Синдром отмены

Приглашение пришло не в виде изящного конверта с вензелями, какие любил рассылать Панталоне своим должникам. Оно пришло в виде казенного бланка с печатью медицинского крыла и короткой, рубленой фразой, выведенной острым, как скальпель, почерком Дотторе: «Девятый. Явка в лабораторию №4. Завтра, 09:00. Натощак. Возражения не принимаются. Дотторе, Второй Предвестник». Панталоне прочитал записку трижды, сидя в своем кабинете, залитом утренним светом, который преломлялся через ледяные панели окон. Его пальцы, унизанные тяжелыми перстнями, едва заметно подрагивали. Не от страха — от предвкушения. Или от чего-то более темного, чему он отказывался давать имя. Девять утра. Натощак. Лаборатория №4. Та самая, где Дотторе проводил свои самые инвазивные исследования. Панталоне знал это, потому что однажды, роясь в закрытых архивах в поисках компромата на конкурента, наткнулся на отчеты с грифами «ДСП» и «Особой важности». Там были описания процедур, от которых у обычного человека кровь застыла бы в жилах. Но Панталоне не был обычным человеком. Он был Предвестником. И он был тем, кто добровольно шел в логово зверя. Он не стал завтракать. Даже воды не выпил. Принял душ, тщательно выбрился, нанес на запястья и шею свою обычную смесь — ветивер, табак, синтетический цветочный аккорд. Но сегодня, стоя перед зеркалом и глядя в свои темно-сиреневые глаза, он добавил еще один компонент. Маленький флакон без этикетки, который хранился в потайном ящике. Концентрированный экстракт феромонов омеги в активной фазе течки. Запрещенный к использованию в публичных местах. Опасный. Провокационный до безрассудства. Он нанес каплю на яремную ямку — туда, где пульс бился ближе всего к поверхности. Запах стал гуще, слаще, почти осязаемым. Если обычные духи Панталоне были намеком, то это был крик. И он адресовал этот крик только одному человеку. Путь в лабораторию №4 пролегал через холодные, стерильные коридоры, где даже шаги отдавались гулко и сиротливо. Охрана у входа в медицинское крыло проверила его пропуск, и один из стражников — молодой альфа с плохо скрываемым любопытством — задержал взгляд на Предвестнике чуть дольше, чем позволяли приличия. Его ноздри дрогнули. Панталоне улыбнулся ему своей самой обезоруживающей улыбкой и прошел мимо, чувствуя, как взгляд стражника жжет ему спину. В лаборатории пахло иначе, чем в прошлый раз. Меньше химии, больше антисептика. Стерильно. Холодно. Как в морге. Дотторе ждал его стоя, скрестив руки на груди. Сегодня он был без своего обычного белого халата, только в черной водолазке с высоким горлом и облегающих брюках. Маска-клюв была откинута на затылок, открывая лицо — бледное, с резкими чертами, с глазами, которые сейчас горели тем самым нездоровым, исследовательским огнем. За ним, выстроившись в ряд, стояли три его сегмента — копии Дотторе в разные периоды жизни. Самый юный, почти мальчишка, с любопытством разглядывал Панталоне. Средний, циничный и дерзкий, поигрывал скальпелем. Самый старый, с проседью в волосах, смотрел на Банкира с холодной, оценивающей усмешкой. — Ты пунктуален, — произнес Дотторе вместо приветствия. — Это похвально. Раздевайся. Панталоне замер на полпути к смотровой кушетке. Его улыбка стала шире, но в уголках губ затаилась льдинка. — Прости, дорогой Доктор, я, кажется, ослышался. Ты предлагаешь мне раздеться прямо здесь? Перед… — он обвел взглядом сегментов, — всей твоей очаровательной свитой? — Ты не ослышался. Раздевайся. Полностью, — Дотторе не двинулся с места. — Это медицинский осмотр, а не светский прием. Твое тело — предмет исследования. Или ты стесняешься? — в его голосе прорезалась издевка. — Стеснительный Банкир, который торгует чужими секретами, но боится показать свои собственные. Какая ирония. Самый юный сегмент хихикнул. Средний покрутил скальпель на пальце. Старый просто смотрел. Панталоне медленно расстегнул верхнюю пуговицу своего сюртука. Его пальцы двигались плавно, как у фокусника. Вторая пуговица. Третья. Он не сводил глаз с Дотторе, и в этом зрительном контакте была своя, особенная дуэль. — Ты мог бы просто попросить, — промурлыкал он, сбрасывая сюртук на стул. — Без этого театрального представления с ассистентами. Или ты боишься оставаться со мной наедине, Второй? — Я ничего не боюсь, — отрезал Дотторе, но его челюсть сжалась чуть сильнее. — Сегменты здесь для протоколирования. Каждое твое слово, каждый твой вздох, каждый миллиметр твоей кожи будет задокументирован. Я хочу изучить тебя полностью. — Изучить, — эхом повторил Панталоне, расстегивая рубашку. — Какое клиническое слово. А мне казалось, ты просто хочешь посмотреть. Он стянул рубашку с плеч и остался стоять перед ними — бледный, стройный, с рельефом мышц, который не был результатом тренировок, а скорее следствием аскетичного образа жизни и постоянного напряжения. На его левом боку, чуть ниже ребер, белел старый шрам — длинный, рваный, как след от когтей. На правом предплечье — еще один, поновее. Синяк между лопаток, оставленный Дотторе неделю назад, уже пожелтел и почти сошел, но всё еще был заметен при ярком свете лабораторных ламп. Сегменты подались вперед. Даже старый, казалось, утратил часть своего скепсиса. Юный просто смотрел во все глаза. — Шрамы, — констатировал Дотторе, подходя ближе. Его голос стал ниже, глуше. — Я ожидал больше. — Я аккуратен, — ответил Панталоне, поднимая подбородок. — Брюки тоже снимать? — Да. И белье. Мне нужен полный доступ. На мгновение что-то промелькнуло в глазах Панталоне — тень той самой уязвимости, которую он так тщательно прятал. Но он справился. Улыбнулся — на этот раз почти искренне, с горькой складкой у губ — и расстегнул ремень. Когда последняя деталь одежды упала на пол, в лаборатории воцарилась тишина. Панталоне стоял обнаженный посреди стерильной комнаты, под перекрестными взглядами четырех пар глаз, и чувствовал себя одновременно униженным и странно свободным. Его фальшивый запах заполнял пространство, густой и сладкий, почти приторный. Он видел, как дернулся кадык юного сегмента. Как средний перестал играть со скальпелем и замер. Как старый нахмурился, что-то просчитывая в уме. И он видел, как Дотторе — настоящий, оригинальный Дотторе — застыл в полушаге от него. Его зрачки расширились, поглощая радужку. На скулах выступил румянец — нездоровый, лихорадочный. Он втянул воздух сквозь сжатые зубы, и Панталоне знал, что он чувствует. Экстракт феромонов. Запрещенный, концентрированный, сводящий с ума. — Ты… — голос Дотторе сорвался. — Ты чем-то надушился. Иначе, чем обычно. — Всего лишь новое мыло, — солгал Панталоне. — Тебе нравится? Дотторе не ответил. Он обошел его по кругу, как хищник обходит добычу. Его пальцы — холодные, в перчатках из тонкого латекса — коснулись плеча Панталоне и провели вниз, вдоль позвоночника, до самой поясницы. Банкир не вздрогнул, хотя по его коже побежали мурашки. — Ложись на кушетку, — приказал Дотторе. — На живот. Руки вдоль тела. Панталоне повиновался. Металлическая поверхность кушетки была ледяной, и он почувствовал, как соски болезненно сжались от холода. Он слышал шаги Дотторе, позвякивание инструментов, тихое перешептывание сегментов. Затем — звук застегиваемых перчаток. Затем — холодный гель на пояснице, заставивший его судорожно вдохнуть. — Я начну с внешнего осмотра, — голос Дотторе звучал почти спокойно, почти профессионально. Но в нем вибрировала та же самая альфья нота, которая всегда появлялась, когда он терял контроль. — Затем возьму образцы. Затем — УЗИ внутренних органов. Затем — анализ твоей эндокринной системы. Я хочу понять, что с тобой не так. — Со мной всё так, — отозвался Панталоне в металл кушетки. — Всё так не бывает, — Дотторе провел пальцами по его позвоночнику, надавливая на каждый позвонок, проверяя реакцию. — Твое тело лжет. Твои запахи лгут. Твоя улыбка лжет. Я устал от лжи, Девятый. Сегодня ты расскажешь мне правду. — А если я не хочу? — Панталоне повернул голову, чтобы видеть Дотторе краем глаза. — Тогда я заставлю. Это не было угрозой. Это была констатация факта. И в этой констатации было что-то такое, от чего у Панталоне перехватило дыхание — не от страха, а от темного, запретного возбуждения, которое он презирал в себе и которое не мог контролировать. Осмотр продолжался. Дотторе ощупывал каждый дюйм его тела — методично, бесстрастно, но с той особенной тщательностью, которая выдавала его интерес. Он комментировал свои действия сегментам, и те записывали каждое слово. «Тонус мышц в норме. Жировая прослойка минимальна — пациент, вероятно, пренебрегает питанием. Шрам в области седьмого ребра — колото-резаная рана, заживление вторичным натяжением. Возраст шрама — пять-семь лет. Пациент, вы помните, кто вам это сделал?» — Нет, — солгал Панталоне. Он помнил. Но не собирался рассказывать. — Ложь, — Дотторе надавил на шрам сильнее, чем было нужно. — Твой пульс участился. Зрачки расширились. Ты помнишь. Мы вернемся к этому позже. Он перешел к осмотру ног. Панталоне чувствовал, как его пальцы скользят по внутренней стороне бедер, как замирают в опасной близости от паха, как снова уходят в сторону. Это было похоже на пытку. Дотторе сознательно играл с ним, балансируя на грани между медицинской процедурой и чем-то совершенно иным. — Теперь перевернись, — скомандовал он. — На спину. Панталоне перевернулся. Теперь он лежал, глядя в высокий потолок лаборатории, и чувствовал себя распятым под взглядами четверых Дотторе. Его возбуждение — нежеланное, предательское — было уже невозможно скрыть. Средний сегмент присвистнул. Юный густо покраснел и отвел глаза. Старый только покачал головой, что-то чиркая в блокноте. Дотторе остановился. Его рука зависла над животом Панталоне, и на мгновение — всего на долю секунды — его маска дрогнула. В его глазах мелькнуло что-то, чего Панталоне никогда раньше не видел. Не триумф. Не садистское удовлетворение. Скорее — голод. Чистый, первобытный голод, который не имел ничего общего с наукой. — Оставьте нас, — произнес он, не оборачиваясь. — Но протокол… — начал было старый сегмент. — Я сказал — оставьте нас! — рык Дотторе эхом разнесся по лаборатории. — Протокол окончен. Все вон. Сегменты переглянулись. Юный пожал плечами. Средний хмыкнул и многозначительно покрутил скальпелем, прежде чем положить его на поднос. Старый вышел последним, бросив на Панталоне долгий, непонятный взгляд. Дверь закрылась. Они остались вдвоем. — Ты нарушаешь собственные правила, — тихо сказал Панталоне, не двигаясь с кушетки. — К черту правила, — Дотторе стянул перчатки и отбросил их в сторону. Его руки — без латекса, с длинными, чувствительными пальцами хирурга — легли на живот Панталоне. Горячие. Почти обжигающие после холода лаборатории. — Ты знаешь, что ты со мной делаешь? — Я всего лишь лежу и позволяю себя осматривать, — губы Панталоне изогнулись в улыбке. — Ты сам этого хотел. — Я хотел изучить тебя, — Дотторе наклонился ниже. Его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от лица Панталоне. Его дыхание — горячее, пахнущее кофе и чем-то химическим — касалось губ Банкира. — Но я не могу. Ты не поддаешься анализу. Ты — уравнение без решения. Ты… Он замолчал. Его пальцы сжались на животе Панталоне, оставляя следы. Банкир не поморщился. — Я — что? — прошептал он. — Ты — ошибка природы, — выдохнул Дотторе. — И я ненавижу ошибки. Я должен тебя исправить. Или уничтожить. — Исправляй, — Панталоне поднял руку и коснулся его щеки — впервые без перчатки, кожа к коже. Дотторе дернулся, как от удара током. — Или уничтожай. Выбирай, Доктор. Но хватит играть. Что-то щелкнуло в воздухе между ними. Невидимая пружина, которую они сжимали месяцами, наконец лопнула. Дотторе поцеловал его. Это не было нежностью — это был укус. Его зубы впились в нижнюю губу Панталоне, и во рту разлился металлический вкус крови. Панталоне ответил тем же — вцепился пальцами в его волосы, дернул на себя, прикусил в ответ. Они целовались как враги, как два хищника, которые не могли поделить территорию и решили сожрать друг друга. — Ты думаешь, что контролируешь ситуацию, — прохрипел Дотторе, отрываясь от его губ и прижимая его запястья к кушетке. — Но ты ошибаешься. — А ты думаешь, что тебе нужно меня контролировать, — выдохнул Панталоне в ответ, изгибаясь под ним. — Но это ты сейчас дрожишь, Доктор. Не я. Это было правдой. Руки Дотторе дрожали — мелкой, едва заметной дрожью, которую он не мог подавить. Его дыхание сбилось. Альфьи инстинкты, которые он так долго подавлял работой и стимуляторами, вырвались на свободу, и теперь он балансировал на грани полной потери контроля. Он хотел взять его. Прямо здесь. Прямо сейчас. Без подготовки, без нежности, без всего того, что полагалось делать с омегой. Он хотел утвердить свое доминирование, пометить его, сделать своим — так, как диктовала его альфья природа. Но что-то останавливало его. Не мораль — морали у Дотторе не было. Не страх перед последствиями — он никогда не боялся последствий. Что-то другое. Что-то, связанное с тем, как Панталоне смотрел на него сейчас — не как жертва, а как равный. Как противник, который не проиграл, а просто позволил себя прижать. — Ты не хочешь меня просто взять, — прошептал Панталоне, читая его мысли. — Ты хочешь, чтобы я тебе отдался. Чтобы я признал твою власть. Но я не признаю, Дотторе. Никогда. Ты можешь сломать мне кости, можешь вырезать мои органы и разложить по склянкам, можешь делать со мной всё, что угодно. Но ты никогда не заставишь меня покориться. Потому что я — не твоя собственность. — Тогда почему ты здесь? — рыкнул Дотторе. — Почему ты пришел? Почему ты разделся? Почему ты надушился так, что у меня кровь закипает? — Потому что я хочу видеть тебя таким, — ответил Панталоне спокойно, хотя его собственное сердце колотилось где-то в горле. — На грани. Без маски. Без контроля. Настоящим. Ты так боишься своих инстинктов, что готов уничтожить их источник. Но я здесь, Доктор. Я никуда не уйду. И я не боюсь тебя. Дотторе замер. Его хватка на запястьях Панталоне ослабла. Что-то менялось в его лице — что-то, чему Панталоне не мог найти названия. Ярость уступала место чему-то более сложному. Чему-то, похожему на… боль? — Ты сумасшедший, — произнес он наконец. — Ты такой же сумасшедший, как я. — Возможно, — согласился Панталоне. — Но именно поэтому мы здесь. Именно поэтому ты не можешь от меня отказаться. Дотторе отстранился. Резко, как от огня. Отошел на несколько шагов, запустил пальцы в волосы, взлохмачивая их еще сильнее. Его спина была напряжена, дыхание — рваным. — Осмотр окончен, — бросил он через плечо. — Одевайся и уходи. — А как же анализы? УЗИ? Изучение эндокринной системы? — в голосе Панталоне звучала насмешка. — Ты так старательно готовился, Доктор. Неужели сдаешься на полпути? — Я сказал — уходи! — Дотторе резко развернулся. Его глаза горели бешенством. — Пока я действительно не сделал то, о чем мы оба пожалеем. Панталоне медленно сел на кушетке. Он не спешил одеваться — вместо этого потянулся, как кот, позволяя Дотторе увидеть его тело во всей его уязвимой, бледной красоте. Затем, всё так же неторопливо, начал одеваться. — Ты знаешь, где меня найти, — сказал он, застегивая рубашку. — Когда будешь готов к продолжению. Но имей в виду, Доктор: в следующий раз я не позволю тебе остановиться. Он вышел, не оглядываясь. Его шаги были легкими, уверенными, как будто он не лежал только что раздетым под перекрестными взглядами четырех безумцев, как будто его не целовали до крови, как будто его сердце не колотилось где-то в горле. Дверь закрылась. Дотторе остался один. Он стоял посреди лаборатории, глядя на пустую кушетку, на которой еще минуту назад лежал Панталоне. Его руки всё еще дрожали. Воздух всё еще был пропитан этим проклятым сладким запахом, который, как он теперь точно знал, был не просто духами. Это был концентрированный экстракт. Запрещенный. Опасный. Вызывающий привыкание. Панталоне знал, что делал. Он хотел спровоцировать его. И ему это удалось. Но дело было не только в запахе. Дело было в том, как Панталоне смотрел на него. Как он говорил с ним — без страха, без подобострастия, как равный. Как он касался его щеки — нежно, почти любовно. Как он сказал: «Я не боюсь тебя». Никто никогда не говорил Дотторе таких слов. Его боялись все — подчиненные, коллеги, жертвы его экспериментов. Даже Царица, казалось, испытывала к нему легкую, тщательно скрываемую брезгливость. И только этот проклятый Банкир, этот фальшивый омега с его фальшивыми запахами и фальшивыми улыбками, смотрел на него без тени страха. С вызовом. С интересом. С чем-то, что было опасно близко к пониманию. Дотторе опустился в кресло и закрыл лицо руками. Его тело всё еще требовало разрядки — альфьи инстинкты, разбуженные и неудовлетворенные, пульсировали в крови горячей, ядовитой волной. Но он не мог. Не так. Не с ним. Не сейчас. Потому что если он возьмет Панталоне сейчас, это будет означать поражение. Признание того, что Банкир прав. Что Дотторе не контролирует себя. Что он — всего лишь раб своих инстинктов, такой же, как любой другой альфа. А Дотторе не был «любым другим альфой». Он был гением. Он был творцом. Он был тем, кто перекраивал природу по своему усмотрению. Он не мог позволить какому-то омеге — пустышке, дефектному, фальшивому омеге — сломать его волю. Но в глубине души, там, где прятались мысли, которые он никогда не облекал в слова, он знал: Панталоне уже сломал его. Просто вошел в его лабораторию, разделся, улыбнулся — и сломал. И хуже всего было то, что он хотел продолжения. ─── Спустя час после ухода Панталоне в лабораторию осторожно заглянул один из младших ассистентов Дотторе — робкий бета по имени Итан, который работал в медицинском крыле уже полгода и до сих пор вздрагивал каждый раз, когда к нему обращался Второй Предвестник. — Господин Дотторе? — его голос дрожал. — Тут… тут пришли результаты анализов, которые вы заказывали вчера. По проекту «Феникс». Мне оставить их здесь, или… — Дай сюда, — Дотторе протянул руку, не поднимая головы. Итан на цыпочках подошел к столу, положил папку и уже собирался ретироваться, когда его взгляд упал на кушетку. На смятую простыню. На капельки чего-то темного на металлическом краю — крови? Или… — Что-то еще? — голос Дотторе прозвучал как удар хлыста. — Н-нет! Ничего! Я пойду! Итан вылетел из лаборатории, и в коридоре столкнулся с Коломбиной. Та стояла, прислонившись к стене, и лениво накручивала на палец прядь светлых волос. Ее глаза — пустые и одновременно всевидящие — скользнули по бледному лицу ассистента, и она улыбнулась. — От Доктора? — мелодично спросила она. — Д-да, госпожа Коломбина. — У него был посетитель? Итан замялся. С одной стороны, медицинская этика требовала молчания. С другой — перед Коломбиной не молчал никто. Даже Царица, казалось, прислушивалась к ее тихому, певучему голосу. — Д-да. Девятый Предвестник. Они… они проводили осмотр. — Осмотр, — Коломбина произнесла это слово так, будто пробовала его на вкус. — Какое интересное определение. Спасибо, милый. Ты свободен. Итан убежал, а Коломбина осталась стоять в коридоре, глядя на закрытую дверь лаборатории. Ее улыбка стала шире, и в ней промелькнуло что-то жуткое — что-то, что заставило бы Итана бежать еще быстрее, если бы он это увидел. — Осмотр, — повторила она едва слышно. — Ну-ну. Бедный Доктор. Бедный, бедный Доктор. Кажется, твой самый интересный эксперимент — это ты сам. Она оттолкнулась от стены и поплыла по коридору, напевая что-то тихое и неразборчивое. Ее шаги были легкими, почти танцующими, но в них чувствовалась цель. Коломбина всегда двигалась с целью, даже когда казалось, что она просто прогуливается. У нее были планы. У нее были свои виды на обоих — и на Дотторе, и на Панталоне. И наблюдать за тем, как они уничтожают друг друга, было для нее лучшим развлечением во всем Заполярном дворце. ─── Панталоне вернулся в свои покои, запер дверь и только тогда позволил себе выдохнуть. Его руки дрожали — теперь, когда никто не видел, он мог это признать. Он подошел к зеркалу, расстегнул ворот рубашки и осмотрел следы на шее — красные пятна, которые скоро превратятся в синяки. Следы пальцев Дотторе. Метки. На губе всё еще чувствовался вкус крови. Он коснулся ранки языком и поморщился — но не от боли. От чего-то другого. От чего-то, что пульсировало внизу живота горячей, требовательной волной. Он знал, что играет с огнем. Он знал, что провоцирует безумца, который в любой момент может сорваться и сделать с ним то, о чем сам Панталоне будет жалеть. Но он не мог остановиться. Потому что в те моменты, когда Дотторе терял контроль, когда его маска падала и обнажалась та первобытная, животная сущность, которую он так тщательно скрывал, — в эти моменты Панталоне чувствовал себя живым. По-настоящему живым. Не просто Банкиром, не просто Девятым Предвестником, не просто маской с улыбкой — а собой. Настоящим собой. Он сел на край кровати и достал из прикроватной тумбочки еще один флакон. На этот раз — не духи. Лекарство. Экспериментальный препарат, который он приобрел у одной подпольной лаборатории в Сумеру задолго до того, как стал Предвестником. Эти таблетки подавляли омежьи инстинкты, блокировали рецепторы, делали его невосприимчивым к альфьему влиянию. Без них он не смог бы выжить в мире, где каждый второй пытался доминировать над ним. Он посмотрел на флакон. На мгновение его пальцы сжались, и он хотел было выбросить его в окно — покончить с этой зависимостью, позволить себе чувствовать то, что чувствуют нормальные омеги. Но затем разум взял верх. Без подавителей он станет уязвимым. Без подавителей его карьера, его влияние, его власть — всё пойдет прахом. Без подавителей он будет просто омегой. А значит — добычей. Он проглотил таблетку, запил водой из графина и лег на кровать, глядя в потолок. Его тело постепенно расслаблялось. Возбуждение отступало, оставляя после себя только усталость и пустоту. Он думал о Дотторе. О том, как тот замер, когда Панталоне коснулся его щеки. О том, как его глаза расширились — не от гнева, не от похоти, а от чего-то иного. От страха? От удивления? От узнавания? Может быть, Доктор, ты боишься не меня, подумал Панталоне, закрывая глаза. Может быть, ты боишься того, кем становишься рядом со мной. Может быть, ты боишься, что в тебе есть что-то человеческое. И это что-то хочет не просто обладать мной. Оно хочет… большего. Эта мысль была опасной. Панталоне запретил себе ее додумывать. Он не мог позволить себе надеяться на «большее». «Большее» было не для таких, как они. Их удел — бесконечная война, в которой не будет победителей. Только разрушение. Только боль. Только короткие моменты близости, похожие на ожоги. Но где-то глубоко внутри, в той части его души, которую он считал давно мертвой, теплился крошечный, слабый огонек. И этот огонек шептал: а что, если? Что, если за всей этой жестокостью, за садизмом и мазохизмом, за контролем и отрицанием чувств прячется что-то еще? Что-то, ради чего стоит рискнуть? Панталоне повернулся на бок и уткнулся лицом в подушку. От подушки пахло лавандой — прислуга меняла белье ежедневно. Но ему казалось, что он чувствует другой запах. Запах озона и перца. Запах Дотторе, который въелся в его память и не желал уходить. — Проклятие, — прошептал он в подушку. — Какое же ты проклятие. ─── Вечером того же дня в кабинете Панталоне зазвонил личный коммуникатор — массивное устройство из латуни и хрусталя, которое он использовал только для самых конфиденциальных разговоров. На связи был его главный информатор из Ли Юэ — неприметный человечек по имени Вэй, который за определенную плату поставлял Банкиру сведения обо всем, что происходило в торговых гильдиях и за их пределами. — Господин Девятый, — голос Вэя был приглушенным, как будто он говорил из-под одеяла. — У меня есть информация, которую вы просили. — О Дотторе? — Не напрямую. Но о его контактах. Один из его агентов, которого вы просили отследить, был замечен в порту Ли Юэ три дня назад. Он встречался с капитаном корабля, который ходит в Инадзуму. Контрабандный рейс. Груз — редкие химические соединения, запрещенные на материке. — Что за соединения? — Я не химик, господин. Но мне удалось переписать маркировку с одного из контейнеров. — На том конце линии зашуршали бумаги. — Вот: C21-H28-O5. И еще одно, с пометкой «биологическая опасность»: C18-H24-O2. Вы понимаете, что это? Панталоне закрыл глаза. Он не был химиком, но он был Банкиром. А Банкир знал всё. Особенно то, что касалось его… кого? Противника? Партнера? Объекта одержимости? Эстрадиол. Первое соединение — это был эстрадиол, гормон, отвечающий за омежью репродуктивную систему. А второе — этинилэстрадиол, синтетический аналог, используемый в гормональной терапии. В больших дозах он мог спровоцировать течку даже у омеги, который никогда ее не имел. У Дотторе был план. Он не просто хотел изучить Панталоне. Он хотел его… активировать? Исправить? Сделать «настоящим» омегой, способным на течку, на узел, на беременность? Рука Панталоне сжала коммуникатор так сильно, что хрусталь жалобно звякнул. — Продолжай слежку, — произнес он ледяным тоном. — Мне нужны все детали: куда пошел груз, кому предназначен, в каких количествах. И Вэй… если ты хоть слово об этом кому-то скажешь… — Я нем как рыба, господин! Нем как рыба! Связь оборвалась. Панталоне медленно опустился в кресло. Его лицо было бесстрастным, но внутри бушевала буря. Дотторе не просто хотел его. Он хотел переделать его. Сделать «полноценным». Как будто Панталоне без течки, без способности рожать был недостаточно хорош. Как будто его нужно было «исправить», чтобы он стал достойным объектом для альфьих притязаний. — Ты ничего не понимаешь, — прошептал Панталоне в пустоту. — Ты, со своим гениальным мозгом, не понимаешь самой простой вещи. Он поднялся, подошел к окну и прижался лбом к холодному стеклу. Снаружи выла метель — обычная снежная буря, которая могла длиться неделями. — Я не хочу, чтобы меня исправляли. Я не хочу быть нормальным. Я хочу быть собой. Тем, кого ты не можешь контролировать. Тем, кто не поддается твоей власти. Он закрыл глаза. Перед его внутренним взором снова всплыла сцена в лаборатории: руки Дотторе на его теле, его расширенные зрачки, его сбившееся дыхание. В тот момент Дотторе был не Вторым Предвестником, не гениальным ученым, не безжалостным садистом. Он был просто альфой, который хотел омегу. И в этом было что-то почти невыносимо человеческое. — Может быть, ты тоже не хочешь меня исправлять, — добавил Панталоне тихо. — Может быть, ты просто боишься, что я тебе нужен таким, какой я есть. Он оттолкнулся от окна и направился к двери. Ему нужно было пройтись. Проветриться. Избавиться от навязчивых мыслей, которые кружили в голове как снежные вихри за окном. Но в коридоре, на полпути к выходу из жилого крыла, он столкнулся с Сандроне. Марионеточница стояла у одной из ниш, в которых были выставлены ледяные скульптуры, и задумчиво разглядывала статую волка. Ее механическая кукла, огромная и устрашающая, застыла за ее спиной, как верный страж. — Девятый, — произнесла она, не оборачиваясь. — У тебя усталый вид. Плохо спал? — У меня много работы, Седьмая, — ответил Панталоне, автоматически растягивая губы в улыбке. — А ты, я смотрю, наслаждаешься искусством? — Я наслаждаюсь тишиной, — Сандроне повернулась к нему. Ее лицо было таким же бледным и бесстрастным, как всегда. Но в ее глазах Панталоне уловил что-то похожее на любопытство. — И я думаю о том, как странно устроен мир. Волк — хищник. Он убивает, чтобы жить. Но он не получает от этого удовольствия. Он просто следует своей природе. А человек… человек получает. Человек убивает ради наслаждения. И называет это наукой. Или искусством. Или любовью. — К чему ты клонишь? — Панталоне почувствовал, как внутри всё напряглось. — Ни к чему, — Сандроне пожала плечами. — Просто наблюдение. Кстати, о наблюдениях. Я слышала, ты был сегодня у Дотторе. — Новости расходятся быстро. — В этом дворце нет секретов, Девятый. Ты знаешь это лучше многих. — Она помолчала, поглаживая ледяного волка по голове. — Будь осторожен. Дотторе не просто играет. Он никогда не играет. Всё, что он делает — это эксперимент. И ты, кажется, стал его любимым подопытным. — Я не подопытный, — резко ответил Панталоне. — Я — его деловой партнер. — Конечно, — согласилась Сандроне, но ее тон ясно говорил: «Я тебе не верю». — Просто помни: у волка нет деловых партнеров. Только жертвы. Или стая. А Дотторе, при всем его гении, не умеет жить в стае. Она развернулась и пошла прочь, и ее кукла последовала за ней, грохоча металлическими суставами. Панталоне остался стоять перед ледяным волком, чувствуя, как холодный пот стекает по позвоночнику. Все знали. Все всё знали. И каждый считал своим долгом предупредить его, как будто он был наивным юнцом, который не понимал, с кем связался. Но он понимал. Слишком хорошо понимал. В этом и была проблема. ─── Ночь опустилась на Заполярный дворец. Вьюга за окнами выла на разные голоса, и Панталоне, лежа в постели, слушал эту дикую музыку и думал о том, что Дотторе, вероятно, не спит. Он редко спал по ночам — стимуляторы, которые он принимал, сбивали его режим, и он работал сутками, пока не падал от истощения. Где-то в лабораторном крыле, среди колб и горелок, среди сегментов и записей, сидел человек, который целовал его до крови, а потом приказал уйти. Человек, который хотел его настолько, что готов был переписать саму природу. Панталоне закрыл глаза и позволил себе то, что запрещал всегда: фантазию. О том, как он возвращается в лабораторию прямо сейчас. Как открывает дверь без стука. Как Дотторе поднимает голову от микроскопа и замирает. Как они смотрят друг на друга в тишине, и как все слова, которые они могли бы сказать, становятся не нужны. В его фантазии не было грубости. Не было борьбы. Было только два человека, которые наконец перестали притворяться. Но это была всего лишь фантазия. Потому что в реальности они оба не умели переставать притворяться. Это было их сутью. Их проклятием. Их единственным способом выжить. И всё же, засыпая, Панталоне улыбался — не своей обычной, фальшивой улыбкой, а настоящей, едва заметной. Потому что где-то там, в недрах дворца, Дотторе тоже лежал без сна. И думал о нем. Он был в этом уверен.