Там, где начинается лес

Лес поглощал с каждой минутой. Сначала это были просто деревья - высокие сосны с чешуйчатой корой, стройные ели, шепчущиеся листьями. Теперь же лес превратился в живую ловушку. Ветви сплетаются над головой в плотный полог, сквозь который пробиваются лишь жутковатые лунные блики. Воздух густеет от запаха прелой хвои и чего-то звериного, едкого. Чимин идет, спотыкаясь о невидимые корни, его ноги вязнут в ковре из мха и хвои. Каждый шаг отдается глухим хлюпаньем - земля здесь никогда не просыхает полностью из-за дождей, наполняющих болота до краёв. "Гребанный лес," - выдыхает юноша, смахивая с лица паутину, липкую, противную. Где-то совсем рядом слышится хруст ветки и Пак замирает. Тишина. В этой тишине он в очередной раз мысленно материт себя с ног до головы за глупую идею отправиться в поход. С чего вообще он, коренной житель города в пятом поколении, решил, что справится? Сможет в одиночку шляться по лесам, жить в палатке и терпеть комаров, так и наровящих испробовать его крови. Работал себе спокойно в офисе, нет, нужно было разнообразить как-то свою жизнь. Разнообразил. Молодец. Браво. Ходит вот теперь непонятно где и неизвестно сколько. Утром ещё сбился с пути, решил добавить элементов адреналина в свой отпуск и свернул с тропы для кемпинга. Потом попал в какие-то топи, вязкие, слишком тёмные, еле выбравшись из них, чуть не оставив кроссовки в трясине, развернулся и пошел обратно, свято веря, что вот-вот вернётся к лагерю. Да только ни через час, ни через два знакомых пейзажей не увидел. Более того, лес стал гуще, темнее, страшнее. Только присев, чтобы перекусить, неопытный путник осознал, что потерялся. Желания идти хоть куда-то больше не было, появлялся банальный страх пропасть без вести и никогда не найтись. А найтись очень хотелось. Так что, посидев немного, поджав к груди колени и стряхивая с себя муравьёв, Пак отправился дальше. В конце концов, план был такой - идти прямо. Земля то круглая, куда-нибудь, где ловит связь или есть люди, блондин точно смог бы добраться. Однажды. И вот сумерки. Он все ещё идёт, еле поднимая ноги в промокших кроссовках, спотыкается о корни, бьет уставшими руками торчащие на пути ветки и молчит. Маты в словарном запасе кончились, как и бесконечные жалобы на свое положение. Идёт и прислушивается. Надеется услышать голоса людей или шум колёс, хоть что-то. Но в наползающей темноте слышен только хруст сухих веток, шелест листьев и редкие шорохи в траве. Змеи это или лягушки, Чимину уже плевать. Медленный, преднамеренный шорох, словно кто-то крадется, уже не пугает так сильно, однако юноша все же останавливается и пялится в темноту кустов. За спиной раздается новый звук. Тяжёлое дыхание. Пак оборачивается на месте так резко, что рюкзак ударяет его по пояснице. Темнота. Только стволы, как чёрные решётки тюремной камеры. И между ними - две горящие точки. Глаза. Чимин отступает и ежится, наткнувшись на дерево. Тени шевельнулись. Из-за сосны выступает фигура - огромная, мохнатая. "Медведь", - проносится в паническом сознании. Существо делает шаг вперёд. Чимин жмурится, почти в размерах уменьшается от страха. - Пёс! Ко мне! Голос. Человеческий. Чимин открывает глаза. Там, где был "медведь", стоит пёс. Чёрный, будто сама ночь, с горящими янтарными глазами. А за ним.. - Ты чей? Мужчина. Высокий, широкоплечий, в потрёпанной куртке. В одной руке - фонарь, в другой - топор. Свет выхватывает из темноты резкие черты лица: скулы, густые брови, тень щетины. Собака, не сводя с Чимина глаз, отходит назад к хозяину и встаёт у ноги. - Я заблудился. Мужчина медленно обводит его взглядом и чуть тише с пренебрежением бросает, глядя на пса, а не на Пака: - Городской. Прозвучало как диагноз. - Вы можешь мне помочь? Мне бы просто до дороги добраться. Мужчина молча перекладывает топор в другую руку. В свете фонаря на секунду виднеется блеск лезвия. - Дорога километрах в пятидесяти отсюда. Ночью не пройти. Болота. - Но я... - И связи нет. Вышка сломана. Чимин чувствует, как подкашиваются ноги. Он разочарованно прислоняется к дереву и шепчет жалобное "Чёрт", осознавая свое положение. - Ладно. Пойдём. Мужчина не дожидается ответа и пропадает за густой пеленой листьев. Пёс остаётся на месте и, наклонив голову, смотрит на блондина. - Куда? Хруст ветвей прекращается, видимо, мужчина остановился. Какое-то время лес молчит. Слышно лишь дыхание пса и внутренние панические визги Чимина. Где он? Его сейчас убьют? Украдут? Съедят? Этот дровосек выглядит устрашающе в ночной тени, да и, судя по голосу, не очень то рад встрече. Шорох в кустах отвлекает искателя приключений от рассуждений и заставляет вновь посмотреть перед собой на выплывающего из кустов брюнета. Тот вновь окидывает взглядом непутевого туриста, хмыкает своим каким-то мыслям и с заметным холодом в голосе произносит: - В смысле "куда"? Ты чо, лопух, тут решил ночевать? Так тебя волки сожрут. Волки? Господи, тут ещё и волки водятся. Как Чимин до сих пор жив то остался? Лопух? - Вы... ты кто вообще? В глазах мужчины мелькает что-то вроде усмешки. - Тот, кто не спросит, зачем ты в одних кроссовках полез в здешние топи. Идёшь? Пёс подходит к Чимину, виляя хвостом, слово подбадривая, но услышав, что хозяин разворачивается и шагает дальше, срывается с места и убегает за ним. Выбора нет. - Иду. Лес смыкается за их спинами, словно живой организм. Пак плетётся, спотыкаясь и шипя на летящие в него ветки, оттянутые дровосеком, идущим впереди. Каждый шаг дается блондину с трудом - ноги отяжелели, словно налились свинцом. Мужчина же, чья спина в чёрной куртке мелькает между деревьями, двигается легко, будто знает каждую кочку на ощупь. Пёс то исчезает в кустах, то появляется вновь, сверкая в темноте медовыми глазами. - Эй... - Чимин запинается о поваленное дерево и почти скулит - А далеко ещё? В ответ - только хруст веток под чужими сапогами. Тени становятся длиннее. Ивы, как бледные призраки, вытягивают к ним свои ветви-пальцы. Где-то в чаще голос подала птица, филин, возможно, жутковато, протяжно. - Слушай... слушайте, я... - Как тебя зовут? Мужчина не останавливается, чтобы услышать ответ. Уверенно шагает вперед. Такое ощущение, что и вопрос он задал из вежливости, а не из любопытства. - Чимин. В темноте не видно ничего, но юноше кажется, что дровосек кивает, принимая ответ. Видимо, нравится ему, когда чётко и ясно говорят, без лишней воды. - А вас? Тебя..? - блондин закусывает губу и пялится на чужую спину, догнав собеседника - Вас? Тот останавливается, придерживая очередную ветку рукой с фонарем, и оборачивается лицом к Паку. - Кого "вас"? Я тут один. Чимин открывает рот, чтобы ответить и объяснить, что ему неловко от всей этой ситуации и он совсем не понимает, как ему стоит обращаться к новому знакомому, ведь не знает его возраста и вообще, честно говоря, только сейчас лицо то его нормально видит в свете фонарика, но его перебивают. - Мин Юнги и Пёс. Даже лес на секунду затихает. - А Юнги какой породы? - шепчет улыбаясь своей глупой шутке Чимин, но тут же перестаёт улыбаться, видя недовольное лицо дровосека. Тот продолжает стоять на месте, лишь недовольно вздыхает, будто собирает по углам сознания всё терпение, что копил долгие годы, плавно отпускает ветку и указывает чёткой полоской фонарного света на высокий дуб. - Ветку вон ту видишь? Блондин кивает, следя за взглядом мужчины. - Вот на ней тебя сейчас за шкирку подвешу и уйду, - произносит он низким голосом и смотрит с вызовом на городского. Глазами своими темными пялится. Фонарь выхватывает из темноты лишь миллиметры его лица - резкие, как обломок кремня. Свет скользит по скуле, задерживается на плотно сжатых губах, теряется в черной бездне капюшона. Чимин почти не видит глаз - только две узкие щели, блестящие, как мокрый сланец в лунном свете. Кожа на спине Пака покрывается ледяными мурашками. Дыхание застревает где-то под ребрами, превращаясь в частые, мелкие толчки. Пальцы сами собой впиваются в рюкзак, ногти белеют от напряжения. А Юнги стоит неподвижно - огромный, как сама ночь, вросший в эту проклятую землю корнями сапог. - Бросишь меня? - шепчет блондин, сам не понимая в какой манере: шутя или опасаясь - Совсем одного? Мин непонимающе оглядывает его и разворачивается всем телом, сокращая дистанцию между ними. Одна его рука продолжает сжимать фонарь так, что костяшки белеют, другая висит вдоль тела, пальцы слегка подрагивают - то ли от холода, то ли от сдерживаемого желания дать болтливому блондину затрещину. Когда Мин говорит, его голос звучит как скрип векового дерева - низко, хрипло, будто пророс сквозь чащу годами молчания. - Проблемы индейцев вождя не ебут. От него пахнет дымом костра и чем-то терпким, древесным, можжевельником или смолой - сейчас, стоя так близко, Чимин чувствует эти запахи. Красивый он, этот дровосек. По-своему, но красивый. Спутанные темные волосы падают ему на лоб, но не скрывают взгляд. На шее напрягаются жилы, как канаты, удерживающие бурю. Тень от густых ресниц ложится на скулы, создавая вечную маску недовольства. Чимин чувствует - если Юнги сделает шаг вперед, он не отпрянет. Не сможет. Потому что это как смотреть в пропасть: страшно до оцепенения, но оторваться невозможно. Где-то в подсознании шевелится мысль, что так, наверное, чувствуют себя жертвы маньяков, когда чувствуют веревку на шее. Но самое странное - где-то глубоко внутри, под всеми этими страхами, теплится другое чувство. Маленькое, глупое, настырное. Любопытство. Пёс скулит где-то у ног, нарушая момент. Юнги моргает и заклинание рушится. Он отворачивается, бросает тихое "Почти пришли" и быстрее обычного прячется за деревьями. Чимин громко сглатывает ком в горле, топчется на месте пару секунд и следует за мужчиной. Они сворачивают на едва заметную тропинку спустя пару минут брождения по дебрям и лохматый пёс срывается на радостный вой, видимо, почуяв знакомые запахи. Впереди, сквозь частокол деревьев, брезжит свет. Бесконечный лес кончается. Небольшой, деревянный дом, с трубой, из которой валит слабый дым, стоит на широкой опушке чуть выше уровня леса. Его крышу и стены освещает лишь полумесяц на небе. Он светится. Но не потому, что луна особенно яркая этой ночью, и даже не из-за светлячков, напавших на скошенную траву, а потому, что для Пака этот дом - спасение. В этом доме наверняка есть кровать и еда, и нет толпы пауков и змей, нет ветра, нет дождя, нет болота. Пёс уже бежит вперёд, на участок, на свою законную территорию, радостно виляя хвостом. Блондин оглядывается назад - на лес, чёрный, бескрайний, полный неведомых звуков. Потом смотрит вперёд. На спину Юнги, на топор в одной его руке, качающийся в такт размеренным шагам владельца, и на выключенный фонарик в другой. Дровосек ничего не говорит. Молча останавливается у калитки и ждёт, когда его гость подойдет ближе. Чимин быстро его догоняет, взбираясь на небольшой холм, уверенно становится рядом и, наконец, выдыхает с облегчением. Добрались. Лишь сейчас, словно почувствовав себя в полной безопасности, городской решается осмотреться вокруг. Вблизи этот дом выглядит иначе. Не так, как смотрелся из леса. Низкий, крепко сбитый, с бревенчатыми стенами, почерневшими от времени, но не от небрежения. Каждое бревно плотно подогнано, законопачено свежим мхом, что выдаёт искреннюю заботу хозяина. Из аккуратной кирпичной трубы струится кривой слабый дымок, будто дом тихо вздыхает в ночном покое. Лунный свет скользит по идеально ровной крыше, где каждая дранка лежит на своём месте. Окна с резными наличниками, выкрашенными тёмной охрой, отливают золотистым цветом - не дрожащим пламенем свечи, а мягким светом керосиновой лампы, заправленной до нужного уровня. Стекла чистые, без единого пузырька, вымытые до прозрачности. Забор вокруг стоит прямо, каждый кол вбит с математической точностью. Всё здесь говорит о порядке: крыльцо, выструганное из цельного дубового бревна, без единой щели, медный ковш у двери, начищенный до блеска, орудия труда, развешанные на стене в строгом порядке, дровница, где поленья сложены ровными рядами, как книги на полке. Этот дом выглядит старым, но не ветхим. Одним своим видом говорит: "Я стою здесь сто лет и простою ещё столько же". Рядом с домой будка. Огромная, почти собачий пентхаус. Не каждый городской пёс может похвастаться такими хоромами. И нет цепи. Чимин знает Мина всего полчаса, но уверен, что своему псу дровосек позволяет все. И спать на кровати, и пропадать в лесу сутками, и возвращаться грязным, в репейнике, громко лая посреди ночи. Потому выглядит Юн так. Не причинит вреда, хоть и может кости переломать одной рукой. Добрый великан. И Чимин, улыбаясь своим мыслям, оборачивается на брюнета, чтобы сказать, что дом у него красивый, и сам он тоже, в общем-то, ничего, но замолкает, сталкиваясь с изучающим взглядом. - Так как ты оказался тут? - хмурится Мин, с явным любопытством разглядывая блондина, наконец, не в тени ветвей, а при свете, хоть и лунном, слабом. Тот растерянно моргает. - Я же объяснял, я заблудился. - В пятидесяти километрах от цивилизации? - мужчина усмехается - Что ж вас, городских, так тянет то в мой лес? Это даже не вопрос. Скорее упрёк. - С чего это он твой? Ты его пометил что ли? - Да, все деревья в округе обоссал. Светловолосый гость, пару секунд назад пожелавший уверенно облокотиться локтем на забор, бросая свой едкий комментарий в хозяина дома, промахивается и почти падает, не в силах ровно стоять на ногах. С трудом выпрямляется и ошарашено пялится на дровосека, что с серьёзным лицом наблюдает за ним, будто только что не сморозил откровенную чушь. Пёс, словно почувствовав неловкость, подходит и тыкается носом в ладонь Пака. - Он, кстати, тоже, - Юнги кивает на пса и еле заметно поднимает уголки губ, словно борясь с желанием широко улыбнуться. Чимин неожиданно смеётся. Смех, нервный и громкий, разрывает лесную тишину. Юноша сгибается пополам, рукой упираясь в заборное бревно, чтобы не потерять равновесие, и истерически хохочет. Мин смотрит на него, скрестив руки, но что-то в его взгляде смягчается. Приятный смех у этого городского, красивый, звучный. Его бы к деревенским бабкам в гости сводить, частушки заставить выучить и, того гляди, звездой местной станет. - Заходи, переночуешь у нас - брюнет толкает калитку от себя и взмахивает рукой, держащей топор, приглашая войти. Городской улыбается широко, его не прогоняют и даже не обещают оставить ночевать в лесу на дубовой ветке. Он медленно, но не от неуверенности, а от усталости, проходит на участок и направляется в сторону крыльца. - Только обувь снимай. И не ори. Соседи спят. Чимин оглядывается. Кругом на километры - только лес да болота. - Какие соседи? - он с интересом наблюдает за тем, как дровосек вешает топор и стягивает с себя куртку, оставаясь в лёгкой хлопоковой рубашке. - Волки, - серьёзно отвечает Юн и входит в дом, оставляя дверь открытой. Пёс смотрит на блондина, виляет хвостом и следует за хозяином. Пак стоит ещё мгновение, размышляя о том, что мог умереть сегодня в лесу от волчьих клыков, громко вздыхает и перешагивает порог дома, как вдруг слышит уже знакомый голос из коридора: - Ты далеко собрался? Юнги выплывает из темноты комнат с фонариком в зубах и, не включая его, на ощупь щелкает пальцами по рубильникам на небольшой панели, висящей на деревянной стене. Дом изнутри заполняется тёплым светом, бьет по привыкшим к темноте глазам, но радует. Мужчина делает шаг вперёд, вынуждая путника отступить и вернуться на крыльцо. - В дом хотел зайти. Переночевать. Пак непонимающим взглядом следит за тем, как дровосек достает изо рта фонарь, хмыкает самодовольно и указательным пальцем показывает на собачью будку. - Там сегодня ночуешь. Блондин давится воздухом. Не в его, конечно, положении права качать, но это нагло со стороны хозяина, принимающего гостей. Пусть и незванных. Скорее всего не очень то желанных гостей. Вообще тут лишних гостей. - Как?! - Каком кверху - будничным тоном отвечает Юнги и уходит в дом, закрывая за собой дверь. Оно захлопывается перед самым носом Чимина с глухим, бесповоротным стуком. Юноша замирает, ошеломлённый, его пальцы непроизвольно сжимаются в кулаки, но так и остаются висеть в воздухе, не решаясь постучать. Перед ним всего лишь деревянная дверь - старая, с облупившейся краской по краям, с железной ручкой, отполированной до блеска бесчисленными прикосновениями. Из щели под порогом тянет теплом и ароматом чего-то съестного, и от этого его желудок предательски сжимается. Парень стоит, не двигаясь, пока усталость не накрывает его с головой. Ноги дрожат, спина ноет, а веки наливаются свинцом. Он медленно опускается на крыльцо, ощущая, как холод дерева просачивается сквозь тонкую ткань штанов. В голове пульсирует обида - острая, почти детская. Глаза предательски наполняются солёными слезами. "Я же не прошу меня спасать, но и не заслуживаю вот этого, чёрт возьми!" Но чем дольше он сидит, прижавшись спиной к неподатливой двери, тем яснее становится иное чувство. Он вспоминает свою городскую квартиру с тремя замками, камерой в лифте, своё собственное раздражение, когда кто-то просит его "подождать секунду" на пороге. "Да, я бы тоже незнакомца не пустил домой..." Горькая усмешка вырывается наружу. "Вот и получай, городской, за свой вздернутый до небес нос. Допизделся?" Лес вокруг чёрный и безжалостный, но здесь, под крышей чужого дома, даже холодное крыльцо кажется спасением. Где-то внутри зреет злость - не на Юнги, а на самого себя. За то, что вообще решился на этот поход. За то, что заблудился, как слабак себя вёл, перед этим дровосеком, просил помощи. За то, что плачет сейчас, тихо, чтобы никто не узнал, не заметил, не поймал с поличным. А за дверью слышится скрип половиц, шаги, намеренно громкие. Пак закрывает глаза. Его хотя бы вывели из леса. Это уже хорошо. Ночь посидит здесь, а утром выпытает дорогу до города и отправится снова в путь. Но есть хочется жутко и спать. И чтобы пожалели тоже хочется. Разве виноват он в том, что захотел на природе отдохнуть от города? Ни капли. Просто не одному нужно было в лес соваться. Там, где начинается лес, заканчиваются логика, графики, цифры, интернет и, кажется, силы. Чимин заканчивается. Вот здесь, на чужом крыльце, в слезах обиды и усталости, с урчащим желудком и гудящими ногами. Заканчивается. Вновь слышится скрип досок. Ближе и ближе. Юноша подпрыгивает на месте, в спешке вытирая слезы, и встаёт перед дверью, чувствуя, что прямо за ней сейчас кто-то есть. - Нюни распустил, городской? - звучит низкий голос и слышится хруст. Жуёт. Он стоит там, за дверью, этот дровосек чертов, и ест что-то. Наслаждается едой в своём теплом, светлом доме, пока Чимин, между прочим его гость, тут задницу отсиживает в темноте, холоде, голоде. - Ничего я не распустил. Даже отвечает, как нюня сейчас. Сам слышит, что голос дрожит, но ничего поделать не может. Обидно до жути, что вот так, через дверь, с ним общаются. Что на место вот так ставят, показывая, что за городом другие правила, иные законы. С небес на землю спускают. - Как там в будке? Уютно? "Он издевается?" Чимин хмурит брови и сжимает губы, что начинают трястись от очередного желания разрыдаться. Устал. Не хочет подобного слышать и испытывать. Домой хочет. В город хочет. - Неудобно. С той стороны слышится очередной хруст и дверь открывается. Мин пробегается глазами по блондину, демонстративно откусывает кусок огурца, театрально громко его жуёт, а затем произносит: - Неудобно ежей голой жопой давить. Городской не поднимает взгляд. Молча кивает, соглашаясь со всем, что услышал, разглядывает чужие ноги. Не плачет. Но мокрые дорожки от слез блестят в лунном свете, заставляя мужчину опомниться. Перегнул. - Чимин, - зовет мягко, почти ласково, наклоняя голову, как пёс, вбок - Заходи. И городской заходит. Тихо, осторожно, словно израненный зверь, оглядываясь назад, на двор, снимает кроссовки, опускает рюкзак на пол и молча стоит на месте, не зная, куда идти дальше. И что говорить тоже не зная. Неловкость ситуации в дальний ящик откладывает Пёс, выпрыгивающий из комнаты слева прямо на гостя, снося его с ног. Они падают вместе на мягкий ковёр и лохматый пуд шерсти принимается счастливо вылизывать солёные щеки парня. Пак даже не успевает понять, что произошло, только видит, как дровосек недовольно цокает и перешагивает их обоих, уходя в комнату справа. - Я ничего не готовил сегодня, - сообщает Юн с кухни - На ужин овощи и хлеб. Прости, что не фуагра. Чимину все равно. Пусть Юнги хоть до потери пульса над ним стебется, лишь бы поесть сейчас дал и поспать в тепле. Он поднимается на ноги, потрепав пса по голове, выруливает на небольшую, но уютно обставленную кухню, и хватает кусок хлеба со стола. Запихивает его в рот полностью и только тогда обращает внимание на стул рядом, тут же принимая решение присесть. - Конкретно этот с плесенью был, - сообщает хозяин дома, вновь борясь с улыбкой, и следит за тем, как меняется довольное лицо Пака. Тот, с набитыми щеками, пялится на мужчину широко открытыми глазами, а затем принимается бегло осматривать кухню в поисках, видимо, мусорного ведра, куда заплесневелый хлеб можно выплюнуть. Собирается подняться со стула, но видит, как брюнет двигается в его сторону. Мгновенье и загорелая рука Мина затыкает рот бедному пареньку. - Жуй. Всё полезно, что в рот полезло. И Чимин жуёт. Изумленно глядя на старшего, которого, кажется, вообще не смущает ни тот факт, что он в торопях ноги гостю раздвинул и между ними встал, ни то, как в контексте прошлых слов и новой позы звучит его следующая просьба: - Теперь глотай. И блондин глотает. Выбора у него особо и нет. Не сидеть же так всю ночь, пока хлеб сам во рту не растворится. Мычит, намекая, что закончил и можно, вообще-то, убрать уже свою могучую ручищу от его лица, и громко вдыхает, когда брюнет выполняет молчаливую просьбу, отходя на пару шагов. - А если я отравлюсь? - бурчит городской, наблюдая за тем, как Юн наливает воду из кувшина в граненый стакан и осушает его за секунды. - Ничего. Рот примет, - спокойно сообщает дровосек, ставя такой же стакан с водой перед юношей, и садится напротив - Жопа разбросает. "Ну и дурак... Это же надо такое придумать, ещё и вслух произнести?" - думает Пак, но внешне лишь закатывает глаза и тянется за спелым помидором. Минут десять они сидят так, молча, без язвительных фразочек и пронзительных взглядов. Быстро заканчивают с незамысловатой трапезой и Юн провожает гостя в другую комнату. Там свет не горит, зато воздух намного теплее. - Твоя лежанка на эту ночь, - сообщает брюнет, быстро хлопнув ладонью по кровати, и так же быстро удаляется из комнаты, по пути объясняя - Со мной спать нельзя. Сегодня очередь Пса. А вот это смешно. Во всех смыслах смешно. Чимин не такой. Он по девочкам. Парень ушёл бы спать на крыльце, если бы выяснилось, что ему придётся лечь в одну кровать с мужчиной. Не бывать такому. Ни за что. Он недолго прислушивается к шагам хозяина дома, разглядывает тёмный лес в окне, сидя на кровати, а потом сдаётся. Спать хочется ужасно. Юноша успевает лишь снять с себя верхнюю одежду и заползти под одеяло, как чувствует, что теряет связь с реальностью. А ещё тяжесть в ногах чувствует. Сегодня пёс спит с ним. Дровосек обойдётся.