Синдром отмены

Воздух в лаборатории Дотторе всегда имел привкус — металлический, острый, с нотками формальдегида и чего-то неуловимо сладкого, как разложение, маскирующееся под духи. Для постороннего он был бы невыносим, но Панталоне давно перестал быть посторонним в этом лабиринте из стали, стекла и безумия. Он стоял, прислонившись бедром к холодной столешнице, и лениво перекатывал в пальцах незажженную сигарету. Фильтр был слегка примят — привычка, выдававшая скрытое напряжение, которое он никогда не позволял себе проявить иначе. Улыбка, приклеенная к его губам, была безупречна, глаза, скрытые за полуприкрытыми веками, излучали обманчивое тепло. Дотторе, склонившийся над очередным флаконом с мутной, опалесцирующей жидкостью, даже не обернулся. Он чувствовал присутствие Девятого нутром, альфьим чутьем, которое сейчас зудело от раздражающей смеси запахов: дорогого табака, терпкого ветивера и… подделки. Сладковато-цветочный аромат синтетических омежьих феромонов, который Панталоне носил как дорогой костюм, всегда вызывал у Дотторе желание то ли рассмеяться в голос, то ли сломать что-нибудь. Он был фальшивым насквозь, этот запах, как и всё в Банкире. Как его улыбка. Как его пресловутая лояльность Предвестникам. Никто из них не был лоялен. Они были сцеплены вместе цепями взаимной выгоды, страха и амбиций, и в этой стае раненых хищников Панталоне был самым опасным, потому что казался самым безобидным. — Ты опоздал, — голос Дотторе прозвучал глухо из-под маски. Он наконец соизволил повернуться. В тусклом свете горелок его хаотичный наряд из белого халата поверх полурасстегнутой рубашки и съехавшей набок маски-клюва делал его похожим на оживший эскиз сумасшедшего. — Я начинал надеяться, что твое хваленое чутье на прибыль подвело тебя в сточную канаву где-то по пути из Ли Юэ. Панталоне издал короткий, мягкий смешок. Звук был бархатным, обволакивающим, но в нем звенела тонкая, как лезвие, издевка. — Мое чутье никогда меня не подводит, дорогой регрессор. Оно и привело меня сюда, хотя запах в этой части дворца отбивает всякое желание задерживаться. Ты когда-нибудь проветриваешь? Или боишься, что свежий воздух убьет твои уникальные бактериальные культуры, которые ты с таким трепетом выращиваешь, словно редкие цветы? — Проветривание — это лишняя переменная, — отрезал Дотторе, делая шаг к нему. Он был выше, шире в плечах, и использовал это преимущество с бессознательной грацией хищника, загоняющего добычу в угол. — В отличие от твоих духов, которые являются константой исключительно дурного вкуса. Ты пользуешься ими, чтобы замаскировать свой природный запах, но это… — он втянул воздух, и маска исказила звук, сделав его свистящим и угрожающим, — …только сильнее привлекает внимание. Это как кричать: «Я что-то скрываю», надеясь, что тебя не услышат. — Может быть, я просто хочу, чтобы кое-кто подошел поближе, чтобы разобраться? — Панталоне поднял на него глаза, и в их темно-сиреневой глубине промелькнуло нечто острое, хищное. Это была игра. Их вечная игра. Банкир протянул руку и, прежде чем Дотторе успел отстраниться, поправил край его воротника, который и без того лежал идеально. Прикосновение обожгло даже сквозь перчатку. — Не напрягайся. Просто нитка. Дотторе замер. Его рука дернулась, перехватывая запястье Панталоне. Хватка была стальной, далеко за пределами дружеского жеста. Он чувствовал тонкие косточки даже сквозь слои ткани, чувствовал, как быстро бьется пульс под его пальцами. Быстро, но ровно. Никакой паники. Только холодный, расчетливый азарт. Как у змеи перед броском. — Не играй со мной, Девятый, — голос Дотторе упал до шепота, низкого, вибрирующего где-то в груди. В нем прорезались обертоны, альфьи властные нотки, которые неосознанно давили на инстинкты любого омеги. — Я не один из твоих должников, которых ты можешь очаровать фальшивой улыбкой и дешевой лестью. Я могу сломать тебя одним щелчком пальцев, и ты это знаешь. Он ждал реакции. Страха. Покорности, которую любой омега должен был проявить под давлением несдерживаемой альфы. Но Панталоне лишь наклонил голову, его улыбка стала шире, обнажив ровный ряд белых зубов. Сладкий запах синтетики стал сильнее, как защитная дымовая завеса. — Знаю, — выдохнул он почти интимно, и его пальцы, которые всё еще были сжаты в кулаке Дотторе, едва заметно пошевелились, поглаживая его ладонь. — В этом и заключается веселье, не так ли, Второй? В предвкушении щелчка. Я жду его уже несколько лет, а ты всё медлишь. Может, тебе не так уж и хочется меня ломать? Может, тебе нравится эта… игра в кошки-мышки? Вспышка гнева была мгновенной и неконтролируемой. Дотторе дернул его на себя, впечатывая спиной в металлический стол. Инструменты жалобно звякнули. Панталоне тихо охнул, но его глаза, эти проклятые сиреневые глаза, сияли торжеством. Он добился своего. Пробил броню. Увидел зверя, который прятался за маской клинического безумия. — Ты сам не знаешь, чего просишь, — прорычал Дотторе ему в лицо, почти касаясь губами его скулы. Его собственный запах, тяжелый, как грозовая туча, озона и чего-то пряного, похожего на перец, пробивался даже сквозь химический фон лаборатории. Это был запах опасности. Запах неудовлетворенного желания. — Я знаю, чего хочу, — Панталоне, несмотря на неудобную позу, умудрялся выглядеть так, будто он сидит в своем роскошном кабинете. — Я хочу подписать контракт на разработку той новой модели Заводного стража, которую ты обещал моим финансистам три недели назад. И еще я хочу, чтобы ты перестал смотреть на меня как на подопытную мышь. Хотя… знаешь, мыши ведь кусаются, когда их загоняют в угол. Он положил свободную руку на грудь Дотторе, прямо на белый халат, туда, где, как он знал, бешено колотилось сердце под маской рациональности. Не толкая, нет. Просто констатируя факт. Ты мой. Ты здесь. Ты реагируешь. Этот жест подействовал как ведро ледяной воды. Дотторе резко отпустил его, отшатнувшись так, словно обжегся. Он ненавидел, когда кто-то касался его без спроса, без клинической необходимости. Он ненавидел, когда Панталоне касался его, потому что каждое такое прикосновение было вызовом, нарушением границ, которые он так тщательно выстраивал годами. Его границы были крепостью, а Панталоне был диверсантом, который всегда находил потайной ход. — Контракт, — голос Дотторе снова стал деловым, почти скучающим. Он повернулся к Панталоне спиной, делая вид, что роется в бумагах на другом столе. Это была его собственная версия бегства. — Оставь его на столе. Я просмотрю, когда у меня будет время, свободное от твоего общества. Панталоне медленно выпрямился, расправляя несуществующие складки на своем безупречном костюме. Он чувствовал легкий пульсирующий синяк на спине от удара о стол. Он чувствовал фантомный ожог на запястье. И ему это нравилось. Это были доказательства. Доказательства того, что ему удалось пробраться под кожу гениального доктора, прорваться сквозь его нарциссизм, сквозь его бесчисленные «сегменты», сквозь его одержимость работой и увидеть там, в глубине, нечто живое и реактивное. — Непременно, — он положил тонкую папку на край стола, подальше от горелок с кипящей жидкостью. — Я рад, что мы поняли друг друга, Дотторе. Всегда приятно иметь дело с разумным человеком. С этими словами он развернулся и направился к выходу, его шаги были легкими и совершенно бесшумными. Он знал, что Дотторе смотрит ему в спину. Он знал, что Дотторе мысленно препарирует их разговор, анализируя каждое слово, каждый жест, пытаясь понять, где именно Банкир расставил свои ловушки. Но проблема Дотторе была в том, что он всегда искал сложный научный подвох, тогда как ловушка Панталоне была проста до гениальности. Это был он сам. Его запах. Его голос. Его присутствие. Дверь за Панталоне закрылась с мягким шипением пневматики. Дотторе остался один в вязкой тишине, нарушаемой лишь шипением горелок и гулом какого-то прибора. Он стянул маску с лица, подставляя разгоряченную кожу прохладе. Его отражение в темном экране выключенного монитора было размытым, но он и так знал, что увидит: расширенные зрачки, напряженный рот, неестественный румянец на скулах. Проклятье. Альфьи инстинкты, которые он считал атавизмом, рудиментом, который можно отсечь, как аппендикс, предательски напоминали о себе. Они были сильнее логики. Сильнее его воли. Этот синтетический запах… он был как морковка перед носом осла. Дразнил. Обманывал. Тело реагировало на него, как на настоящего омегу в течке, хотя разумом Дотторе знал, что это биологически невозможно. Панталоне был «пустышкой». Омегой без цикла. Без инстинктивной потребности в узле. Его тело было набором красивых форм и функций, лишенным самого главного зова природы. И это должно было делать его неинтересным, скучным, пресным. Но вместо этого, это делало его недосягаемым. А для такого, как Дотторе, одержимого контролем и обладанием, не было цели более желанной, чем та, которую он не мог заполучить физиологически. Он не хотел его. Он хотел его разгадать. Понять, как работает этот механизм. Понять, что скрывается под маской из фальшивых феромонов и вежливых улыбок. Понять, наконец, что это за боль, тень которой он иногда ловил в глазах Панталоне, когда тот думал, что никто не видит. А еще он хотел заставить его замолчать. Заставить смотреть на него снизу вверх, умолять, признать, наконец, превосходство Дотторе. Подавить его волю, чтобы этот безупречный контроль, который Панталоне демонстрировал 24 часа в сутки 7 дней в неделю, рассыпался в прах. Дотторе презирал его за этот контроль, потому что сам его терял каждый раз, когда они оставались наедине. Он резко выдохнул, и этот выдох превратился в хриплый смешок. Сумасшествие. Это всё было чистое, концентрированное сумасшествие. И где-то на границе между ненавистью и желанием, в этой токсичной, радиоактивной зоне, зарождалось нечто, чему у него не было названия. ─── Панталоне вышел в коридор и позволил себе на секунду прикрыть глаза. Его улыбка погасла, как свет в заброшенном доме. Лицо превратилось в безжизненную маску из нефрита и кости. Он чувствовал, как адреналин, который бурлил в крови во время их стычки, медленно остывает, оставляя после себя горький осадок страха. Нет, он не боялся, что Дотторе его ударит. Удары можно было списать, терпеть, конвертировать в выгоду. Он боялся того, что Дотторе не ударит. Того, что пряталось за этими властными, собственническими рыками. Того, что этот безумец, который кромсал и перекраивал человеческие тела как ни в чем не бывало, смотрел на него с жадностью, которая была хуже любой пытки. Эта жадность была интимной. Она касалась не его должности, не его денег, не его влияния. Она касалась его самого. Его сущности. Его запаха, которого у него не было. Он закурил прямо в коридоре, хотя это было запрещено правилами Царицы. Глубоко затянулся, позволяя дыму обжечь легкие и вытеснить из памяти запах озона и перца. Запах Дотторе преследовал его. Это было невыносимо. Он ненавидел свое тело. Свою поломанную, дефектную биологию. Омега без запаха. Омега без течки. Омега, который не мог дать потомства. В мире Предвестников, где иерархия была всем, а запах и инстинкты были языком силы и подчинения, он был немым. Глухонемым калекой, который притворялся зрячим. Он выстроил свою империю на лжи, на искусственном интеллекте, подавляющем инстинкты, и на духах, которые заменяли ему феромоны. Он был самым могущественным омегой в Тейвате, и он же был самым уязвимым. И только Дотторе, этот проклятый гений с глазами-буравчиками, казалось, видел правду. Он не просто подозревал. Он знал. И он играл с этим знанием как кот с полузадушенной мышью, то намекая, то отступая, то прижимая его к холодной стене. Панталоне шел по коридорам дворца Заполярный, и его шаги отдавались эхом в пустоте. Мимо прошел Капитано в полном доспехе, величественный и непроницаемый. От него исходила мощная, стабильная волна альфьей уверенности, лишенной агрессии. Панталоне ответил на его короткий кивок своей обычной улыбкой и почувствовал, как фантомная боль в запястье, где его держал Дотторе, усилилась. — Девятый, — голос Капитано, даже приглушенный шлемом, звучал как далекий гром. Спокойный. Оценивающий. — Ты неважно выглядишь. — Всего лишь переутомление, Капитан. Вы знаете, как это бывает. Ночные сессии с гроссбухами, — легко солгал он. — Я знаю, как выглядит переутомление, — ответил Капитано, и в его тоне Панталоне послышался странный подтекст. — И я знаю, как выглядит тот, кто только что перешел дорогу нашему Доктору. Будь осторожен, Панталоне. Его игры… они редко заканчиваются чем-то хорошим для второй стороны. Особенно, если он применяет свое… искусство. Панталоне замер. Это было предупреждение. От кого-то вроде Капитано, который никогда не лез не в свое дело, это было сродни крику о помощи. Что заставило его открыть рот? — Я ценю вашу заботу, — осторожно произнес Панталоне. — Но я в состоянии сам позаботиться о своем здоровье. И о своих интересах. Капитано медленно кивнул, и Панталоне мог поклясться, что почувствовал на себе взгляд, полный сомнения, даже сквозь прорези шлема. — Запах его работ… он въедается, — сказал Капитано наконец, прежде чем уйти. — Будь осторожен, чтобы он не въелся в тебя. Последняя фраза была загадочной и зловещей. Панталоне смотрел вслед удаляющейся бронированной фигуре и чувствовал, как страх снова сжимает горло ледяными пальцами. Въелся? Он уже въелся. Он был пропитан Дотторе насквозь, и никакие духи не могли этого скрыть. Он направился в свои покои, но вместо того, чтобы пойти в кабинет, как планировал, заперся в спальне. Комната была обставлена с вызывающей роскошью: тяжелый бархат, резное дерево, приглушенный свет. Его убежище. Он подошел к бару из темного ореха, налил себе на два пальца скотча из запыленной бутылки и выпил залпом. Алкоголь обжег горло, но не согрел. Затем он сделал то, чего не позволял себе уже очень давно. Он расстегнул рубашку и повернулся спиной к высокому зеркалу в полный рост, глядя через плечо на свое отражение. На бледной коже, чуть ниже лопаток, уже наливался синяк — темно-фиолетовый, с рваными краями. Идеальный отпечаток удара о стол. Метка. Стигмат их встречи. Панталоне медленно поднес руку к отражению, касаясь холодного стекла пальцами. Его зрачки расширились, дыхание стало глубже. Он должен был чувствовать злость. Унижение. Что угодно, но только не это. Не этот странный, стыдный трепет. Он представил, как Дотторе наносит этот синяк. Как его руки сжимают запястья до хруста. Как его тяжелое тело придавливает его к столу, не давая дышать. Как его голос, лишенный всех человеческих интонаций, превращается в звериный рык. И он почувствовал… желание. Темное, извращенное, нездоровое желание. Желание, чтобы этот контроль, который он так тщательно поддерживал, был у него отобран. Силой. Чтобы кто-то, наконец, взял на себя ответственность за него. Чтобы Дотторе, с его препарирующим скальпелем и равнодушным садизмом, сломал его, разобрал на части, добрался до той гнилой, больной сердцевины, которую сам Панталоне не мог из себя вырезать. Он хотел сдаться. Но его разум, острый как бритва, кричал, что сдаться Дотторе — это не освобождение. Это смерть. Медленная, мучительная смерть личности. Доктор не удовлетворится просто телом. Ему нужна будет душа. Он захочет препарировать и ее, разложить по склянкам, каталогизировать и поставить на полку. Панталоне был мазохистом не от природы. Он стал им. Он привык к боли с юности, когда его бета-родители впервые поняли, что их ребенок — «бракованный». Тогда боль была просто фоном. Потом она стала валютой, способом доказать свою силу. Теперь она стала… удовольствием? Нет. Скорее, это была единственная форма честности, доступная им с Дотторе. Когда их тела сталкивались, когда причинялась боль, исчезала ложь. Маски спадали. Оставались только два существа, связанных садизмом и мазохизмом в идеальный, смертоносный узел. Он взял с прикроватной тумбочки маленький пузырек. Синтетические феромоны. Концентрированный обман. Он открутил крышку и вдохнул сладкий, цветочный запах. Это был его щит и его оружие. Он заставлял альф терять голову, заставлял их сомневаться в своих инстинктах. Но сегодня, стоя с синяком от Дотторе на спине, он почувствовал себя самозванцем. Жалким актеришкой, который надевает корону, оставшись один в пустой гримерке. Он плеснул еще скотча и сел в кресло у окна, выходящего на ледяные пустоши Снежной. Где-то там, в недрах дворца, Дотторе, вероятно, уже забыл о нем, погрузившись в свой очередной антигуманный эксперимент. Или нет? Может быть, он стоит сейчас в своей лаборатории и вдыхает запах ветивера и табака, который остался после визита Панталоне? Может быть, он касается места на своей груди, куда Банкир положил ладонь? Привязанность. Это слово было проклятием. Панталоне запретил себе даже думать о нем. Это была не привязанность. Это была одержимость. Болезнь. Он был одержим Дотторе так же, как Дотторе был одержим идеей совершенного творения. Их тянуло друг к другу, как две планеты, сошедшие с орбит и летящие навстречу друг другу, чтобы неизбежно столкнуться и уничтожить всё вокруг. Стук в дверь заставил его вздрогнуть. Он быстро застегнул рубашку, скрывая синяк, и бросил взгляд в зеркало. Улыбка вернулась на место. Маска была надета. — Войдите. Дверь открылась, и на пороге показалась Арлекино. Ее белые волосы были собраны в строгий хвост, а черно-красные глаза смотрели цепко и недружелюбно. Ее собственный запах, смесь альфьей властности и чего-то холодного, как пепел, заполнил комнату, вступив в конфликт с фальшивым ароматом Панталоне. — Девятый, — произнесла она без предисловий. — До меня дошли слухи, что ты часто наведываешься в лабораторию Дотторе. — Я веду с ним дела, Четвертая, — мягко ответил Панталоне, отпивая скотч. — Уверен, ты тоже ведешь дела со многими в этом дворце, которые не всегда отражены в официальных отчетах. — Мои дела не оставляют синяков на запястьях, которые ты так тщательно прячешь, — холодно парировала она, кивая на его руку. Панталоне мысленно выругался. Он забыл, что манжета немного сбилась, открывая начинающий темнеть след от пальцев Дотторе. — Это не то, что ты думаешь. — А мне плевать, что это, — Арлекино шагнула в комнату, и ее аура стала давящей. — Мне не плевать, когда игры одного Предвестника с другим начинают влиять на работу Дома Очага. Дотторе уже потребовал дополнительных «ресурсов» для своих экспериментов, и я знаю, что это твои деньги стоят за этим запросом. — Дотторе просит ресурсы у всех. Это его природа. — Его природа — разрушение. А твоя? — она прищурилась, и в этом прищуре была вековая мудрость и жестокость. — Твоя природа — покупать то, что не продается. Например, лояльность безумца. Но ты забываешь, Банкир, что безумцев нельзя купить. Ими можно только стать. Ты на полпути к этому. Она развернулась, чтобы уйти, но на пороге добавила, не оборачиваясь: — И смени духи. От них пахнет отчаянием. Дверь захлопнулась. Панталоне остался стоять посреди комнаты, чувствуя, как тщательно выстроенный им мир трещит по швам. Все видели. Все всё видели. Капитано. Арлекино. Их игра, которую они считали таким секретным танцем, на самом деле была публичным спектаклем для слепых. Только слепым во дворце был только один человек — и он же был центром этого урагана. Дотторе. Ослепленный своей манией величия и одержимостью, он не замечал, что их напряжение стало достоянием общественности. Или ему было всё равно. Дотторе всегда было всё равно. Где-то глубоко внутри, за стенами изо льда и лжи, за синтетическими феромонами и хищными улыбками, в животе Панталоне зародилась новая, незнакомая боль. Слабая, почти неощутимая. Тошнотворная. Он списал ее на скотч на голодный желудок и на стресс. Он запретил себе думать о другом объяснении. Это было невозможно. Его тело было бесплодной пустыней. Там не могло зародиться ничего живого. Особенно от чудовища, которое даже не касалось его по-настоящему. Эта мысль была настолько абсурдной, что он почти рассмеялся. Но вместо смеха он сделал еще один глоток скотча и уставился на ледяные пики за окном. Ночь обещала быть долгой. И она будет полна навязчивых мыслей о клювастых масках, о запахе озона и о том, что будет, если их патовая игра когда-нибудь зайдет слишком далеко. ─── Тем временем Дотторе не работал. Это было настолько из ряда вон выходящим событием, что любой из его подчиненных, увидев это, вероятно, решил бы, что начался апокалипсис. Он сидел в кресле в темном углу лаборатории, куда не доставал свет горелок, и вертел в пальцах ту самую папку, которую оставил Панталоне. Он не прочитал ни строчки. Его мысли были заняты не контрактом. Он думал о том, как дрогнули ресницы Панталоне, когда он впечатал его в стол. О том, как его запах, фальшивый и приторный, на секунду смешался с чем-то другим. Чем-то настоящим. Тонким, как паутина, почти неосязаемым ароматом… чего? Страха? Возбуждения? Дотторе не мог его идентифицировать, и это сводило его с ума. Его гениальный мозг, способный просчитать траекторию полета стрелы и вероятность генетической мутации, буксовал на этой простой задаче. Он хотел снова прижать его к столу. Не для того, чтобы ударить. Просто чтобы зафиксировать. Чтобы вдохнуть этот аромат без помех. Чтобы препарировать его обонянием, раз уж не мог препарировать физически. Его сегменты, эти маленькие, нахальные копии его самого в разные периоды жизни, хранили мудрое молчание. Они знали, что когда «Основной» в таком состоянии, лучше не отсвечивать. Один из самых молодых сегментов, тот, что был еще способен на подобие эмпатии, тихо заметил другому: «Ему нужна пара. Это очевидно. Почему он просто не возьмет его?» Самый старый сегмент, циничный и уставший, усмехнулся: «Потому что „взять“ для него означает „уничтожить“. А уничтожив, он потеряет единственную загадку, которая еще держит его интерес». Именно так. Дотторе не хотел его уничтожать. Он хотел его сохранить. Изучить. Коллекционировать. Его безумие достигло той стадии, когда единственным ценным ресурсом в мире стала для него непредсказуемость. А Панталоне был непредсказуем. Он был живой аномалией, омегой, плюющим на законы природы. И Дотторе, который сам плевал на законы морали и этики, видел в нем родственную душу. Чудовищную, изломанную, но единственно возможную пару для такого, как он. Он поднес папку к лицу и втянул воздух. Да. Запах остался. Ветивер, табак, фальшивые цветы и… да, вот оно. Снова этот тонкий, почти неуловимый шлейф. Настоящий Панталоне. Запах, который он прятал за семью замками. Дотторе зажмурился, и перед его мысленным взором предстала картина: он вскрывает Банкира, как консервную банку, и добирается до сути. До этого первичного, чистого запаха. Это было желание. Чистое, незамутненное альфье желание. Не к телу как к куску плоти. А к обладанию. К проникновению в самую суть. И он ненавидел себя за это желание так же сильно, как ненавидел Панталоне за то, что тот его вызывал. Галлюцинации начались позже, когда он принял свою обычную дозу стимуляторов, чтобы работать всю ночь. На периферии зрения мелькали тени. Тихий, вкрадчивый голос Панталоне звучал в голове, нашептывая колкости и комплименты. «Ты не сможешь без меня. Ты зависим. Ты жалок, Дотторе. Самый могущественный альфа Снежной, павший жертвой бесплодной омеги». Дотторе разбил пустую колбу о стену, и осколки осыпались на пол сверкающим дождем. Он запрется в лаборатории на неделю. Месяц. Он вытравит из себя эту постыдную слабость. Он забудет его. Но он знал, что это ложь. Что он снова будет ждать его визита. Что его сердце будет биться быстрее каждый раз, когда дверь открывается. Что он снова сорвется, прикоснется, ударит, зафиксирует. И будет снова лежать без сна, вдыхая запах с оставленной папки. Это была война. И ни один из них не собирался ее заканчивать.