотрел мне в глаза и видел во мне проект, Джаспер. Я отступила на шаг, чувствуя, как внутри разливается странная пустота. Это было не отчаяние, а освобождение. — Ты не сможешь справиться одна, — тихо произнес он, и в его голосе проскользнула сталь. — Возможно, — я горько усмехнулась, разворачиваясь в сторону автобусной остановки. — Но лучше я погибну от когтей тех, на кого должна охотиться, чем задохнусь в вашей искусственной заботе. Я медленной походкой пошла прочь по мокрому асфальту, не оборачиваясь, чувствуя, как тяжелый взгляд Джаспера буквально прожигает мне лопатки. Его присутствие за спиной было подобно надвигающейся грозовой туче — давящее, наэлектризованное, полное невысказанных слов. — Маргарет, постой, — его голос догнал меня, став непривычно резким. — Ты должна понимать, что Мария так просто тебя не отпустит. Она не знает пощады, особенно для того, кто ей интересен. Я резко затормозила, и подошвы кроссовок жалобно скрипнули по мокрому асфальту. Медленно обернувшись, я скрестила руки на груди и вскинула бровь, глядя на него с самым ядовитым выражением, на которое была способна. — О, неужели мы перешли к разделу «Страшилки на ночь о бывших»? — мой голос так и сочился сарказмом. — Как трогательно. Джаспер, ты правда думал, что я не в курсе? Великая Мария появилась в разгар бури и объявила, что она единственная знает, как спасти меня. Белла уже ввела меня в курс дела. Женщина, которая не просто создала тебя, а вылепила из крови и безумия по своему образу и подобию. Твоя создательница, твой командир и, разумеется, твоя «бывшая» во всех смыслах, которые только может придумать твое измученное воображение. Именно она подослала Эрику убить меня, чтобы завершить мое обращение в охотника. Скорее всего, она же и надоумила Викторию создать эту армию новорожденный. Джаспер замер, его лицо превратилось в неподвижную мраморную маску, но я видела, как потемнели его глаза. Воздух вокруг него буквально вибрировал от волны боли и сожаления, которую он не мог скрыть от меня. Забавно, что теперь я могу буквально видеть, как действуют их дары. — Значит, теперь ты беспокоишься, что я попаду в ее изящные когти? — я сделала приглашающий жест рукой. — Спешу тебя расстроить: после смерти никакая мексиканская вампирша-садистка не кажется мне страшной. По крайней мере, она будет пытаться убить меня открыто, а не закармливать ложью и «заботой», завернутой в стерильно-белую обертку. — Ты нужна ей живой. Мария приготовила для тебя участь куда страшнее смерти. — Где-то я это уже слышала. Он сделал шаг ко мне, протянув руку, словно хотел коснуться моего плеча, но я отшатнулась, как от удара. — Не надо, — сквозь зубы выдавила я. — Передай Марии пламенный привет. Скажи ей, что твой «проект» оказался слишком дефектным для твоего идеального мира, но зато очень живучим для ее выжженных земель. Я снова отвернулась, чувствуя, как горький ком подкатывает к горлу. Я знала, что за этим холодом в его глазах прячется нечто, напоминающее любовь, но сейчас эта любовь была для меня лишь еще одной цепью, которую я обязана была разорвать. — Маргарет… — почти умоляюще протянул он мое имя, заставляя бабочек в животе предательски замельтешить. — Я доверяла тебе, Джаспер, — выдохнула я, чувствуя в пустоте отголоски боли обиды, — а для меня доверие значит намного больше, чем любовь.

***

Прогулка домой пешим ходом заняла больше времени, но позволила успокоиться и обрести ясность рассудка, отбрасывая гнев. Когда я поднялась в свою комнату на кровати лежал толстый белый конверт, набитый наличными, а на нем каллиграфическим почерком было написано: «Раз машина снова вернулась ко мне, я считаю своим долгом вернуть за нее уплаченные деньги». В конверте было ровно пять тысяч долларов, которые когда-то давно, в прошлой жизни, заплатил за мой подарок на день рождения Фил.