Там, где начинается лес

Ночь кажется бесконечной здесь. Может быть, дело в том, что Чимин сильно устал, потому уснул быстро и просыпается сейчас постепенно. А может, тут время действительно течёт иначе. Медленнее, терпеливее, спокойнее. Словно торопиться некуда. Всё можно успеть. Первое, что юноша чувствует, возвращаясь в реальность из крепкого сна, не запахи и даже не тактильные ощущения. Удовольствие. Он выспался. Впервые так легко просыпается, впервые улыбается, стоит только прийти в себя. Выспался на год вперёд. Отдохнул. То ли кровать такая удобная, после пары ночей в палатке, то ли свежий воздух помог организму перестроиться, но сейчас, Пак уверен, он уже ни капли не жалеет о том, что решился на свой непутёвый поход. Парень льнет ближе к подушке, обнимает её руками, прижимается щекой к мягкой наволочке и довольно мычит. Хорошо то как. Спокойно. Следующими после ощущения тёплого одеяла на теле в нос врезаются запахи. Блондин пока не может их распознать, сложно думать, когда вокруг темнота. Так что он медленно открывает глаза и замирает. Солнечный свет, густой и золотистый, льётся через окно, превращая комнату в живой аквариум с плавающими пылинками. Чимин моргает пару раз, стараясь сфокусировать сонный взгляд на чем-то одном, и лишь сейчас, вспоминая где он вообще находится и как здесь оказался, понимает, что вчерашний мрак исчез, растворился в этом тёплом потоке солнечных лучей. Он приподнимается на локтях, и взгляд скользит по комнате. На полу ковёр, не идеально ровный, не магазинный. Ковёр ручной работы, с мягким ворсом, в который хочется погрузить босые ноги. Узоры на нём - волны, спирали. Он покрывает почти всё горизонтальное пространство комнаты, прячет под собой холодные доски. Чимин поворачивается на бок, одеяло шуршит, напоминая о ночной близости, а ножки кровати тихо поскрипывают, видимо с непривычки. Сама же постель широкая, с бельём, которое буквально пахнет солнцем. Его точно сушили на ветру, а не в барабане стиральной машины. Несмотря на свои габариты, кровать выглядит уместно в маленькой комнате. Так, словно сначала поставили это царское ложе, а потом уже возвели стены вокруг него. Подушка, которую во сне Пак выбрал своей новой любимицей, терпеливо надувается, возвращая свой первозданный вид, после того, как всю ночь терпела неспокойную голову городского на себе. Одеяло тяжёлое, стёганое, щекочет пятки. На подоконнике цветы. Не выставочные орхидеи, а простые, самые обычные, домашние, ухоженные. Незнакомые Чимину маленькие красные бутоны с бархатистыми листьями, розмарин, чьи иголочки оставляют на пальцах липкий, пряный след. Каждое растение в своём маленьком горшке или пластмассовой баночке, покрашенной коричневой краской для стен. Сосуды стоят так, чтобы цветы могли поймать каждый луч солнца в небольшом окне, и Чимин вдруг понимает, что хозяин каждое утро переставляет эти горшочки, поворачивая зеленых жителей к свету. Больше в комнате почти ничего нет. Пара коробок, видимо, для хранения вещей не особо важных, полочки, не пустые, но и не забитые хламом, как обычно это бывает в деревенских домах, и книги. Не пыльные фолианты, а потрёпанные томики в мягких обложках. Они лежат стопкой на табурете у кровати, ждут своего часа оказаться прочитанными вновь. Чимин тянется к ним, но останавливается. Его пальцы натыкаются на кружку с водой. Она всё ещё тёплая, будто её поставили сюда совсем недавно. Блондин откидывается обратно на подушку и встречается взглядом с низким потолком. Он не давит, как умеют давить высокие потолки в городских квартирах. Он словно обволакивает, прячет, защищает. Будто обещает прикрыть собой от всех невзгод, но для этого, безусловно, ему нужно быть чуть ближе, ниже. - Как тут уютно, - шепчет Чимин и эти слова кажутся ему странными. Ведь это не его дом. Не его кровать. Не его забота - переставлять цветы по утрам, читать книги вечерами и греться по ночам под одеялом. Его дело по будильнику просыпаться, в метро нервно на работу опаздывать, а после, уже дома, сериалы смотреть и в интернете виснуть. Вот его рутина. Вся его жизнь. А здесь все иначе. За окном щебечут птицы. Где-то далеко хлопает дверь, наверное, Юнги вышел во двор или, наоборот, вернулся откуда-то и закрыл за собой калитку. Комната, вчера казавшаяся чужой, теперь выглядит знакомой. Родной какой-то. До ужаса приятной. Будто Чимин уже просыпался здесь сто раз. Юноша медленно откидывает одеяло, и струйка прохладного воздуха скользит по его коже. Он опускает босые ноги на ковер, ворс которого, как и предполагалось, мягко обволакивает ступни, обнимает. На секунду Пак замирает, ощущая под пальцами неровности ручной вязки, ведёт по ним, трепетно повторяя узоры плотных нитей, балуется, словно ребёнок, гипнотизирует себя этими простыми, но приятными касаниями и действиями. Отвлекаясь от разглядывания ковра, гость замечает тапочки. Домашние, самые обычные. Они стоят аккуратной парой, чуть развернутые носками к кровати, будто ждали его пробуждения. Чимин наклоняется, проводит пальцами по меху. Он мягкий, чуть колючий. "Чтобы ноги твои городские не мерзли", - мелькает чужой голос в мыслях, и в груди что-то странно сжимается. Парень натягивает тапки, что на удачу оказываются впору, будто сшиты специально для него. Шерсть мгновенно согревает озябшие за ночь пальцы. Встает, прислушивается. В доме тишина. Только где-то за стеной потрескивают дрова. Пак подходит к двери, берется за ручку железную, холодную, и осторожно нажимает. Дверь открывается беззвучно, будто ей запрещено скрипеть и нарушать девственную тишину этого лесного убежища. Коридор узкий, темноватый. Пол здесь уже не кажется таким теплым, доски скрипят под ногами, отдавая в ступни легкой дрожью. Блондин поворачивает налево, туда, где вчера скрылся хозяин дома, бормоча что-то про совместный сон. Замирает на пороге. Перед ним просторная комната, совсем непохожая на ту, где он спал прошлой ночью. Потолок здесь выше, балки темного дерева перекрещиваются под самым скатом крыши. В центре располагается огромный, сложенный из грубого черного камня камин, больше похожий на деревенскую печь. Быть может, раньше, он ей и был. Дверца камина приоткрыта и сквозь щель видны тлеющие угли. Видимо, дровосек растапливал его этим утром. Сильнее камина внимание привлекает диван. Он стоит у дальней стены. Современный, кожаный, явно привезенный из города. Его темно-коричневая обивка блестит в утреннем свете, резко контрастируя с потертыми деревянными стенами. На спинке небрежно брошен пушистый плед, так, словно кто-то пытался приручить новую мебель, сделать ее своей, а она не давалась, шептала, что не спать на ней нужно, а сидеть книги свои старые читать. Пак подходит ближе, проводит рукой по искусственной, фабричной коже дивана, а та холодная, чуть липкая от утренней влаги, отталкивает. Не хочет, чтобы трогали её. Городская. Рядом на полу лежит книга. Страницы раскрыты, а между ними заложен перочинный нож вместо закладки. На стене висит другой ковёр. Он чуть темнее того, что лежит на полу в спальне, но здесь, в большой высокой комнате, он не забирает своей темнотой места. Не уменьшает визуально пространство. На небольшой полке в углу ряд странных предметов: скрученный в спираль кусок бересты, несколько гладких камней с дырочками посередине, словно они должны стать кулонами или оберегами в будущем, оловянная кружка с остатками чая и стопка высушенных листов мелкого папоротника. Здесь живут. И это чувствуется. Чимин осторожно ступает на кухню и его сразу обволакивает густой аромат специй. Воздух здесь плотный, тёплый, пропитанный запахами еды. Дровосек готовил завтрак, явно долго стоял у плиты, потому что пахнет почти всем и сразу. Кунжутным маслом, его ореховыми, терпкими, почти дымными нотками. Пахнет чесноком и свежим рисом, его пар ещё струится из современной рисоварки. К слову, она здесь не выглядит лишней. Кухня обставлена модным гарнитуром, не деревенским, почти вся техника новая, за исключением холодильника, плиты и чайника. Заметно, что Юнги хоть и ценит первозданный вид дома, стараясь не менять здесь ничего без надобности, все же предпочёл собственный комфорт и обустроил кухню по-своему. На деревянном столе, покрытом потертой прозрачной клеёнкой, стоит пустая тарелка. Рядом с ней палочки для еды, аккуратно положенные на фарфоровую подставку в форме листа какого-то растения. Плита, старая, чугунная, стоит рядом и тихо потрескивает остатками жара. На ней тонкой соблазнительной струйкой пара дразнятся невысокие глиняные горшочки. Юноша приподнимает крышку одного из них деревянной лопаткой и вдыхает дурманящий аромат. Пахнет твенджанччиге - густой похлёбкой из ферментированной соевой пасты. Она выглядит сногсшибательно с этими квадратиками тофу, плавающими как белые островки, нарезанными кабачками, которые, наверняка, мариновались в острой пасте кугджан, розовыми креветками и зелёным луком, который только слегка увял от жара. От голода сносит крышу и Чимин, готов поклясться, еле держится, но вот-вот забудет про этикет и отхлебнет немного горячего супа прямо из горшка. На соседней конфорке в чугунке небольшой стопкой разложены поджаренные кимчи-чон. Оладьи из квашеной капусты. Слишком аппетитные и всё ещё горячие. Готовые к употреблению. И Пак, честно говоря, уже тоже давно готов к употреблению, слюни стоит пускает, не зная, за что хвататься, то ли за ложку, то ли за тарелку. Собрав всю свою одичавшую культуру и силу воли, парень медленно, осторожно, чтобы ничего не испачкать и не разбить, наливает похлёбку в глубокую пиалу и, не дойдя до стола, прямо на ходу, делает первый глоток. Бульон обжигает губы, греет нёбо и приятной масляной пленкой сползает по горлу. Парень ест стоя, прислонившись к кухонному шкафу, и замечает на стене календарь с мелкими пометками на корейском, обведенными датами и записями. Изучает взглядом голодным каждую дату, каждый уголок комнаты. Слева от плиты, в углу стоит холодильник, старый, с круглым регулятором. Немного потертый временем, он тихо гудит, но не раздражает совсем этим звуком, скорее успокаивает, словно призывая к медитации. На подоконнике сушится вчерашняя посуда, вымытая до блеска. Все здесь кричит о порядке и если у Мина не ОКР, то явно какой-то бзик на чистоту. Или он просто не успевает тут всё испачкать, чтобы потом долго прибираться? Неужели сразу все вещи на места убирает и посуду после еды моет, а не вспоминает о ней, когда в раковине уже места нет? Вот чудной этот дровосек. Закончив с сытным завтраком, светловолосый, не рискуя показаться грязнулей, моет пиалу в красивой белой раковине и ставит ее на полотенце на подоконнике к остальной посуде. После выходит во двор. Щурится от солнца, что бьет в глаза ярким светом. Запрокидывает голову, подставляя лицо теплым лучам. Воздух на поляне густой, насыщенный, пахнет нагретой хвоей, мокрой после утренней росы травой и чем-то сладковатым, наверное, рядом цветёт липа. Пак делает шаг вперед и подошвы тапочек плавно опускаются на мягкую землю. Трава здесь примята, видно, кто-то недавно бродил, топтался у крыльца или забегал проверять горшки на плите, работая в саду. Но сейчас вокруг ни души. Лишь высоко в лазурном небе звучит переливчатая трель иволги. Чимин вдыхает свежий воздух полной грудью и громко выдыхает, довольствуясь этим незамысловатым жестом всецелого умиротворения. Оборачивается, окидывая взглядом дом. При дневном свете он выглядит иначе. Деревянные стены, выгоревшие на солнце, местами рыжие, как шкура лисы. Окна с резными наличниками, в которых отражается небо, подмигивают бликами и заигрывают солнечными зайчиками на зеленой лужайке. И тишина. Куда пропал дровосек? Чимин проходит дальше на участок, огибает здание, следуя за поднимающимися с травы потревоженными бабочками и стрекозами и сталкивается с небольшой беседкой. Такой же деревянной, как и стены дома, но совсем новой. Парень уверен, что года два или три назад, её здесь не было. Получается, её построил Юнги? Беседка выглядит уютно, приятна глазу. Невысокие ступени, ведущие от нее, прячутся в стриженой траве, а внутри, под прямой, скругленной по краям крышей, стоит небольшой стол. На нем стеклянная пепельница, пачка сигарет и небольшая записная книжка. От одной из балок, держащих крышу, прямо к забору тянется верёвка, а на ней гамак. Самодельный, явно не покупной. Блондин обещает ещё вернуться сюда позже, посидеть на деревянных лавочках в тени, рассмотреть сигареты и полежать в гамаке, закусив травинку зубами. Видел в фильмах, что так делают люди из деревни. Тоже хочет попробовать. Напротив беседки, с другой стороны участка у самого забора находится колодец. И выглядит он так, словно нарисован. Камни чистейшие, блестят на свету, каждая порода плотно прижата к другой, создавая впечатление брони. Казалось бы, простые булыжники, но смотрятся, как мрамор. Трава рядом с ними выше, в сравнении с лужайкой позади, небольшие полевые цветочки выглядывают из-за длинных колосьев осоки и привлекают летящих мимо шмелей. Юноша подходит к колодцу и разглядывает железное ведро, что висит на цепи, слегка покачиваясь. А внизу, на дне, омут. Вода черная отражает светлую макушку Пака, будто зеркало, лишь путает картинку легкой рябью, и не понять, много этой пугающей жидкости там или мало, не увидеть глубины колодца. Всё здесь живет своей жизнью, не обращая внимания на гостя. Пчела жужжит над одуванчиком. Ветер шевелит верхушки сосен. И солнце греет все сильнее, обещая ясный день. Городской наклоняется, срывает травинку, крутит ее в пальцах. Мир вокруг кажется таким лёгким, воздушным, беззаботным. Как долго ещё сможет Чимин находиться здесь? Выгонят ли его этим вечером на улицу или вновь разрешат остаться? Прутик травы ломается между пальцев слишком быстро. Блондин замирает, глядя на свою руку, и вдруг осознает: "Сегодня понедельник." Чимин медленно поднимает глаза к небу, будто там, между редкими облаками, висит календарь с красной датой. Работа. Совещание в десять утра. Отчет, который он не доделал в пятницу. Коллеги, которые уже наверняка шлют ему сообщения. Но он здесь, в чужом доме, в лесу, а телефон лежит в кармане кирпичом. "Вышка сломана", - вспоминаются слова Юна. "Пятьдесят километров до дороги", - повторяет в мыслях Пак. Он сжимает кулаки, чувствуя, как в одном из них травинка дает сок. Выбрасывает ее и шагает к беседке. Тянется к пачке сигарет, недолго думая, открывает ее, выуживая зажигалку и свою новую привычку оттуда, поджигает и тащится к гамаку. Представляет свой пустой офисный стул с именной табличкой, мигающий экран компьютера в конференц-зале, начальника, который щелкает ручкой, глядя на часы. А он, Чимин, здесь. В лесу. Где даже время кажется другим - тягучим, неспешным, будто эти часы, дни, недели ему теперь не принадлежат. Из кустов выскакивает лягушка, плюхается в небольшую лужу у стенки колодца и спешит спрятаться за забором. Звук такой громкий в тишине, что юноша вздрагивает. "Надолго ли я тут застрял?" Он смотрит на дом. На следы сапог, уходящие в лес. На небольшие постройки в конце участка, которые ещё не успел осмотреть, на пушистые кусты каких-то растений перед ними. Ветер шевелит светлые волосы, солнце греет спину, но внутри вырастает черная дыра. Безысходность. Страх. И странное, щемящее чувство, будто Чимин уже и забыл, как пахнет городской асфальт после дождя. Забыл, кем был еще вчера в обед. Городским. Им и останется. Слишком быстро сдался под давлением чужого характера, под властью чужой, взглядом хмурым. Слишком спокойно принял свое положение, подобное к себе отношение. - Ну уж нет, - шепчет парень сам себе и выглядывает из гамака, вытягивая свободную от сигареты руку. Поднимает с земли камень, гладкий, холодный, и швыряет его перед собой, попадая прямо в колодец. Вслушивается в отчетливый бульк воды, щурится, надеясь, разглядеть возможные брызги. Однако это все равно останется слишком тихим звуком. Слишком бесполезным, ничего не меняющим жестом. Чимин закрывает глаза. Вдох. Сигарета шипит, тлея с одного конца. Выдох. А когда открывает, видит лишь чужое недовольное лицо. Снова хмурое, даже злое. - Ты за ночь осмелел что ли? Никаких эмоций в голосе. Просто вопрос. Холодный, грубый, обязывающий испытать вину, стыд, смущение. Мин стоит, склонившись над гамаком, скрестив руки на груди, и с вызовом смотрит на гостя, что слишком вальяжно, ещё и с сигаретой в руках, разлёгся на его любимом месте для полуденного отдыха. - Слезай, - требует брюнет, не получив реакции от Пака. Чимин быстро моргает, удивленно брови поднимая, сигарету в сторону отводит и с горем пополам выползает из тканевого кокона. Встает напротив и даже ответить не знает чем. Наверное, со стороны он выглядел очень нагло. Беспардонно. - Это мой гамак, запомни. На нем могу лежать только я, - бурчит Юнги, закрывая глаза, и закидывает руки за голову. Кажется, он не злится. Просто немного недоволен. А вот городской злится очень сильно. Что за качели эмоциональные ему этот деревенщина устраивает? То в будке ночуй, то заходи, Чимин, не стесняйся, то держи завтрак из пяти блюд, то слезай, это моё место, твоя задница не заслужила! - Его ты тоже обоссал? - шипит блондин, но на всякий случай отступает на пару шагов в сторону, чтобы не получить по шапке. Дровосек медленно, словно сонный кот, поднимает веки и впечатывается испепеляющим взглядом в юношу. Смотрит так несколько минут, пока светловолосый мнется на месте, перешагивая с ноги на ногу, не зная, стоит ли ему прямо сейчас сорваться и бежать в лес, чтобы в живых остаться, или все же потерпеть немного и отделаться коротким "Извини". Но Юнги молчит. Ему, кажется, хватает и виноватового взгляда городского, чтобы понять, что большего не нужно. Тот уже осознал свою ошибку: не с тем быком бодаться начал. - Городской, полей грядки. Пака дважды просить не надо. Особенно, когда он вдруг осознает, что, по совести, ему бы деревенского этого мужика благодарить за спасение, за ночлег, за еду и терпение, а он только воду мутит стоит и в неё же головой мокается. Юноша резво шагает к дому, снимает увесистую жестяную лейку с гвоздя на стене, набирает воду из бака рядом и тащится к ближайшему скоплению растительности на участке. - Ну и что ты делаешь? - звучит откуда-то сзади, из-под рукава, которым Юн, все ещё лёжа в гамаке, закрыл глаза от солнца. - Поливаю, - послушно отзывается Чимин, обеими руками удерживая непослушную жестянку с водой. - Что поливаешь? - голос стал чуть громче, видимо, хозяину интересно, как городской справляется с заданием. - Грядку. - Так это пионы, - звучит умиротворенно прямо над ухом блондина, заставляя того от неожиданности вильнуть носом лейки в сторону. Тонкие струйки воды несколько секунд опускаются на чужие замшевые ботинки, прежде чем вернуться к лепесткам цветов. Чертов дровосек. Так тихо подкрался сзади, вплотную встал и через плечо неопытного помощника наблюдал. Как хищник, как маньяк, как он умеет, в общем. Вот и получил кешбэком сырые боты. - Они же на грядке, - недовольным голосом подмечает Пак, стараясь вернуть себе невозмутимый вид. Будто это не он от испуга на месте подпрыгнул и с трудом громоздкую лейку обратно вывернул. - Это клумба, - шепчет вновь на ухо мужчина и осторожно забирает жестянку из нежных ручёнок - Грядки вон там. И показывает на те самые зеленые полосы, что белобрысый гость окрестил неизвестной растительностью. Длинные, ровные, они простилаются от беседки и до конца участка, до тех самых построек, что парень не успел рассмотреть вблизи. Вот сейчас, похоже, и рассмотрит. - Это всё грядки? - он даже забыл, что только что обижался на грубость брюнета и его нападение со спины. Поворачивается лицом к мужчине и почти врезается щекой в его грудь, потому что тот решил поставить лейку на землю и наклонился для этого. - А ты думал я помидоры в лесу собираю? Ну как же Мин Юнги, хозяин леса, бог гамаков, вождь грядок и без сарказма то дольше 5 минут? Не проживёт ведь. - Куда тебе столько? - блондину правда интересно. Дровосек собой очень доволен. Глазами улыбается, уголками губ ведёт, чтобы в лицо вопрошающему не заржать. Придумал, наверняка, что-то бесконечно смешное для одного себя, и теперь в голове гоняет, лишь бы в нужный момент выплюнуть. Он выпрямляется, закидывает руку на плечо Чимина, приобнимая, и с гордостью, медленно проговаривает: - Городских, которых на болотах подобрал, подкармливать. "Ну вот. Пожалуйста. Очередная глупость. Как он их генерирует?" - И многих ты уже подобрать успел? - а вот это уже вызов, игра, флирт. Блондин на профиль чужой смотрит, пока дровосек увлечённо грядки разглядывает и всем своим видом иллюзию задумчивости создаёт. Мол, считает. Прикидывает в уме, скольких вот таких вот Чиминов уже из леса вывел. Отвечает уверенно. - Пока только одного, - и хмыкает, оборачиваясь и щуря глаза, сталкиваясь со встречным заинтересованный взглядом - Больно борзого. - Что ты сказал? - кипит мегаполисный и скидывает чужую кисть с плеча. Отходит на пару шагов в сторону и недовольно ставит руки по бокам. - Поливай давай, - игнорирует чужой пыл брюнет и пинает легонько лейку ногой. Блондин тяжело дышит, хочет ещё что-то в ответ бросить, как-то отыграться, вернуться в колею взаимного обмена колкостями, да только вот спокойствие в голосе Юнги остужает. Раз он не поднимает шум, значит и Чимину, наверное, этого делать не стоит. Он громко цокает, все же стараясь оставить последнее слово за собой, поднимает тару с водой и бросает громче: - Поливаю! И правда льёт воду из лейки в землю, только слышит за спиной громкий рёв, после которого эту лейку из рук побоится выпустить и замрет, как хамелеон, пытаясь слиться с пейзажем воедино и стать неведимкой. - Да не пионы блять!

***

Грядки они поливают в итоге вместе. Мин неспешно таскает лейку с водой от бака до растений, Пак осторожно эту воду в землю льёт и задаёт интересующие его вопросы. Не только из любопытства, хотя и поэтому тоже, но и из-за желания послушать. Юнги, не спроси ты его прямо, молчать будет, как партизан, это Чимин уже понял. Вот и выясняет всё, что его волнует, пока брюнет снова рогами не упёрся и не стал вредным деревенщиной, как вчера у крыльца. Отвечает мужчина кратко, порой даже сухо, в подробности не вдается, но городскому и этого хватает. Нравится ему, почему-то, голос этот слушать. Тихий, спокойный, приятный такой. Пока Юн с пустой лейкой по участку идёт за новыми литрами воды, блондин успевает и спину его рассмотреть в сотый раз, и вопросы новые придумать. Выясняет, что пешком ему отсюда точно до города не добраться. Хотя и сам это прекрасно понял ещё вчера вечером посреди леса. Юнги рассказывает, что связь тут обычно отлично ловит. Даже интернет бывает поймать можно, если на баню залезть. Просто несколько дней назад гроза была сильная, молнии, гром, ветер порывистый. Вот и снесло вышку связи неподалёку. А починят ее не скоро. - Да всё равно им на деревенских, - объясняет он, когда у Чимина в голове не сходится, как это компания может без связи людей на месяц оставить. - Они же знают, что вышка сломана. Должны были отправить к вам бригаду для починки. Разве не так? - У вас, городских, то конь устал, то хуй не встал, то кнут сломался, то кучер обосрался. Хрен дождёшься помощи. Когда дровосек возвращается с новым запасом воды, уточнения продолжаются. Так что юноша выясняет, что рядом есть деревня, в деревне есть какой-то умный паренёк, который с городом связаться поможет. Вот только парень этот сам сейчас в городе на неделю. До субботы. - А как люди из деревни в город ездят? Автобусы тут ходят? - А ты как приехал? - Меня друг на машине привёз. - А у деревенских, считай, друзей нет. Никак не ездят. - Ты тоже? - А мне незачем. Вопросов, казалось, больше нет, да только интерес разгорается. Так что, спустя пару политых грядок и настойчивых просьб не увиливать от ответа, озвучивается, что старше он, этот деревенский отшельник, на пять лет, тридцать ему. Раньше в городе жил, тоже в офисе работал, в квартире от скуки высыхал, а потом случилось что-то, об этом он говорить отказался, вот и переехал. Почему сюда - тоже не объяснил. Намекнул лишь, что хотел один побыть, только за свою жизнь отвечать. Чимин также о себе немного рассказывает. Мужчина его, правда, будто и не слышит вовсе. Стоит молча, разглядывает, как картину в галерее, хмыкает каким-то своим мыслям и отвечает невпопад, когда младший уточняет, слушают ли его. А его слушают очень внимательно. Даже внимательнее, чем нужно. Потому Юнги знает теперь, что городской инжир не любит, и работа его бесит, и очень он хотел бы кота завести, но в квартире, что снимает, запрещены животные. И что волосы у него светлые от природы, но никто в это в офисе не верит, просят дать контакты парикмахера, который такое натуральное окрашивание сделал, знает. Видит, как Пак пчёл пугается, лейкой дергает, а потом мельком назад поглядывает, чтобы проверить, не заметил ли это старший. А он заметил. Глаз не сводит. Ждёт, когда жестянку пустую ему протянут, глазками своими блестящими посмотрят и ещё какой-нибудь вопрос зададут. Нравится на Чиминовы вопросы отвечать, потому ответы слушают. Каждое слово проглатывают, почти у рта ловят - и сразу себе в уши. С интересом слушают неподдельным. Давно такого не было. Со всеми грядками справляются за пару часов. Блондин радостно визжит что-то про отмену крепостного права и мчится к беседке, часто оборачиваясь на старшего. Тот молчит, наблюдает, оставаясь на месте в другом конце участка, ждёт. Хочет посмотреть, решится ли городской ослушаться и в гамак зарезервированный снова улечься. Понять хочет, напугал ли или просто припугнул. Пугать не хотел. А Чимину плевать на гамак. Он на стриженой лужайке падает навзничь, руки и ноги по сторонам раскидывает и солнцу улыбается. Устал городской. Глаза закрывает и греется. По ноге кто-то ползёт, а ему плевать. Пчела над ухом жужжит - всё равно. У парня отпуск заслуженный, ему сказали, что он отлично справился и может пойти отдохнуть, вот он и отдыхает. В любом случае ещё неделю здесь торчать. Нужно взять от деревенской жизни всё. Обедают в беседке. Гость притихает, вопросов больше не задаёт и вообще свое внимание только еде уделяет. А Юну это, почему-то, неприятно. Тишина такая скользкая. Молчание это ненастоящее. Он жуёт медленнее обычного, посматривает с каким аппетитом светловолосый рот набивает, вслушивается в то, как он мычит, довольный трапезой, и опять улыбнуться хочет. Нравится. Чай пьют с мятой. Оба без сахара. Тот кончился на прошлой неделе. А после - каждый на свое место для послеобеденной сиесты - дровосек в гамак, городской на травку пушистую. И кажется, обоих такой расклад более, чем устраивает. Вот только прикорнуть после сигаретки Мину не даёт тихий смущенный вопрос о местонахождении комнаты отдыха. И он, честно признать, не сразу понимает, чего от него требует младший. А потом доходит. Юн вальяжно провожает гостя до деревенского туалета и слушает его возмущения из "деревянной коробки" о том, как это негигиенично - испражняться в дырку в земле. Пока никто не видит, улыбается. По-глупому, нелепо. Словно старый анекдот вспомнил в общественном месте, а рассказать некому. Городского из зала заседаний дожидается, обещает, что сам на переговорах не задержится, и, запирая за собой дверь, слышит тихий удаляющийся бубнеж про неуместный, детсадовский, какашечный юмор. И опять, пока никто не видит, лыбу давит, не пытаясь себя контролировать. Смешной офисный червяк этот. Потешный. К вечеру, когда солнце уже прячется за горами из зелёных крон деревьев, Мин зовёт за собой в дом, выдаёт чистую одежду, потрепанное полотенце и ведёт в самый конец своих владений - в баню. Её не топит, лишь немного воду подогревает парой дровинок и городского наедине с глубокими ушатами оставляет. А сам на пень рядом садится и ждёт. Не потому, что интересно ему посмотреть на Чимина после душа, и не потому, что просто рядом хочет побыть. Шутку придумал смешную, вот и ждёт момента её озвучить. Да только больно долго этот мегаполисный намывается уже. Воды там столько нет, сколько он льёт. А у хозяина дома в планах тоже, вообще-то, вечерние купания были, после долгого дня на солнце. - Ты там захлебнулся что ли? - басит Юн, выпрямляясь в спине. В ответ тишина. Даже воды не слышно льющейся. - Я тебя откачивать не буду, - сообщает громче, надеясь, что в этот раз его услышат, пискнут что-нибудь смущенное. В конце концов, что он там мог учудить? Две скамьи, один бак с холодной водой, два ведра, мочалка, ковшик, печь... Печь. Ну не убился же он об чугун затылком? - Эй, городской? Переживает. Не потому, что мальчика нежного боится в город израненным возвращать. И не потому, что больно ему будет, поливальщику этому юному. Потому что снова ответственность чувствует за жизнь чужую. Не свою. Мин поднимается на ноги, медленно шагает к двери, толкает её и входит в предбанник. Тут тишина, только из самой бани звуки какие-то странные издаются, словно кто-то бегает от стены к стене по сырым доскам. - Я захожу, - нетерпеливо предупреждает за секунду до того, как дёрнуть дверь на себя, и подходит вплотную. Мгновение и Мин Юнги получает этой самой дверью в лоб. Громко, с характерным эхом, словно не по голове, а по барабану ударили. Боль вспыхивает мгновенно, острая, жгучая. На миг мир гаснет, звуки пропадают, остаётся только глухой звон в ушах и пульсирующий огонь в месте соприкосновения со скрипящим от влаги орудием насилия. Брюнет даже не кричит - не может, дыхание перехватывает, тело само сгибается пополам, руки впиваются в волосы, будто пытаясь удержать череп от распада. А напротив, прикрывшись деревянным ушатом, стоит голый Пак. С каплями, стекающими с волос на плечи, с глазами, расширившимися до предела, с дрожащими руками, которые еле удерживают длинное подобие ведру перед собой. Потому что прикрыться нечем больше было, сменную одежду, как и полагается, оставил в предбаннике. - Белобрысое ты бесоёбие, что ж ты не отвечал то, что выходишь уже?! Юнги даже не кричит, лишь говорит громче обычного, потому что в голове все ещё каша, а нос и лоб онемели от внезапного столкновения. - Прости... Чимин мнется на месте, не зная, как действовать дальше. То ли на улицу сигануть голышом, от греха подальше, то ли стоять, где стоял, и ждать смертного приговора. - Бог простит, а я запомню, - шипит старший, но поднимает, наконец, голову и теряется. Не знает, как реагировать. Что говорить. Смотрит молча, изучает, пока возможность есть. Тишину между ними разрывает только тяжёлое, сбитое дыхание городского. Пар от его мокрого тела стелется в прохладном воздухе, смешиваясь с запахами сырого дерева, вяленых берёзовых веников и едва уловимой горчинкой еле нагретых камней печи. Он стоит, вжавшись пальчиками в края ушата, шершавые, неотёсанные. Деревянное ведро прикрывает блестящее каплями тело ровно настолько, чтобы сделать ситуацию ещё нелепее: обнажённые плечи, мокрый плоский живот, слегка дрожащие бёдра. Всё открыто. Всё слишком видно. И лицо пылает. Не от банного жара, тут и не было жары несусветной, а теперь и вовсе прохладно, а от стыда, от паники, от осознания того, что сейчас произошло. Щёки горят малиновым, уши пылают, даже шея покрывается розовыми пятнами. Младший не знает, куда девать взгляд, поэтому мечется между дровосеком, держащимся за покрасневший лоб, дверью и собственными босыми ногами, на которых ещё блестят капли воды. - Чем ты там занимался? Юнги снова спокоен. Он не ругается, не обзывается, совсем не злится. Как с ребёнком разговаривает. Ласково. А Паку страшно все равно. Он взгляд на себе чужой чувствует. Пристальный, тяжёлый, скользящий по его мокрой коже, по дрожащим рукам, по красноте, заливающей лицо. И от этого ему становится ещё жарче. Не так, как было пару минут назад у печи, то было обжигающе, но привычно. Как в саунах городских. Этот жар разливается под кожей, крутит живот, заставляет сердце биться где-то в районе горла. Он хочет исчезнуть. Не хочет, чтобы на него так смотрели. Не хочет, чтобы видели все то, что он прикрыть не может. - Мылся. Исподлобья на брюнета выглядывает. Щенком себя провинившимся чувствует. Заранее любое наказание смиренно принимает, лишь бы одеться уже и уйти из бани этой чёртовой. - Всё помыл? - хмыкает Юн, снова пробегаясь взглядом по полуголому телу блондина, а потом отходит в сторону и тянется за его одеждой - Оденься. Не могу на тебя смотреть. "Не может? Противно ему? Неприятно? Почему не может? Я сейчас ведро это поганое брошу на пол и пусть смотрит блять!" - Выйди, - просит Чимин, вместо того, чтобы мысли свои озвучить, и наблюдает, все ещё оставаясь на месте, за закрывающим за собой дверь в предбанник Мином. В спешке напяливает на мокрое тело безразмерную льняную рубашку и шорты, ставит на место ушат проклятый, в тапочки уличные, прорезиненные ногами сырыми ныряет и лишь тогда шумно выдыхает, словно до этого не дышал вовсе. Как теперь признаться то, чем занимался? Пак тихо собирает все вещи в охапку, топчется пару секунд у двери и все же выходит на улицу. Там Юн. Стоит спиной к бане, смотрит куда-то вдаль, руки на груди скрестив, и дышит рвано. Словно километр по пескам зыбучим бежал и только что остановился. - Юнги, я... - Чимин впервые по имени к дровосеку обращается, от чего ещё страшнее становится. - Что "ты"? - скомкано как-то уточняет, будто и сам испугался, растерялся, смутился. "Он меня убьёт", - пролетает в мыслях городского, но мозг отдает сигнал признаться в содеянном без промедления. - Когда в баню зашёл, вещи все на лавочку положил, мыться начал, а потом чувствую, запах странный... - Давай сразу к сути, - просит старший, все ещё стоя спиной к говорящему. - Я полотенце спалил. Брюнет на месте разворачивается и вопросительно смотрит на юношу, что перед собой на вытянутой руке обугленные остатки хлопковой ткани держит и губы свои пухлые поджимает. Виноватым, видать, себя чувствует. - Чимин.. - вздыхает, качая головой - Иди в дом. И городской идёт. Ботами резиновыми хлюпает по тропинке протоптанной, пожитки свои к груди прижимает, чтобы не уронить случайно, назад оборачивается, взгляды умоляющие кидая, но идёт. - Чудик, - бросает Мин ему вслед, так, чтобы младший не услышал, и заходит в баню. По красоте, ему бы холодненького чего к носу приложить, чтоб боль тянущая прошла, да только нет ничего холодного в предбаннике прогретом, а выйдет мужчина оттуда не скоро. Дела у него появились личные. Задержаться придётся на время.

***

- Ну я и вылил воду, а она как задымит! - смеётся блондин. Рассказывает, как полотенце на печь положил, сидя в позе лотоса. Улыбается, потому что не ругали. Юн вернулся в дом минут через двадцать после их разговора у бани. Довольный, как кот. На кухне помельтешил, пошуршал чем-то, а потом заглянул в спальню и позвал ужинать. Мягко так, будто не он недавно лбом с дверью поцеловался по вине городского. Они вместе прошли в основную комнату, накрыли небольшой столик и уселись на деревянный пол напротив камина ужинать. Брюнет медленно жевал сухие листы водорослей и смотрел на огонь, а Чимин рядом ерзал, то одни закуски в рот тащил, то за другими тянулся. А потом заговорил. О том, почему не отвечал на вопросы, в панике носясь по маленькой протопленной комнатке, боясь сгореть вместе с ней. О том, как на полотенце воду из ковша вылил, а она вся на печь, а печь давай шипеть, воду эту в пар горячий превращать. В общем, напугался, не знал, что делать, то ли полотенце пытаться с печи стянуть, то ли нос от горячего воздуха затыкать, чтобы не обжечься. А потом шаги услышал, имя свое, чужим голосом произнесенное, и понял, что Юнги сейчас в баню то зайдёт и все увидит. И дрова сырые под печью, и остатки ткани чёрные, обугленные, и его, Чимина, голого абсолютно. Вот и схватил ушат, чтобы закрыться, только с размером просчитался. - А вышел то зачем? - улыбается. Деревенский этот улыбку свою десневую впервые показывает, прямо в глаза смотрит, с интересом, с какими-то чувствами тёплыми, добротой что ли или пониманием. А Чимин дар речи теряет, потому что красивый он, дровосек этот, очень, когда вот так легко улыбается, и сидит расслабленно, и говорит непринуждённо. Когда поговорки свои матерные при себе держит, когда близко так находится - руку протяни и ты уже чужой кожи загорелой касаешься. Когда не защищается и не нападает. Красивый. - Чтобы ты полотенце не увидел, - смущается младший, отводя взгляд. На камин смотрит, чтобы мысли свои подчистить. Не думать больше о мужчине, о лице его с щетиной колючей и чертами острыми, о взгляде мягком, пушистом, как одеяло на кровати стёганое, теплом. Не думать. И голос его низкий чтобы тише звучал в пустой комнате. Не так оглушающе, не так чисто и правильно. Не так сладко. Поленья в огне потрескивают, действительно на секунды отвлекают от мыслей неправильных. Некрасивых. Порочных. Глупых. Отвратительных. А потом Пак на себе снова взгляд чужой чувствует и замирает, как заяц под ястребиным взором острым. Вся плоть вдруг деревенеет, только сердце колотится где-то в горле, предательски громко. Он сидит, не дыша, и кажется, будто даже ресницы в миг становятся тяжелыми. Опустить их, значит выдать свой страх, а поднять - встретиться с тем, кто смотрит. Неловко ли это? Нет. Скорее слишком откровенно, открыто чересчур. Блондин себя мартышкой цирковой чувствует. Будто из клетки его выпустили, а свободы не дали. Народ пусть смешит, кричит громко, бананы жует, в обруч прыгает, но только тут, под куполом цветным, перед глазами чужими, запахами незнакомыми. Домой не пустят, пока за корм не отработает. А Чимин в городе за кашу не ебашит, как сказал бы Мин. Он себе цену знает, в обиду себя не даст, за словом в карман не полезет. На место поставит, если границы его личные нарушат. Да только тут, в лесу, в доме чужом, рядом с телом мужским, после бани горячим, чем черт не шутит, давайте кашу свою, сейчас будет представление. - Ну спалил и спалил, - сообщает старший спокойным голосом, не двигаясь. Смотрит. Изучает. Хитрым взглядом по скуле бледной ведёт, на губы чужие натыкается и свои облизывает, на секунду контроль над телом теряя. А потом хмурится, потому что городской испуганно почему-то в ответ смотрит, как зверь дикий в ловушку попавший, дышит тяжело, грудь высоко поднимая, всем телом заднюю даёт, отодвигается и неловко, тихо смеётся, будто чувствует это напряжение в старшем. - Да, бывает. И Юнги не нравится такой ответ. И поведение такое дикое не нравится. Он же не принуждает ни к чему, наслаждается тем, что ему показывают, большего не просит. Вообще молчит. Молча в дом к себе впустил, накормил, напоил, намыл, можно сказать своими руками. В лесу не бросил. Всё сделал, чтобы на него хоть раз с благодарностью посмотрели, чтобы не боялись, не огрызались, не убегали, оборачиваясь, трусливо. Но вместо этого страх в чужих глазах видит, отчуждение, непринятие. И злится. - Бывает член в жопе застревает, вот что бывает, - сругивается брюнет первой фразой, что пришла в голову, и отворачивается. Не будет он больше смотреть так на городского этого. Раз боятся его, значит, видят что-то опасное. Значит, есть в этом смысл какой-то. А младший глаза округляет ошарашено, пялится на дровосека злого и не понимает, чем такое отношение к себе заслужил. Хорошо же все было. Ну смутился немного, с кем не бывает? Растерялся. Это же не оскорбление, не предательство. Просто эмоции. Чимина эмоции, которые он, как может, контролирует, чтобы глупостей не натворить. Ему же выживать здесь ещё неделю. Рядом с деревенским этим быть постоянно. Есть с ним вместе, пить, грядки эти, будь они неладны, поливать. В глаза его дубовые смотреть, себя в них видеть. Что ж ему теперь жить заново учиться, раз с чувствами этими странными не справляется? А что за чувства, Пак и сам не понимает. Идентифицировать их не может, потому и боится. Боится, что правдой окажется то, о чем он мельком думает, на руки чужие поглядывая, голос чужой слушая. Неправильно это все. Нетрадиционно. Так что блондин с места тихо поднимается и на улицу выходит, оборачиваясь пару раз на мужчину, что все свое внимание теперь дарит лишь хвостикам огня в камине. На траве Чимину поспокойнее находиться, чем там, на полу рядом с лесным хозяином. Он странный какой-то, Юнги этот. Вроде говорить не любит, тишины ему подавай да темноты, а днём, под солнцем, добрым становится, разговорчивым. Может влияет на него так свет, лучи яркие? Или полотенце сожжённое все же из себя вывело, как Пак и предполагал? Что-то непонятное происходит. С обоими. Только один, на самом деле, понимает всё. А второй ни принять, ни понять не может, потому что глупый. Городской потому что. Он сидит, наблюдая за поднимающейся из-за горизонта луной, вдыхает прохладный воздух, пытаясь различить в нем знакомые ароматы, но всё здесь чужое. Незнакомое. Вот, например, вроде бы хвоей пахнет. Логично, ведь ели совсем рядом - там, за забором. Однако запах иной, не такой, как в лесу. По-другому на участке ощущается. Словно все ароматы смешиваются с одним чужим - терпким, сложным, по-деревенскому люксовым. И его, Пак уверен, он не потянет. Так что парень головой машет, мысли стряхивая, руки назад заводит, в траву пальцы запуская, в спине выпрямляется и на луну дальше смотрит. Делать то больше ему нечего. А спустя несколько минут слышит свист. Не чайника, на плите раскипяченного, и не свистка, как у тренера, требовательного, а тихий, зовущий свист. Из дома. А потом совсем близко, блондин замечает лишь боковым зрением, потому что взгляд отводить от неба не решается, на траву опускается Мин. - Север, юг или восток? - спрашивает брюнет, доставая из кармана пачку сигарет. "Это он так почву прощупывает? Лёд топит?" Чимин молчит. Не хочет отвечать так сразу. Показаться простым, отходчивым, нежным слишком не желает. Вот и дует губы демонстративно, отворачивается от деревенского лицом в сторону леса и там небо продолжает разглядывать. - Просто выбери, - терпеливо просит тот, зажигалкой чиркая, и вздыхает. "В последний раз на грубость твою глаза закрываю, дровосек." - Восток. - А я на север ставлю, - басит Юн и пачку младшему тянет - Будешь? "Вместо извинений - сигарета? Умно." Городской снова не отвечает. Только подбородком ведёт немного вправо, струйки табачного дыма поймать носом пытаясь, но молчит. А потом слышит громкий хруст веток, шорох непонятный где-то за забором и на дровосека смотрит с вопросом. Мол, уже можно в дом бежать прятаться? Волки это? Медведь? Ты меня защитишь, даже если я всё ещё обижен на тебя? Мин хмыкает довольно. Все мысли чужие считывает, но с места не двигается. Спокойствием своим пытается до разума чужого достучаться. Ничего страшного не происходит. Не нужно бежать. Не нужно прятаться. Ни от шороха, ни от того, кто его создаёт. И от него, от Юнги, прятаться тоже не надо. И сбегать пусть не спешит. Бояться не стоит. А уж обижаться тем более. И да, защитит. Шорох становится громче, слышится громкое дыхание какого-то животного, и Чимин, ноги под себя поджимая, готовится стартануть с места куда-нибудь в конец участка, хоть в бане или туалете запереться от зверя этого несущегося. - Ты выиграл. С востока прибежал, гадёныш, - смеётся Юн и назад оборачивается - Опять бруснику жрал? Чимин не успевает обернуться, лишь слышит громкий лай, а потом и видит того, кто тишину леса разрушил. Пёс через калитку перепрыгивает, как лошадь на скачках, и несётся прямо на хозяина. За пару метров тормозит и в бок уходит, вокруг парней круги начинает радостно наворачивать с языком изо рта вываленным, хвостом машет, как пропеллером. И только сейчас блондин понимает, что пса весь день не видел. Смотрит на его морду темную в грязи измазанную, на длинную шерсть по бокам, репейниками облепленную, и улыбнуться ему хочет. Не виноват же Пёс, что городской на хозяина его обижается. Этот демон черношерстый пропадал в лесу до ночи, лазил там один где-то, игрался, наверняка, сам с собой. Никто его не погладил даже ни разу за это время. А потом Чимин понимает, что это выбор пса был, в лес гулять уйти. Что он, пушистый этот, такой же, как и хозяин его - одиночка. Сам по себе везде и всюду. И оттого хочется и для Мина улыбнуться. - Рад, что угадал? - интересуется тут же дровосек, заметив перемены в настроении младшего. - Нет, просто так улыбаюсь. - Знаешь, - отзывается брюнет, потрепав подбежавшего к нему пса по голове - Просто так только дураки улыбаются. - Значит, я дурачок, - довольно скалится городской, поглядывая на старшего, и, видя лёгкую ухмылку на его лице, добавляет - Ты, кстати, тоже. - Чимин, - чуть тише обычного произносит мужчина, вновь устремляя взгляд в небо - Улыбайся чаще. И слова эти падают в душу, как горячие угольки обжигают, но греют. Простые. Без подковырки, без привычной колючей иронии. Сердце бьётся так, будто пытается вырваться. Туда, где пальцы Юнги медленно перебирают стебли травы, где его профиль чертит чёткий силуэт на фоне темнеющего неба. Красивый. Такой правильный. Притягивающий. Чимин чувствует, как по спине бегут мурашки. "Неправильно", - шепчет ему голос разума. "Ты - мужчина. Он - мужчина. Так нельзя." Но под рёбрами предательское тепло, которое не слушает этот голос. Оно разливается, как вино, от каждого звука, от каждого взгляда, от того, как Юнги сейчас сидит, откинувшись на локти, пока Пёс суетится рядом, и считает звёзды, будто ему действительно важно, чтобы Чимин улыбался. Будто если звезда сейчас с неба упадёт, единственным желанием Мина будет улыбка его городского. Младший хочет засмеяться, сказать что-то резкое, отмахнуться, но вместо этого просто смотрит. Боится пошевелиться, будто любое движение выдаст его эмоции, чувства. А дровосек тем временем поворачивает голову и его глаза в сумерках кажутся совсем чёрными. Он широко улыбается и портит замечательный момент продолжением своей фразы: - И чаща улыбнётся тебе в ответ. "Да иди ты." Но вместо этого, уставший от впечатлений и физического труда за день, Чимин смеётся. Звонко, ярко, чисто. Искренне, почти истерически, потому что действительно смешно. Смешно видеть лицо старшего, когда понимаешь, что вся эта его напыщенная задумчивость, томные взгляды на звезды - лишь игра. Плевать этой деревенщине не чужую улыбку, наверняка. Ему лишь бы язвительность свою вылить на кого-то, харкнуть гениальностью культуры языка в чьи-то уши. И уши мегаполисного блондинчика помладше очень даже подходят для подобного. - Пойдем, не время смотреть на луну, - зовет старший, поднимаясь, и плетётся босыми ногами по уснувшей траве. - Куда? - юноша следует примеру, встаёт и семенит за брюнетом, пытаясь понять, для чего тогда сейчас время, если не для созерцания чистейшего ночного неба, а потом врезается в чужую широкую спину и йокает. - Дружбана твоего мыть, - кивает на пса Юн и, видя вскинутую бровь городского поясняет - Он же к тебе опять спать уйдёт, а в таком виде на кровать я его не пущу. Либо моем его, либо оба в будке ночуете. Выбирай. - Нахуй будку! - Правильный выбор. И они действительно тратят около часа на намыливание и вычесывание длинной темной шерсти. В темноте, конечно, делать это неудобно, так что вскоре Мин уходит в дом за лампой, а, вернувшись, видит, как пёс, навалившись на городского сверху, вылизывает тому щеки. И Мин Юнги вполне осознанно впервые жалеет, что он не собака. В дом раньше всех залетает Пёс, уставший стоять на одном месте. Чистыми лапами запрыгивает на кровать, с неё слетает на ковёр и крутится на месте, ловя хвост, под тихое "Ну дурак" от мимо проходящего по коридору хозяина, а потом замирает на месте, стоит Чимину только сесть на стеганое одеяло. Голову в бок наклоняет и смотрит глазами цвета лепестков мать-и-мачехи с любопытством. Юноша его осторожно гладит по голове, за ухом чешет и по секретику нашептывает что-то. - Бунт планируете? - выглядывает из-за дверного косяка брюнет, услышав странные звуки из спальни. - Твоё поведение обсуждаем, - спокойно отвечает блондин, усаживаясь поудобнее. И дровосек больше ничего не спрашивает. Плечами пожимает, мол, нормальное у него поведение, и в темноте коридора исчезает. А после, когда шептания прекращаются, вполголоса бросает куда-то в потолок своё, как ему кажется, никому ненужное "Доброй ночи". Вот только из соседней комнаты доносится "Сладких снов". И Юнги глаза сонные распахивает, будто никогда раньше таких слов не слышал. Сны будут сладкими. Про баню, ушат и городского.