Синдром отмены

Сделка с Сандроне требовала подготовки. Панталоне знал это лучше, чем кто-либо. Марионеточница не была ни его союзницей, ни его другом — она была функцией, воплощенной в человеческом теле, и ее единственной мотивацией была эффективность. Если он хотел получить от нее то, что планировал, ему нужно было говорить на ее языке. Языке расчетов. Языке выгоды. Языке холодной, безличной логики, в которой не было места эмоциям. Но эмоции были. Они пульсировали под кожей, мешали спать, отвлекали от работы. Прошло три дня после осмотра в лаборатории, а он всё еще чувствовал фантомные прикосновения пальцев Дотторе к своему позвоночнику, всё еще ощущал вкус крови на разбитой губе, всё еще слышал его срывающийся голос: «Я сказал — уходи». И каждую ночь, лежа в постели, он прокручивал в голове их разговор, искал скрытые смыслы, анализировал каждое слово, каждый жест, каждое微движение лицевых мышц под маской. Это было нездорово. Он знал, что это нездорово. Но остановиться не мог. На четвертый день он отправил Сандроне официальный запрос на аудиенцию — через протокольный отдел, с пометкой «конфиденциально, вопрос государственной важности». Он знал, что она оценит формальность. Марионеточница терпеть не могла, когда к ней приходили без предупреждения, нарушая ее рабочий график, который был расписан по минутам на полгода вперед. Ответ пришел через два часа. Лаконичный, как всё, что делала Сандроне: «Завтра. 14:00. Мастерская №3. Не опаздывать.» Мастерская №3 находилась в подземном уровне дворца, куда не допускался никто, кроме самой Сандроне и ее доверенных механиков. Это было царство металла, пара и машинного масла — огромное помещение, заставленное остовами незаконченных механизмов, чертежными столами и стендами с инструментами. В воздухе пахло раскаленным железом и смазкой, и где-то в глубине помещения ритмично ухала паровая машина, похожая на сердце спящего дракона. Панталоне спустился по винтовой лестнице ровно в 13:58, одетый в свой лучший костюм — темно-синий, почти черный, с серебряной нитью в отворотах. Он знал, что Сандроне безразлична к внешнему виду, но дело было не в ней. Дело было в нем самом. В дорогой одежде он чувствовал себя защищенным. В дорогой одежде он был Банкиром, а не просто омегой, который пытается договориться с альфой. Сандроне ждала его в центре мастерской, стоя у огромного чертежного стола, на котором была разложена схема какого-то сложного механизма — судя по очертаниям, нового поколения Заводных стражей. Она была одета в свой обычный рабочий комбинезон, испачканный машинным маслом, и ее волосы были убраны под косынку. Рядом с ней застыла та самая кукла — огромная, устрашающая, с горящими алыми глазами-линзами. — Ты пунктуален, — произнесла Сандроне, не поднимая головы от чертежа. — Это хорошо. Я ценю пунктуальность. — Я знаю, — Панталоне остановился в нескольких шагах от стола, соблюдая дистанцию. — Поэтому я здесь. — Ты хочешь что-то у меня попросить, — она наконец подняла глаза, и в их бледно-голубой глубине Панталоне не увидел ничего, кроме спокойного, оценивающего интереса. — Ты никогда не приходишь просто так. Даже твои светские визиты всегда имеют цель. Но сегодня ты не притворяешься, что это светский визит. Это что-то серьезное. — Да. — Говори. Панталоне достал из внутреннего кармана тонкую папку и положил ее на край стола, подальше от разложенных чертежей. Сандроне бросила на нее взгляд, но не притронулась. — Мне нужно устройство, — начал он. — Портативный генератор электромагнитного поля определенной частоты. Достаточно мощный, чтобы влиять на биохимические процессы в организме альфы, но достаточно компактный, чтобы его можно было носить с собой. Сандроне моргнула. Единственный признак того, что она вообще услышала его слова. — Ты хочешь оружие против альф, — констатировала она. — Конкретно против одного альфы. — Я не уточнял, против кого. — Тебе и не нужно. — Она обошла стол и встала напротив него, скрестив руки на груди. — Во всем Заполярном дворце есть только один альфа, который представляет для тебя проблему, требующую технологического решения. Остальных ты можешь купить, запугать или переиграть. Но не Дотторе. Против Дотторе тебе нужна технология. Панталоне не ответил. Его молчание было достаточным подтверждением. — Ты хочешь подавлять его альфье влияние, — продолжила Сандроне. — Его голос, его запах, его давление на твои инстинкты. Тебе нужно что-то, что создаст барьер между твоей омежьей физиологией и его альфьими феромонами. — Именно. Сандроне взяла папку со стола и пролистала ее, быстро пробегая глазами по строчкам. Панталоне знал, что там: технические спецификации, выдержки из научных статей о влиянии электромагнитных полей на эндокринную систему, примерная схема устройства. Он подготовился. Он всегда готовился. — Это осуществимо, — сказала она наконец. — Но сложно. Мне потребуется доступ к редким материалам. Проводники из нефрита особой огранки, которые добывают только в Разломе. Кристаллы-резонаторы, настроенные на частоту альфьих феромонов — это индивидуальная настройка, мне нужны будут образцы. И время. Много времени. — У меня есть и материалы, и время, — ответил Панталоне. — И образцы тоже. Он снова полез в карман и достал небольшой герметичный контейнер, внутри которого лежал клочок ткани. Та самая простыня с кушетки в лаборатории Дотторе. Панталоне забрал ее с собой после осмотра — незаметно, пока одевался. Он знал, что делает. Знал, что это кража, вторжение, нарушение границ. Но он также знал, что это может пригодиться. Сандроне взяла контейнер, повертела в руках. На ее лице не отразилось никаких эмоций. — Ты предусмотрителен, — произнесла она. — Это хорошо. Но у меня есть вопрос. — Задавай. — Почему ты не хочешь просто поддаться? Вопрос прозвучал так буднично, так спокойно, что Панталоне на мгновение потерял дар речи. Сандроне смотрела на него без осуждения, без любопытства — просто как на уравнение, которое нужно решить. — Прости? — переспросил он. — Ты — омега. Он — альфа. Вы оба явно испытываете взаимное влечение, хотя и выражаете его в крайне деструктивных формах. С точки зрения биологии, оптимальным решением было бы спаривание. Это сняло бы напряжение, стабилизировало ваши гормональные циклы и, вероятно, повысило бы эффективность вашей работы. Вместо этого ты тратишь ресурсы на создание устройства, которое усугубит конфликт. Это нерационально. Панталоне медленно выдохнул. Его пальцы, сжимавшие край стола, побелели от напряжения. — Ты говоришь о нас как о животных, — произнес он. — Как о функциях, а не о людях. — А разве вы не животные? — Сандроне склонила голову набок. — В конечном счете, все вы — биологические организмы, движимые инстинктами. Цивилизация, культура, этикет — это лишь тонкий слой лака поверх звериной сути. Особенно у альф и омег. Вы не можете игнорировать свою природу. Вы можете только сублимировать ее во что-то другое. Дотторе сублимирует в науку. Ты — во власть и деньги. Но вы оба всё равно остаетесь теми, кем родились. — Я не хочу быть тем, кем родился, — резко ответил Панталоне. — Я хочу быть тем, кем я себя сделал. — Похвальное стремление, — Сандроне кивнула. — Но оно не отменяет реальности. Твое тело — омежье. Его тело — альфье. И рано или поздно биология возьмет свое. — Именно поэтому мне нужно устройство. Чтобы биология не взяла свое. Сандроне долго смотрела на него. Так долго, что Панталоне начал чувствовать себя неуютно — а это случалось редко. Затем она пожала плечами и положила контейнер на стол рядом с папкой. — Я сделаю это, — сказала она. — Это интересная инженерная задача. Но моя цена высока. — Я ожидал этого. Называй. — Не деньги, — Сандроне покачала головой. — Деньги у меня есть. Мне нужно кое-что другое. Информация. — Какая именно? — Три месяца назад из архива Царицы пропал один документ. Касающийся ранних экспериментов Дотторе по созданию сегментов. Ты ведь знаешь, что его сегменты — это не просто клоны? Это версии его самого в разные периоды жизни, но они обладают определенной степенью автономии. И у них есть одна особенность, о которой Дотторе не распространяется. — Какая? — Они стареют, — Сандроне взяла со стола маленький гаечный ключ и начала вертеть его в пальцах. — Не как обычные люди, но стареют. Самый старый сегмент — тот, что выглядит на сорок с лишним — был создан одним из первых. Ему уже больше двадцати лет по субъективному времени, хотя биологически ему должно быть столько же, сколько основному Дотторе. Это значит, что технология несовершенна. И это значит, что рано или поздно все сегменты умрут от старости, если Дотторе не найдет способ остановить процесс. — И ты хочешь знать, нашел ли он этот способ? — Я хочу знать, что именно было в том пропавшем документе. Я подозреваю, что там описана процедура, которую Дотторе пытался скрыть от всех — включая Царицу. Возможно, это ключ к продлению жизни сегментов. Возможно — к чему-то еще. В любом случае, это знание стоит дорого. — И ты думаешь, что у меня есть доступ к этому документу? — Я думаю, что ты можешь его достать, — Сандроне посмотрела на него в упор. — У тебя есть ресурсы. У тебя есть связи. И у тебя есть мотивация. Ты хочешь понять Дотторе. Ты хочешь знать его секреты. Так узнай этот секрет. Принеси мне документ или его копию — и я сделаю тебе устройство. Панталоне задумался. Это была опасная игра. Если Царица узнает, что он копается в закрытых архивах, последствия будут тяжелыми. Если Дотторе узнает, что он интересуется его сегментами, последствия будут катастрофическими. Но с другой стороны… Сандроне была права. Он хотел понять Дотторе. Он хотел знать, что скрывается за маской гениального безумца. Что движет им на самом деле. Почему он создал свои сегменты именно такими — юным, дерзким, старым? Что они для него значат? Почему он никогда не говорит о том, что они смертны? И, возможно — только возможно — в этом знании крылся ключ к тому, чтобы выжить рядом с ним. — Я достану документ, — сказал он. — Но мне нужно время. — Время есть у нас обоих, — Сандроне кивнула. — А теперь, если ты не против, мне нужно вернуться к работе. Я начинаю проектировать твое устройство. Пришли мне дополнительные спецификации к вечеру: точные размеры, желаемый радиус действия, время автономной работы. И еще… — она на мгновение замялась, что было совершенно на нее не похоже, — будь осторожен, Панталоне. Дотторе опасен не потому, что он альфа. Он опасен потому, что он Дотторе. — Я знаю, — ответил Панталоне. — Именно поэтому я здесь. Он развернулся и пошел к выходу. Его шаги гулко отдавались в огромном пространстве мастерской, и ему казалось, что он чувствует на себе взгляд куклы — пристальный, немигающий, оценивающий. Он не обернулся. ─── Вечером того же дня Панталоне сидел в своем кабинете и просматривал досье на архивную службу дворца. Ему нужен был доступ к документам высшей категории секретности — тем, которые хранились не в общем хранилище, а в личном архиве Царицы. Это было почти невозможно. Почти. Но у Панталоне было преимущество, о котором не знала даже Сандроне. У него был доступ к архивам через Пьеро. Пьеро, Первый Предвестник, директор Фатуи и правая рука Царицы, был единственным существом во всем Заполярном дворце, которому Панталоне доверял. Не полностью — полное доверие было роскошью, которую Банкир не мог себе позволить. Но достаточно, чтобы знать: Пьеро не предаст его без крайней необходимости. Их связывало нечто большее, чем просто работа. Их связывало прошлое — то самое прошлое, в котором нищий юноша из Ли Юэ, лишенный запаха и статуса, встретил уставшего генерала, лишенного родины и цели. Пьеро был первым, кто увидел в Панталоне не дефектного омегу, а ценного союзника. Он же привел его к Царице. Он же научил его выживать в мире, где сила значила всё, а слабость была смертным приговором. Если кто и мог помочь ему получить доступ к закрытым документам, то только Пьеро. Но просить его об этом означало раскрыть часть своих планов. А раскрывать планы Панталоне не любил. Он отложил досье и закурил. Дым поплыл к потолку, закручиваясь в причудливые узоры, и в этих узорах ему снова почудился силуэт клювастой маски. Он моргнул — силуэт исчез. Галлюцинации. Опять. В последнее время они стали чаще. То тень в углу кабинета принимала очертания фигуры в белом халате. То в шуме ветра за окном слышался знакомый голос. То запах озона и перца, казалось, пропитывал воздух, хотя Дотторе не был здесь уже несколько недель. Панталоне знал, что это. Его собственный мозг, перегруженный стрессом и недосыпом, играл с ним злые шутки. Но знание не делало галлюцинации менее реальными. И не делало их менее пугающими. Он затушил сигарету и решительно встал. Хватит сидеть и ждать. Если ему нужен документ, он его получит. Если ему нужно поговорить с Пьеро, он поговорит. Если ему нужно встретиться с Дотторе снова и снова, пока их противостояние не разрешится тем или иным способом, — он встретится. Он не будет жертвой. Он не будет слабым. Он будет тем, кем всегда был — Банкиром, который всегда получает то, что хочет. Даже если то, что он хочет, — это безумный альфа с руками в крови и глазами, полными тьмы. ─── Ночь в Заполярном дворце никогда не была тихой. Даже в самые глухие часы, когда все нормальные обитатели спали, здесь что-то происходило: гудели машины в подземных лабораториях, переговаривались стражники в караулках, выла вьюга за окнами, завывая на разные голоса. Дворец жил своей собственной, скрытой от посторонних глаз жизнью — как огромный спящий зверь, который никогда не засыпал полностью. Панталоне шел по коридорам жилого крыла, направляясь к покоям Пьеро. Он знал, что Первый Предвестник не спит в это время. Пьеро вообще спал мало — сказывались годы военной службы, когда сон был непозволительной роскошью. Сейчас, на покое, он мог бы позволить себе отдыхать, но привычка оказалась сильнее. Каждую ночь он сидел в своем кабинете, читал донесения, пил чай и думал. О чем именно — не знал никто. У дверей Пьеро не было охраны. Она ему была не нужна. Никто в здравом уме не осмелился бы напасть на Первого Предвестника, бывшего генерала, человека, который прошел через сотни битв и выжил там, где погибали целые армии. Его сила была не в мускулах — хотя их у него хватало. Его сила была в опыте, в умении просчитывать ситуацию на десять ходов вперед, в способности видеть людей насквозь. Панталоне постучал. Коротко, три раза — условный сигнал, который они выработали давным-давно. — Войди, — раздался низкий, спокойный голос. Кабинет Пьеро был обставлен просто, почти аскетично: стол, несколько стульев, книжный шкаф, камин с потрескивающими дровами. На стенах висели карты — старые, пожелтевшие от времени, с пометками на языках, которые Панталоне не знал. В углу стоял манекен с доспехами — не парадными, а боевыми, со следами ударов и запекшейся кровью. Единственной роскошью был чайный сервиз из тонкого фарфора, который Пьеро привез из Ли Юэ много лет назад и с тех пор бережно хранил. Сам Пьеро сидел в кресле у камина, закутанный в темно-синий халат. Его лицо, изуродованное шрамами, в неверном свете огня казалось почти демоническим — но глаза, темные и глубокие, смотрели на Панталоне с теплотой, которую мало кому доводилось видеть. — Девятый, — произнес он. — Проходи. Садись. Чай? — Не откажусь. Панталоне сел в кресло напротив и принял из рук Пьеро чашку с дымящимся напитком. Аромат был знакомым — жасминовый чай, тот самый сорт, который они когда-то пили вместе в Ли Юэ, когда Панталоне был еще просто юношей с амбициями, а Пьеро — опальным генералом в изгнании. — Ты не спишь, — заметил Пьеро. — И пришел без предупреждения. Что-то случилось. — Мне нужна твоя помощь. — Говори. — Мне нужен доступ к закрытому архиву Царицы. К документам категории «альфа-ноль». Конкретно — к отчетам о ранних экспериментах Дотторе. Пьеро отпил чай, не сводя глаз с Панталоне. Его лицо осталось бесстрастным, но что-то в глубине его глаз изменилось — едва заметное движение, которое Банкир, умевший читать людей как открытые книги, не мог не заметить. — Зачем тебе это? — спросил он. — Это долгая история. — У меня есть время. Панталоне вздохнул. Он знал, что врать Пьеро бессмысленно. Первый Предвестник чуял ложь как гончая чует дичь. И он знал, что Пьеро, в отличие от многих, не осудит его за правду. Но правда была… неудобной. Стыдной. Как признание в слабости. — Я заключил сделку с Сандроне, — начал он. — Она делает для меня устройство, которое сможет блокировать альфье влияние Дотторе. В обмен она хочет информацию о его сегментах — о том, как они стареют и как он пытается это остановить. Эта информация содержится в документе, который пропал из архива три месяца назад. Я хочу найти его. Пьеро медленно поставил чашку на стол. Его пальцы — длинные, с въевшейся под ногти грязью от многолетней работы с оружием и чернилами — сцепились в замок. — Ты хочешь защититься от Дотторе, — произнес он. — Это разумно. Но это также говорит о том, что твоя ситуация с ним зашла дальше, чем ты позволяешь себе признавать. — Возможно, — Панталоне смотрел в огонь. — Он… он действует на меня. Его запах, его голос, его присутствие. Я не могу контролировать свою реакцию на него. И он знает это. Он использует это. Каждая наша встреча — это игра, в которой у меня нет преимущества. Я хочу его получить. — Преимущество. — Да. Пьеро долго молчал. Огонь в камине потрескивал, отбрасывая на стены причудливые тени. За окном выла вьюга, и где-то вдалеке, в недрах дворца, мерно ухала паровая машина — та самая, из мастерской Сандроне, или другая, похожая. — Ты знаешь, что Дотторе опасен, — сказал наконец Пьеро. — Но ты, кажется, не до конца понимаешь, насколько. Дело не только в его альфьих инстинктах. Дело в его разуме. Он — гений. Гений в самом буквальном, самом страшном смысле этого слова. Его мозг работает иначе, чем у обычных людей. Он не просто умнее — он по-другому устроен. И это делает его непредсказуемым. — Я знаю. — Нет, не знаешь. Ты думаешь, что знаешь, потому что провел с ним достаточно времени, потому что видел его в гневе и в… других состояниях. Но ты видел только то, что он позволял тебе видеть. А он позволяет видеть очень мало. Пьеро поднялся и подошел к книжному шкафу. Его движения были медленными, тяжелыми — сказывались старые раны, которые никогда не заживали до конца. Он достал с полки тонкую папку в сером переплете и протянул ее Панталоне. — Это копия того документа, который ты ищешь. Панталоне замер. Его пальцы, протянутые к папке, дрогнули. — У тебя была копия? Всё это время? — Я — Первый Предвестник, — просто сказал Пьеро. — Я знаю всё, что происходит в этом дворце. И я знаю всё, что происходит с моими людьми. Ты — мой человек, Панталоне. Ты был им с того самого дня, когда я нашел тебя в порту Ли Юэ, голодного и злого, но с таким огнем в глазах, какого я не видел ни у кого. Я привел тебя сюда. Я дал тебе шанс. И я несу за тебя ответственность. — Я не просил тебя нести за меня ответственность, — резко ответил Панталоне, но его голос дрогнул. — Ты и не должен был просить. Это мой выбор, — Пьеро вернулся в кресло. — Читай. Здесь всё, что ты хотел знать. И даже больше. Панталоне открыл папку. Бумага была старой, пожелтевшей от времени, а чернила местами выцвели, но текст всё еще был читаем. Заголовок гласил: «Отчет об эксперименте №47: Протокол репликации сознания и его побочные эффекты». Автор — Дотторе. Дата — одиннадцать лет назад. Он начал читать, и чем дальше он продвигался, тем сильнее холодело у него внутри. Документ описывал процесс создания сегментов — не просто клонов, а полноценных копий личности Дотторе в разные периоды его жизни. Процесс был чудовищно сложным и чудовищно жестоким. Для создания каждого сегмента требовался донор — живой человек с определенными генетическими характеристиками, чье тело использовалось как «основа» для репликации. Доноры не выживали. В документе упоминалось, что для создания трех существующих сегментов было использовано семнадцать доноров. Семнадцать человеческих жизней, превращенных в строительный материал. Но это было не самое страшное. Самое страшное было дальше. Сегменты не были стабильны. Их генетический код со временем деградировал, вызывая ускоренное старение. Продолжительность жизни каждого сегмента составляла примерно двадцать пять лет субъективного времени — то есть времени, которое сам сегмент воспринимал как прожитое. После этого срока начиналась быстрая деградация: клетки теряли способность к репликации, органы отказывали один за другим, мозг разрушался. Смерть была неизбежна и мучительна. Но Дотторе нашел способ это остановить. В документе описывалась процедура, которую он назвал «Реконструкция» — по сути, полная замена деградирующих тканей на новые, выращенные из стволовых клеток оригинального Дотторе. Процедура была экспериментальной, опасной и требовала постоянного повторения. По сути, сегменты были обречены на бесконечный цикл умирания и возрождения — и каждое возрождение зависело от воли их создателя. В самом конце документа была приписка, сделанная другим почерком — вероятно, одним из ассистентов: «Пациент Омега-7 (самый старый сегмент) прошел четвертую Реконструкцию. Состояние стабильное. Однако пациент выражает растущее беспокойство по поводу процедуры. Зафиксированы признаки депрессии и суицидальных мыслей. Доктор Дотторе считает это незначительным побочным эффектом и не планирует вносить изменения в протокол.» Панталоне закрыл папку. Его руки дрожали. Перед глазами стояла картина: самый старый сегмент, тот самый, с проседью в волосах и усталым, циничным взглядом. Он смотрел на Панталоне во время осмотра с каким-то странным выражением — не как на объект, а как на… союзника? Свидетеля? Жертву, такую же, как он сам? Сегменты были не просто помощниками. Они были пленниками. Заложниками собственного создателя, который держал их на цепи из боли и необходимости. И они знали это. — Ты понимаешь теперь? — тихо спросил Пьеро. — Понимаешь, с кем ты связался? — Да, — голос Панталоне был глухим. — Но я не отступлю. — Я и не ждал, что ты отступишь. Ты никогда не отступаешь. В этом твоя сила и твоя слабость. Пьеро взял чайник и подлил чаю в обе чашки — сначала Панталоне, потом себе. Этот простой жест, этот знак уважения от альфы к омеге, от старшего к младшему, от наставника к ученику — он тронул Панталоне больше, чем любые слова. — Что ты собираешься делать с этой информацией? — спросил Пьеро. — Отдам Сандроне. Она просила именно это. — А дальше? — Дальше… дальше я получу свое устройство. И когда Дотторе снова попытается давить на меня своими инстинктами, у меня будет защита. — Ты думаешь, это остановит его? — Пьеро покачал головой. — Дотторе не из тех, кого останавливают препятствия. Если он не сможет давить на тебя как альфа, он найдет другой способ. Он манипулятор, каких свет не видывал. Он найдет твои слабости и использует их. — Тогда я должен убедиться, что у меня не останется слабостей. — У всех есть слабости, Панталоне. Даже у тебя. Особенно у тебя. — Пьеро посмотрел на него в упор. — Твоя слабость — это твое одиночество. Ты всю жизнь борешься в одиночку, потому что боишься, что кто-то увидит твою уязвимость и воспользуется ею. Но эта самозащита делает тебя уязвимым. Ты отталкиваешь всех, кто мог бы тебе помочь, и остаешься один на один с теми, кто хочет тебя уничтожить. Панталоне молчал. Слова Пьеро били точно в цель. — Я не говорю, что ты должен доверять Дотторе, — продолжил Пьеро. — Доверять ему — безумие. Но тебе нужно научиться доверять кому-то еще. Сандроне. Арлекино. Даже Коломбине, при всей ее непредсказуемости. Или мне. У тебя есть союзники. Используй их. — Ты говоришь как политик, — усмехнулся Панталоне, но усмешка вышла горькой. — Я и есть политик, — Пьеро слабо улыбнулся. — Я слишком стар, чтобы быть кем-то еще. Они помолчали. Огонь в камине догорал, и тени на стенах становились длиннее и причудливее. — Можно задать тебе вопрос? — спросил наконец Панталоне. — Задавай. — Почему ты помогаешь мне? Не сейчас. Вообще. Ты нашел меня, когда я был никем. Ты дал мне всё. Деньги, статус, власть. Но я никогда не спрашивал — почему? Пьеро долго смотрел в огонь. Его лицо, освещенное багровыми отблесками, было непроницаемым. — Ты напомнил мне кое-кого, — сказал он наконец. — Кое-кого, кого я потерял очень давно. Не внешностью. Не запахом. А вот этим — этим упрямством, этим отказом сдаваться, этой яростью против всего мира, который говорил тебе, что ты — никто. Я подумал: если я помогу тебе, может быть, я смогу искупить то, что не смог сделать для него. — Кто это был? — тихо спросил Панталоне. — Мой сын, — ответил Пьеро, и в его голосе прозвучала такая боль, что Панталоне пожалел о своем вопросе. — Он был омегой. Как ты. И мир сожрал его. Больше Панталоне не спрашивал. Он допил чай, поднялся и, поклонившись Пьеро — искренне, без обычной своей театральности, — вышел из кабинета, прижимая папку к груди. В коридоре он остановился и прижался лбом к холодной стене. Сердце колотилось где-то в горле. В голове роились обрывки прочитанного: семнадцать доноров, деградация клеток, суицидальные мысли. И приписка: «Доктор Дотторе считает это незначительным побочным эффектом». Он знал, что Дотторе жесток. Но одно дело — знать, и совсем другое — видеть доказательства, написанные его собственным почерком, сухим и деловым, как отчет о погоде. И всё же он не отступал. Пьеро был прав: он никогда не отступал. Даже когда это было бы разумно. Он оттолкнулся от стены и пошел к себе, чтобы сделать копию документа для Сандроне. Устройство должно быть готово. И когда оно будет готово, он встретится с Дотторе снова — но на этот раз на равных. По крайней мере, он на это надеялся. ─── Следующие несколько дней прошли в работе. Панталоне занимался делами — встречался с агентами, подписывал контракты, переводил средства со счета на счет. Дела Северного Банка не ждали, и он не мог позволить, чтобы его личная драма мешала бизнесу. Днем он был безупречным Банкиром: улыбчивым, расчетливым, смертоносным в переговорах. Ночью он был просто Панталоне: человеком, который не мог уснуть и который часами перечитывал страницы отчета о создании сегментов, пытаясь понять Дотторе. Он не говорил с ним с того самого осмотра. Не видел его — только мельком, на общем совещании у Царицы, где они сидели в противоположных концах зала и делали вид, что не смотрят друг на друга. Дотторе был в своей обычной маске и обычном белом халате, и его голос звучал ровно, когда он докладывал о прогрессе в каком-то проекте. Никаких признаков того, что всего несколько дней назад он целовал Панталоне до крови и выгонял его из лаборатории. Но Панталоне чувствовал его взгляд. Тяжелый, прожигающий даже сквозь маску. И он знал, что Дотторе тоже чувствует его — его запах, фальшивый и сладкий, который он снова усилил, идя на совещание. Это была молчаливая дуэль на расстоянии, и ни один из них не собирался уступать. После совещания Панталоне ушел первым, не оглядываясь. Но в коридоре его перехватила Коломбина. — Девятый, — пропела она, возникая из тени, как призрак. — Ты сегодня такой бледный. И от тебя так… аппетитно пахнет. Что-то случилось? — Ничего особенного, Третья, — ответил он с обычной улыбкой. — Просто не выспался. — Не выспался, — повторила она, и ее глаза блеснули в полумраке. — Бедняжка. Знаешь, я слышала, Дотторе тоже не спит. Говорят, он стал еще более раздражительным, чем обычно. Даже своих сегментов разогнал по разным углам — они теперь боятся попадаться ему на глаза. — Прискорбно, — сказал Панталоне без всякого выражения. — Правда? — Коломбина наклонила голову. — А мне кажется, тебе это интересно. То, что Дотторе не спит. Что он раздражен. Что он, возможно, думает о тебе. — Третья, ты переоцениваешь мой интерес к Доктору. Мы просто деловые партнеры. — Конечно-конечно, — она улыбнулась, и в этой улыбке было что-то от кошки, играющей с мышью. — Деловые партнеры, которые доводят друг друга до бессонницы и прячутся в лабораториях. Самая обычная деловая практика. Она исчезла так же внезапно, как появилась, оставив после себя только легкий запах лаванды и ощущение, что за тобой наблюдают. Панталоне постоял немного, глядя ей вслед, и пошел дальше. Весь дворец, казалось, был в курсе их с Дотторе… чего? Отношений? Противостояния? Танца? Ни одно слово не подходило, потому что ни одно слово не могло описать ту адскую смесь из ненависти, желания, страха и одержимости, которая связывала их. И чем дальше, тем сильнее он чувствовал, что эта связь затягивается. Как петля. Как узел. ─── На пятый день после разговора с Пьеро Панталоне получил сообщение от Сандроне. Короткое, в ее обычном стиле: «Устройство готово. Жду в мастерской. Сегодня в 21:00.» Он пришел раньше. Стоял у дверей мастерской, курил и смотрел, как дым растворяется в холодном воздухе. Его пальцы подрагивали — не от холода, а от предвкушения. Или от тревоги. Он сам не знал. Сандроне открыла дверь ровно в 21:00, и он вошел внутрь. В мастерской пахло машинным маслом и канифолью, и где-то в углу монотонно гудел трансформатор. На столе, на бархатной подушечке, лежало устройство. Оно было маленьким — размером с крупную монету. Круглый корпус из матового серебристого металла с тонкой гравировкой по краю: крошечные руны, которые, как знал Панталоне, были элементами сложной электромагнитной схемы. В центре корпуса тускло светился кристалл — бледно-голубой, почти прозрачный. — Носи на шее, — сказала Сандроне, протягивая ему тонкую цепочку из того же металла. — Или в кармане. Радиус действия — полметра. Этого достаточно, чтобы блокировать альфье давление, направленное конкретно на тебя. Оно не сделает тебя невидимым для его инстинктов, но ослабит воздействие на твои собственные. Ты сможешь находиться рядом с ним и не чувствовать… — она замялась, подбирая слово, — позывов. — Позывов, — эхом повторил Панталоне. — Да. Физиологических реакций. Учащенного сердцебиения, гормональных выбросов, спонтанного выделения смазки. Всего того, что альфа может почуять и использовать против тебя. Панталоне взял устройство в руки. Оно было холодным и немного вибрировало — едва заметно, как будто внутри работал миниатюрный механизм. — Как оно питается? — Теплом тела. Носи его постоянно, и оно будет работать. Если снимешь на долгое время, кристалл разрядится и потребуется зарядка — положи его на ночь в теплое место, и всё восстановится. — Ты превзошла себя, Седьмая, — Панталоне надел цепочку на шею и спрятал кулон под рубашку. Металл быстро нагрелся от кожи и перестал ощущаться. — Я всегда превосхожу себя, — ответила Сандроне без тени гордости, просто констатируя факт. — Теперь о цене. Ты принес документ? Панталоне достал из кармана копию — ту самую, которую сделал ночью, тщательно копируя каждую строчку, каждую пометку на полях. Он не хотел отдавать оригинал. Оригинал был нужен ему самому — как напоминание. Как оружие. Как предупреждение. Сандроне взяла листы и быстро пробежала их глазами. На ее лице не отразилось ничего — ни удивления, ни ужаса, ни интереса. Только в какой-то момент она чуть дольше задержалась на одной из страниц, и Панталоне показалось, что ее брови дрогнули. — Это то, что я искала, — сказала она наконец. — Спасибо. Сделка завершена. — Что ты будешь делать с этой информацией? — спросил Панталоне, хотя и знал, что не получит ответа. — Это не твоя забота, Девятый, — ответила она ровно. — Как и то, что ты будешь делать с устройством — не моя. Она повернулась к нему спиной, давая понять, что разговор окончен. Панталоне помедлил мгновение, затем кивнул — скорее самому себе — и вышел. В коридоре он остановился и прижал ладонь к груди, туда, где под рубашкой лежал маленький металлический кружок. Он ничего не чувствовал. Никакой магии, никакого чуда. Только холод металла и слабую вибрацию. Но он знал, что теперь у него есть шанс. Теперь он мог встретиться с Дотторе и не бояться, что его тело предаст его. Или, по крайней мере, бояться чуть меньше. ─── Испытание устройства произошло быстрее, чем он планировал. Уже на следующий день. Панталоне работал в своем кабинете, когда дверь распахнулась без стука. На пороге стоял Дотторе — без маски, в расстегнутом белом халате поверх мятой рубашки, с безумным блеском в глазах. Его запах — озон и перец, — ударил в ноздри Панталоне, как только он переступил порог. — Ты, — прорычал он. — Ты что-то сделал. — Добрый день, Доктор, — спокойно ответил Панталоне, откладывая перо. — Приятно видеть тебя тоже. Чем обязан? — Не играй со мной! — Дотторе в два шага пересек комнату и навис над его столом. — Я чувствую… что-то изменилось. Твой запах. Твой… ты. Ты другой. Кулон на груди Панталоне нагрелся — едва заметно, но он почувствовал это. Устройство работало. Он видел, как Дотторе напряжен, как расширены его зрачки, как пальцы, сжатые в кулаки, побелели от напряжения. Но сам он… ничего. Никакого предательского трепета. Никакого сжатия в животе. Никакой потребности подчиниться. Только холодное, ясное осознание: он свободен. — Я всё тот же, — произнес он мягко, почти ласково. — Тебе кажется, Доктор. Может быть, ты переутомился? Говорят, ты плохо спишь. — Не смей, — Дотторе схватил его за ворот рубашки и дернул вверх, заставляя подняться. Его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от лица Панталоне. — Что ты сделал? Ты принимаешь что-то? Блокаторы? Подавители? Почему я не чувствую твою реакцию на меня? Почему ты… Он замолчал, втягивая воздух. Его ноздри раздувались, как у зверя, берущего след. Панталоне спокойно смотрел на него, и в его глазах не было ни страха, ни возбуждения — только легкая, едва заметная усмешка. — Почему я не дрожу под твоим взглядом? — закончил он за Дотторе. — Почему не краснею, не бледнею, не теряю дар речи? Может быть, потому что мне надоело дрожать. Может быть, потому что я нашел способ… защититься. Дотторе замер. Его пальцы, сжимавшие ворот Панталоне, разжались. На лице промелькнула целая гамма эмоций — ярость, недоверие, что-то еще, что Панталоне не смог распознать. — Ты… — прошептал он. — Ты действительно нашел способ. Заблокировать меня. — Да. — Как? — Это мой маленький секрет, — Панталоне поправил воротник и одернул рубашку. — Ты ведь любишь секреты, Доктор? Так наслаждайся этим. Дотторе отступил на шаг. Его лицо исказилось — не гневом, а чем-то, похожим на боль. Чем-то, что Панталоне никогда раньше не видел. — Ты боишься меня, — произнес Дотторе. — Ты так боишься, что готов носить на себе какую-то дрянь, только чтобы не чувствовать. Только чтобы не позволить мне… — Чтобы не позволить тебе контролировать меня, — перебил Панталоне. — Да. Именно так. Ты прав. — Я не хочу тебя контролировать, — эти слова прозвучали глухо, почти сдавленно. — Нет? А что же ты хочешь? Дотторе молчал. Его руки, сжатые в кулаки, дрожали. Он смотрел на Панталоне так, будто видел его впервые — или будто потерял что-то, что только что было в руках. — Я не знаю, — сказал он наконец. — Я не знаю, чего я хочу. Это признание, вырванное у него против воли, повисло в воздухе между ними. И Панталоне, глядя на этого безумного гения, который только что признался в собственном неведении, почувствовал что-то странное. Не торжество. Не жалость. Что-то среднее. Что-то, от чего сжалось сердце. — Когда узнаешь, — тихо сказал он, — приходи. Поговорим. А пока… у меня много работы. Он сел обратно за стол и взял перо, всем видом показывая, что разговор окончен. Дотторе постоял еще немного, глядя на него с непонятным выражением, затем резко развернулся и вышел, хлопнув дверью так, что с полки упала книга. Панталоне сидел неподвижно, глядя на дверь. Его сердце колотилось где-то в горле. Кулон на груди всё еще был теплым. Устройство работало. Он был защищен. Но почему-то победа не принесла ему радости. ─── Поздно ночью, когда Панталоне уже лежал в постели, в дверь его спальни постучали. Тихо, почти робко — так не стучал ни один из его знакомых. Он встал, накинул халат и открыл дверь. За дверью стоял самый юный сегмент Дотторе. Тот самый мальчишка с любопытными глазами, который во время осмотра смотрел на него с открытым ртом. Сейчас он выглядел испуганным и каким-то потерянным. — Господин Девятый, — прошептал он. — Простите за беспокойство. Можно… можно войти? — Зачем ты здесь? — спросил Панталоне, не двигаясь с места. — Я… — юный сегмент замялся, переминаясь с ноги на ногу. — Я хотел поговорить. О Нем. Об Основном. И о нас. О сегментах. — Почему ты думаешь, что я стану с тобой разговаривать? — Потому что вы… вы не боитесь Его, — мальчишка поднял на него глаза, и в них Панталоне увидел отчаянную, безнадежную мольбу. — Все боятся. Даже мы. Особенно мы. А вы — нет. И я подумал… может быть, вы поймете. Может быть, вы поможете. Панталоне долго смотрел на него. Затем отступил в сторону, пропуская его внутрь. — Заходи, — сказал он. — Рассказывай. И юный сегмент вошел в его спальню, дрожащий и бледный, и начал говорить. О том, каково это — быть копией человека, который тебя создал и который может уничтожить тебя в любой момент. О том, как страшно стареть, зная, что тебя ждет мучительная смерть, если Основной не соизволит провести Реконструкцию. О том, как он — самый юный, самый «свежий» сегмент — смотрит на старого и видит свое будущее. Панталоне слушал. И чем дольше он слушал, тем яснее понимал: Дотторе не просто безумец. Он — тиран. Даже для самого себя. И эта мысль почему-то не оттолкнула его. А только заставила сильнее сжать в руке маленький металлический кулон. Потому что теперь у него была не только защита. Теперь у него была информация. А информация, как он давно усвоил, была самой страшной силой из всех.