Там, где начинается лес

Утро следующего дня вновь наступает слишком быстро, однако ночь казалась бесконечной. И сон был долгим, и темнота обволакивающей. А теперь дымчатый, древесный аромат старых бревен, пропитавшихся за годы смолой и печным теплом, бьет в нос, стоит только немного прийти в себя. Сладковатый дух сушеных трав, развешанных вчера под ящичком на кухне, мяты, чабреца, базилика, смешивается со спертым запахом влажности. Новое утро сквозь приоткрытое окно вползает в спальню прохладным воздухом, пахнущим хвоей и мокрой после росы землёй. Городской открывает глаза. Солнце ещё не поднялось над лесом, но комната уже наполняется предрассветным светом. Где-то за стеной тикают часы. Старые, с маятником, их ровный стук кажется громким в утреннем молчании. На улице тихо, лишь о чем-то своем перекликаются птицы. Кровать пружинит под боком, простыни, чуть шершавые от частых стирок, сохраняют тепло тела. Блондин задерживает дыхание. Нет, в доме по-прежнему пусто. Ни привычного скрипа половиц под чужими ногами, ни звона посуды на кухне. 8:17. Часы подтверждают, что сегодня юноша проснулся раньше. Он приподнимается и доски пола отвечают томным, жалобным скрипом под ним. Гость замирает на мгновение, боясь разбудить хозяина, прислушивается, желая заранее узнать, дома ли тот. Но нет, в ответ - только потрескивание остывающей за ночь печи. Тихо, как в пустой церкви. Даже пёс опять исчез куда-то так рано. А ведь спал он снова вместе с городским, в ногах свернулся, и ближе к середине ночи заполз повыше, в живот блондина мордой тыкаясь, желая пригреться под боком. Пак подходит к окну. Стекло прохладное, на внешней стороне с узорами из капель, оставленных ночной влагой, встречает его картинкой пустующего двора. Он поворачивается к двери, внезапно осознавая странное чувство. Хочется увидеть снова. Деревенского этого. В глаза ему посмотреть, руки случайно коснуться. Доброго утра пожелать хочется. И юноша следует своим желаниям, бредёт до двери, пересекая маленькую спальню неуверенными шагами, и толкает её, выходя в коридор. В большой комнате, как и казалось, думалось, предполагалось, никого нет. Камин потух, но от него всё ещё тянет сухим теплом. На диване лежит лишь аккуратно сложенное одеяло, будто его никто и не трогал с вечера. Только пепельница выдаёт былое присутствие Юнги - несколько окурков, аккуратно притушенных, окружают один совсем свежий. Блондин идет на кухню. На столе стоит та же глиняная кружка, из которой он пил вчера. Рядом горшок с остатками каши, прикрытый крышкой. Ничего больше. Ни записок, ни намёков. Только лёгкий аромат еды, возможно, наспех разогретой на темной сковороде. И чужой запах. Гость вдыхает глубже. Кофе? Корица? Нет, это, пожалуй, просто его воображение. Здесь, в стенах комнатки, до полудня невидящей солнечного света, есть лишь печной дым и запах вчерашних оладьев. "Значит, снова один", - думает он, и странное щемящее чувство сжимает грудь. Не обида даже. Другое. Будто Чимин пропустил что-то важное, что могло случиться только в эти утренние минуты. Внутри старого холодильника пахнет холодом, копчёным мясом и острым кимчи. Парень достаёт с одной из полок глиняный горшок со вчерашней похлёбкой и тарелку с остатками хрустящих оладьев, аккуратно прикрытых хлопковой салфеткой. Чугунная сковорода шипит, когда он бросает в неё куски свинины, оставшиеся с ужина. Мясо тут же начинает румяниться, наполняя кухню своим ароматом. А потом слышится топот лап по полу. Пёс врывается в дом, шумно тряся шерстью. Его мокрый нос сразу тянется к сковороде, а молящий взгляд устремляется на стоящего у плиты юношу. В итоге, завтракают они вместе: городской за столом, пёс у его ног, периодически тычась носом в голое колено за добавкой. После перекуса выходят на крыльцо. Не потому что есть планы чем-то заняться, нет. Потому что больше некуда. И делать больше нечего. Не в доме же сидеть, гипнотизируя ковёр. Утро прохладное. Воздух влажный. Чимин садится на ступеньки, пёс тут же пристраивается рядом, тёплым боком прижимаясь к его ноге, и вдруг настораживает уши. Пак оборачивается, оглядывается вокруг, но во дворе только ветер гонит по траве пух одуванчиков. - Куда он пропадает? Лохматый приятель в ответ кладёт морду светловолосому на колени и тяжко вздыхает. Мол, не надо тебе, городской, этого знать. Сиди и радуйся своему блаженному неведению. Над лесом клубится тёмная туча. Будто кто-то разлил на горизонте банку чёрной гуаши и пытался стереть свою оплошность ластиком. Облака рваные, размазанные по небу, плывут быстро, намекая на сильный ветер там, в вышине. Но здесь, на закрытой со всех сторон высокими стволами деревьев поляне, ветра почти нет. Может быть там, сверху, он и гуляет среди макушек величественных елей, дрейфует между ними, тревожит их покой, однако вниз спуститься не желает. Чимин обходит дом, босые ступни вязнут в мягкой траве, оставляя за собой темнеющие следы на росистой зелени. В тени старой яблони покачивается гамак. Он прогибается под весом городского тела, обволакивая, как второе одеяло. Ткань пахнет солнцем и чем-то древесным - можжевельником или смолой, которой Юнги, наверное, пропитывал веревки, чтобы не гнили. "Он точно не скоро вернётся", - думает блондин, укладываясь поудобнее. Закидывает руки за голову, чувствуя, как мышцы расслабляются, и глаза сами собой закрываются. Сон приходит неожиданно. Снится город. Шумный, резкий, наполненный гудками машин и криками людей. Когда-то привычный город. Обычный. Но теперь кажущийся противным, грязным, диким. Абсолютно бесформенным, в сравнении с изгибами леса и его чистой, плавной тишиной. Чимин видит себя в душном офисе, заваленном бумагами, с телефоном, который не умолкает ни на секунду. Слышит нескончаемые разговоры коллег о новых шоу в интернете и старых половых партнерах. Чувствует перманентный запах растворимого кофе из автоматов, вспоминает шелест крафтовых пакетов с выпечкой из пекарни за углом, которую в этом сне, наверняка, посетит в обед. А потом внезапно перемещается в свою квартиру. Стерильно чистую, с холодным паркетом и огромным, но пустым холодильником. Таким же холодным. Видит знакомые бежевые стены, ровные, идеальные, оттого и противные. Мебель свою разглядывает, будто впервые заметил. На кровать ложится и никак не может себя на своем месте ощутить. Словно не дом это его, а лишь временное пристанище. Будто связь потеряна. С городом, с привычной жизнью. С собой. Парень вздрагивает и просыпается. Себя потерять страшно. И, наверное, больно. Он боится вернуться домой и понять, что сон был вещим. В реальности испытать то опустошение, которое нахлынуло на него в сладкой дрёме. Боится признать, что в чужом доме ему нравится жить гораздо больше. Что там, где хранится его тревога о дедлайнах и созвонах; там, где он должен всегда оставаться на связи и быть удобным; там, где кончается его индивидуальность, среди одинаковых рабочих мест и прав, начинается лес. И лес этот пугает. Но ведь это все сон? Чимин обязательно вернется в свой город, начнёт снова ходить на работу, покупать продукты в больших, почти бесконечных, магазинах, звонить друзьям по телефону, отправлять им глупые видео из сети и получать такие же в ответ. Начнёт снова быть собой. А пока над ним только небо, постепенно прячущее свою голубизну в серых облаках и ветви яблони, что шелестят где-то рядом. Вчера парень её, казалось, даже не замечал. Может, так привлекли его внимание гамак и беседка красивая, а может яблони вчера здесь и не было вовсе. Выросла за ночь вместе с непонятными чувствами к дровосеку лесному. Юноша снова закрывает глаза, желая утонуть в последних лучах солнца, что выглядывают на прощание сквозь пелену кучных туч, облизывает подсохшие на ветру губы и к мыслям своим возвращается. Размышляет о том, что вторник сегодня. В офис привезут новые документы для проверки, в больших коробках, неподъемных. Чимин всегда просил коллег из соседнего отдела помочь с доставкой. Мужчины никогда не отказывали, улыбались, шли за ним по пятам до лифта, а потом тащили эти килограммы макулатуры до рабочего стола блондинчика. Стояли там, как валуны каменные, ждали, когда парень подпишет бумаги о получении, затем вместе с ним плелись обратно с новой партией доков, в этот раз уже проверенных, готовых к отправке в главный офис. А теперь что? Отчёт у Пака не готов, самого парня на работе тоже второй день не наблюдают, на связь он не выходит. Кто выполняет его обязанности теперь? И как? А выполняет ли вообще или всё это свалится на хрупкие плечи светловолосого, стоит ему только заявиться туда? Придётся ли ему ночевать за столом, разгребая соглашения и договоры, или его уволили уже и даже не ждут обратно? Повесили штраф какой-нибудь за прогул, потом ещё один, а к концу недели, когда он, наконец, до города доберётся, врагом страны сделают. И останется он без работы в пустой своей квартире сидеть и последние деньги на рис откладывать. Думает о том, что друг его, единственный, самый близкий, с ума, наверное, уже сошёл, пытаясь выведать, куда пропал Чимин. Это ведь он, Техён, отвёз блондина в лес. Он посоветовал отвлечься от городского хаоса на природе. Он высадил в лагере для кемпинга и пообещал забрать, как только ему позвонят. Но ему не позвонили. Что он теперь думает? Ищет ли он Пака, звонит ли, или решил, что лучше будет не мешать? Ждёт звонка и верит в лучшее? Знал бы Ким, где сейчас его друг пытается мысли в голове собрать, с кем живёт, чем занимается, засмеялся бы и обязательно бы сказал, что так судьба распорядилась. Что нужно так было. На пользу только пойдёт. И Чимин, как бы ни тревожился о своём положении и ближайшем будущем, выбирает думать так же, как и его друг. В конце концов, разница между "Я в дерьме и вот-вот захлебнусь" и "Это шанс отдохнуть, завести новые знакомства и получше узнать себя" очевидна. Оптимистом быть сложно, но жизнь это действительно упрощает. Парень тяжело вздыхает, решая отбросить все переживания и просто насладиться моментом, а потом глаза распахивает и из гамака выглядывает, голову поднимая, звук посторонний услышав. Металлический, резкий. Цепи звон. Взглядом в чужую фигуру впивается, следит. Мин стоит у колодца, спина напряжена, мышцы играют под тонкой тканью рубахи, когда он поднимает ведро. Вода переливается через край, падает на землю тёмными пятнами. Мужчина не замечает городского или делает вид, что не заметил. Делом занят. Умывается, руками по лицу ведя, волосы у лба намочив. Брызги сверкают на его скулах, катятся по шее, исчезают под воротником. Он делает это тихо, но без излишней осторожности. Всеми своими движениями показывает, что чужой сон тревожить не собирался, но и по своему участку на цыпочках передвигаться не желает. Младший замирает, не решаясь пошевелиться. Каждую каплю воды от линии челюсти до кадыка взглядом провожает, моргать боится, чтобы не пропустить ничего. Словно фильм смотрит в лучшем качестве, спектакль с первого ряда наблюдает. И пальмой в пустыне себя чувствует, на воду глядя. Жажда в нем просыпается необъяснимая. Пить хочет. Здесь и сейчас. С кожи чужой воду эту слижет, если решится. Но не решится же, сам знает. Потому слюну подступившую сглатывает, пересохшее горло успокаивая, и обратно в гамак прячется, боясь оказаться замеченным с глазами такими горящими. За него обо всех желаниях говорящими. Пёс рядом даже головы не поднимает. Хвостом слабо машет, слыша чужое дыхание, и на месте рядом с городским остаётся. Знает, что хозяин ближе сам подойдёт. Юн оборачивается. Его взгляд скользит по гамаку, по юноше, застрявшему в неловкой полупозе, глаза жмурящему, губы кусающему. - Выспался? Вопрос простой. А понять его сложно. То ли злится дровосек этот, что место его заняли опять, то ли намекает на то, что неприлично отдыхать, пока другие работают, то ли интересуется действительно без лишней желчи. Пак чувствует, как что-то щемит в груди. Хочется улыбнуться, ответить, что хорошо ему тут. Поблагодарить за всё хочет. Тепло в ответ подарить, которым его окружили. Вернуть немного, чтобы потом в два раза больше себе забрать новыми взглядами глаз древесных. Но вместо всего этого кивает довольно, уголки губ приподнимая, и глаз лишь один открывает, будто совсем ему не хочется смотреть на мужчину. А хочется очень сильно. Брюнет опускается на траву рядом с гамаком, как тень, беззвучно и плавно. Стебли мягко прогибаются под его весом, шепчут что-то в серости пасмурного дня. Он ложится на спину, руки под голову кладёт и на небо смотрит. Ждёт. Знает, что городской говорить начнёт совсем скоро. Не выдержит в тишине лежать. Не любит Чимин молчание, понятно уже стало. И младший действительно разговор начинает первым. Спрашивает про дом, как он выглядел при прошлом владельце и что нового здесь сделал Мин. И тот отвечает. Медленно, спокойно, каждое слово обдумывает, прежде чем в воздух выбросить. Потому что понимает, что слушают его внимательно, следят за мыслью. Рассказывает, что в избушке этой раньше жил охотник с женой. Детей у них не было, друзей тоже мало осталось на старости лет. Вот они с деревенскими и договорились людьми, чтобы те дом после смерти хозяев продали, а деньги на благо хозяйства местного потратили. Так и вышло в итоге, когда Юн дом этот нашёл. Заплатил, как он сам озвучивает, слишком маленькую сумму, в тот же день поселился, а потом уже обустраиваться постепенно начал. Сначала генератор привёз, чтобы без электричества не остаться из-за поломок в проводке старой частых. Потом газ провел, воду от водохранилища по трубам пустил. Колодец прочистил. Кухню обновил, прошлая после пожара давнего обгоревшая стояла, пованивала. Потом уже с участком разбираться стал. Баню снаружи не трогал, а вот чтобы внутрь попасть пришлось рабочих нанимать. Ремонт делали, изнутри обшивали, бревна стёсывали. В конце признается, что на улучшение условий здесь денег больше потратил, чем на сам участок, но ни о чем не жалеет. Теперь то тут порядок полный, жить можно без ограничений всяких. Рассказывает, что пса завёл, потому что будка слишком пусто выглядела, а убирать её не хотелось. Только вот Пёс ещё щенком жить в ней отказался. Может, бывшим жителем там пахло неприятно, а может пёс просто на кроватях спать хотел мягких, поближе к хозяину. Лохматый рядом с Мином лежит, свою кличку слышит и уши поднимает, головой вертит, хвостом машет. Знает, что о нем говорят. Понимает. Городской новый вопрос задаёт. Хочет узнать, от чего Юнги сбежал так быстро и столь далеко. Только старший не отвечает. Глаза закрывает, намекая на то, что разговор окончен, и брови хмурит. Думает о чем-то. Вспоминает, наверное, то, что помнить не хотел. А Пак в душу не лезет. Видит, что не место и не время для разговоров личных, чувствует, что тема тяжёлая, пытается углы сгладить. - Душно так сегодня... Дровосек воздух громко в лёгкие набирает, будто пытается понять, о какой духоте речь зашла, и пару минут спустя отвечает. - Дождь будет. - Скоро? Блондину говорить хочется ужасно. И слушать желание огромное. Потому и спрашивает, надеется, что развёрнутый ответ получит, с метеорологическими данными вплоть до секунд. - Вечером начнётся. Мин глаз не открывает, но отчётливо слышит и оттого почти видит, как городские глазенки на него в изумлении таращатся. - Как ты понял это? Старший хмыкает. Нравится ему чужие эмоции считывать, причиной им быть. - По облакам, - отвечает, глаза открывая и свои догадки подтверждая: Чимин на него смотрит; мужчина на небо показывает и объясняет - Видишь какие они? Перистые, длинные, словно кусок ваты растянули. Обрывистые. И слоями идут, друг в друга врезаются, всё небо закрывают. Гроза ебанёт ночью. На небо то показывает, а сам на чужое лицо бледное поглядывает, засматривается. Его бы руками обхватить, по щекам пальцами проехаться и замереть в миллиметре от губ пухлых. Да только объяснять нужно городскому этому про тучи паршивые, которые всё его внимание забрали, и терпеть. Потому что хер знает, как он отреагирует на такие действия со стороны почти незнакомца. А им жить ещё вместе. В доме одном. Деть то Чимина отсюда некуда. Не в лес же обратно отправлять, неженку эту мегаполисную. Кстати о нежности. - Ты грома то не боишься, надеюсь? Обидеть не хочет. На слабость намекнуть тоже не пытается. Просто интересно ему, дровосеку, действительно ли внешность обманчива. Потому что Пак выглядит как человек, которого брошенный на улице котёнок до слёз одним своим видом доведёт. Как человек, который без ласки высыхает, без касаний злым становится. Как синоним тактильности и бесконечной мягкости. Как причина чьих-то взглядов влюблённых, стихов в тетрадях спрятанных и никогда не прочитанных, снов самых сладких, мечт самых заветных. Как прохладный ветерок в знойный день. Как дрожащий на ветру листик ивы, склонившейся над обрывом. Как самый нежный на свете человек выглядит. И такого обижать совсем нет стремления словами своими грубыми, неотёсанными. Пугать не хочется, бросать не можется, отпускать не желается. В город этот блядский, пропади он пропадом. - А что? Младший от неба взгляд отрывает и все мысли из чужой темноволосой головёшки одним взмахом ресниц сдувает куда-то. Моргает быстро, выжидает. Знает, что сейчас ему опять в лицо глупость какую-нибудь скажут деревенскую, но всё равно ждёт. - Если боишься, то я тебе валерьянки на ужине брызну в чай, - отвечает Мин, проводя рукой по волосам так, словно он на фотосессии находится для модного журнала. - Дурак. Городской фыркает, отворачиваясь, но не может скрыть дрожь смеха в голосе. Косится на брюнета, будто оценивая, стоит ли продолжать этот разговор, проверяет, улыбнулся ли он тоже, сдерживает ли желание засмеяться кратко с диалога этого нелепого. - Или снотворного сразу...? Играется дровосек этот. Забавляется. Наслаждается тем, что не боятся его. На юмор, подколы, стёб реагируют правильно почти. Даже отвечают, а не губы дуют. - Иди ты в баню, - Чимин в гамаке ёрзает, вертится, но спиной к старшему не поворачивается: то ли боится контроль над ситуацией потерять, будто чуть что накинется на него деревенский зверем, то ли любопытство контролировать не может совсем. - Я там был, - почти моментально прилетает в ответ с усмешкой в низком голосе. Юн все ещё лежит на траве, как хищник глаза щурит, тучи взглядом провожает, быстро по ветру плывущие. Но на блондина не смотрит. Боязно. Посмотрит и не оторвется же потом, опять разглядывать начнёт, смутит снова, расстроит. Не хочет так. Обещал себе, что не будет больше. - Что видел? - не выдерживает Пак и поворачивается на бок в гамаке, скрипя верёвками. Глаза сужены в подозрительных щелочках, губы сжаты. Сам, кажется, понимает, что ему ответят, но проверяет, видать, решатся ли. Скажут ли прямо. Озвучат ли мысли свои. - Тебя голого. Озвучат. Мин выдаёт это с мёртвой серьёзностью, но в следующую секунду его лицо расплывается в довольной улыбке. Как лис глазами своими дубовыми улыбается, прикрывает их, словно солнце мешает прямо смотреть. Но солнца уже нет, пасмурная погода, ветер поднимается, громче становится. От чего же глаза деревенского в тонкие полоски превратились? Неужто иной свет заметил какой-то? Ослепляющий, греющий, самый яркий и чистый. Что ему светит? А городской молчит долго. Размышляет, как бы мужчину на место поставить, чтобы крышу над головой не потерять. Очень ответить хочется. Необычно. Так, чтобы старший в лице изменился, физиономию свою незаконно довольную спрятал, уверенность на дезориентацию во взгляде сменил. Врасплох застать хочет Юна вот и выдаёт, не подумав, первое, что приходит в голову и кажется бесконечно верным. - Понравилось? Голову рукой подпирает, мягкую ткань гамака сминая, и скалится счастливо. Уж на такой выпад старший точно не ответит ничего. Не сможет. А если и сможет, то сразу ясно станет, что он о городском думает, как к нему на самом деле относится. И Пак, честно говоря, не знает, чего больше ему хочется в этот момент. Но молчание отвечает за Юнги громче слов. Он впервые с начала разговора на блондина смотрит взглядом непонятным, тяжелым, будто размышляет, действительно ли понравилось ему. Взвешивает, вспоминает тело чужое и оценивает сейчас, лёжа перед мегаполисным на траве. А потом медленная улыбка расползается по его лицу. Широкая, самая искренняя. И выражение лица чужое отдается звуком громкого удара где-то в голове Чимина. Потому что понравилось ему, деревенщине этому, то, что он увидел. Он вслух не произносит, по глазам даёт понять все. Снова побеждает в войне из подколов и язвительных комментариев, но в этот раз даже звука не издав. - Фу, молчи! - почти пищит Пак и взгляд отводит. Потом и вовсе отворачивается. Лежит так пару секунд, в гамаке расшатанном покачиваясь, а затем слышит тихий, хриплый смех. Смеются опять над ним. Снова мужлан этот за собой последнее слово оставляет. Что его рассмешило? То, что городской бледный, незагорелый совсем? Или то, что он не качок? Да, телосложение у блондина не самое мужественное, нет банок на руках, плечи не такие широкие, как у дровосека. Но так природа распорядилась. Чтоб парень достойно воспитанный, по сути идеальная партия для любой девушки, сам выглядел со спины, как девчонка. А если он раскачается, в зале годика два поживет, то ничего не изменится. Он просто начнет выглядеть, как очень сильная девчонка. Чимин это понимает, но все равно заранее обижается на брюнета, если тот смеётся над его телом. В конце концов, это некультурно. А если Юнги смеётся над ситуацией в целом? Да, возможно, с его стороны это и выглядело глупо, нелепо, но городской же ему объяснил, что был напуган, встревожен возможным пожаром, переживал сильно. Разве можно глумиться над чужими эмоциями, над неопытностью? Закричать хочется, заорать. За плечи дровосека схватить, растрясти и выведать, что его так рассмешило. Потому что обидно немного, что всерьёз младшего не воспринимают. Что смеются над ним, его словами, поступками. Пусть по-доброму, без желчи и гнобления, но смеются же. Хохочат, черт возьми! Юноша губы дует, хмурится, руки на груди скрещивает и молчит. Дышит тяжело, недовольно. Злится. А Юн непонимающе на чужую спину пялится и затихает. Не понимает реакции. Почему "фу"? Даже если это дружеский флирт, подкол, шутка, почему "фу" то?! Но спрашивать не спешит. Чувствует, что младшего сейчас лучше не трогать, дать ему время нужно. А ещё нужно место ему найти, где спрятаться сможет. Видно по городскому, что не привык он к такому общению, сбежать хочет порой, сам с собой посидеть где-то, да некуда. Везде, куда ни глянь, его найдут и достанут. На чужой территории живёт без возможности, без выбора, без контроля над ситуацией. Юнги такое сам не любит, почти ненавидит беспомощность свою ощущать, вот и видит явно мучения светловолосого. Нужно ему место показать какое-нибудь, где скрыться сможет, если вдруг чувства его задеты окажутся. Ну и такое, чтобы Юн туда заявиться смог с извинениями. Всякое может случиться. И старший за словами не всегда следит на эмоциях, и младший уж больно чувствительный. Вот и сейчас лёд топить нужно срочно. Только как? За что прощения просить брюнет не понимает, трогать городского боится, сказать что-то - опять лишнего ляпнет, а то и хуже сделает. - Раз душно, пойди водой из бака окатись, - предлагает спокойно, поглядывая на спину чужую напряженную. За рубахой своей льняной спрятанную. - Не хочу, - отзывается тихо блондин, не двигаясь - Там мошки всякие плавают. Грубо отвечает, с обидой детской в голосе. Словно его в угол поставили, наказали за что-то. - Тогда из колодца, - продолжает Мин, поднимаясь с места и подходя к гамаку - Но там вода холодная. С лаской какой-то говорит, с теплом внезапным. Будто правда переживает о здоровье чужом. Заботится словно. Городской голову поворачивает, смотрит на старшего и его примеру следует, тоже на ноги вставая. - Я потерплю, - блондин идёт к колодцу, подойдя руки в стороны от тела отводит и голову запрокидывает, уверенно заявляя - Давай. Юн к нему шагает, от пса поднявшегося отмахиваясь, голову наклоняет и с интересом смотрит на лицо чужое недовольное. - Что давай? - в недоумении интересуется - Мне тебя помыть? И скользит в голосе смущение непонятное, сомнение, словно сам дровосек не верит в то, что озвучил. - Слабо? Вырывается изо рта с пухлыми губками и Пак впервые чувствует себя победителем. Вот оно. Нужно самому смущать Юнги, чтобы он краснел, он стыдился, он с ума сходил от возможных мыслей и желаний чужих. Пусть он мучается. Дровосек замирает. Стоит прямо перед младшим, руки по швам опустив, как солдат, и слова вымолвить не может. Не ожидал. Не думал даже, что на его явно язвительный вопрос ответят с подобным вызовом. Ярко, громко, чётко. Без городской суеты с навязанной культурностью и вежливыми просьбами. Прямо. Ещё и в глаза смотрит, лопух этот. Взгляда не отводит, не боится совсем. "Вот он", - проносится в голове - "Настоящий." Мин уже видел Чимина разным - тихим, смущённым, рассерженным, уставшим. Но такого... Такого никогда. Пак стоит перед ним в позе Иисуса распятого, руки жертвенно по сторонам раскинув, грудь выпячивает. Богоподобный. В рубашке этой, черт бы ее побрал, полупрозрачной, на ветру колышущейся. С волосами этими соломенными, даже в тени дня бессолнечного блестящими. С твердостью этой внезапной в голосе, будто не он карапузом недавно в гамаке притворялся, губёшки свои прелестные надув и чуть ли не слезу от досады пуская. Несёт от городского буквально уверенностью, он с каждой секундой все сильнее словами своими гордится, наблюдая за реакцией шокированного оппонента. И в глазах азарт. Чистый, горячий, живой. Будто за привычной мягкостью всё это время скрывалось пламя, и вот оно наконец прорвалось наружу. Ветром лесным понеслось на запад, всё вокруг охватило и до дровосека добралось. Пылкое, жаркое, искреннее пламя. И Юнги обожжён. Мысли путаются. В груди странное тепло. Он хочет сказать что-то резкое, насмешливое, отмахнуться, как всегда. Рот, как рыба, открывает, воздух хватает, и молчит. Не может ответить. Потому что Чимин прекрасен. Не просто красив - нет. Прекрасен. Вот так, с горящими щеками, с дрожью в пальцах, которую он явно старается скрыть. С этой новой, незнакомой решимостью, которая, кажется, даже его самого удивляет. И самое страшное - Юну нравится. Нравится то, что блондин сейчас смотрит на него без страха, без привычной робости. Нравится то, как дерзко голос чужой в тишине леса родного звучит. Нравится, как смотрят на него, кажется, без капли сомнения, глаза горящие, молниями сверкающие, ответа требующие. Да только знает Мин, что ещё больше ему понравится эту уверенность разбить в пух и прах, поэтому ближе подходит, вплотную, почти врезается в жертвенное тело и низким, сам не понимая от чего, голосом требует: - Раздевайся. А Чимин глаза распахивает, руками резко дергает и себя ими закрывает, будто не словами от него одежду снять потребовали, а к действию сразу приступили и вот-вот рубаху сорвут и в сторону отбросят. Теряет всю свою непреклонность за секунды бедняга, плечи обхватывает, шаг назад делает, бежать готовый, и сжимается. Как тогда, в лесу ночью несуществующего медведя в кустах увидев, себя чувствует. Пристальный взгляд на себе ощущает, смелый, непоколебимый, стальной, почти наглый. - Не буду, - шепчет тихо младший, глаза опуская и мысли пытаясь в порядок привести. Потому что от голоса этого басистого с ума сходит. Потому что пахнет от Юна невероятно приятно. Потому что раздеться на секунду захотелось. И стоит этот деревенщина слишком близко. - Ну что ты как малявка себя ведёшь? - закатывает глаза Мин и к цепи тянется, чтобы воды из колодца набрать - Раздевайся, сказал. - Нет. Ведро с глухим плеском падает в воду. - Я всё уже видел там, - успокаивающе заявляет брюнет, поднимая наполненную жестянку со звонко брякающей цепью к ней привязанной - Снимай одежду. Опять этот городской в зверя превращается. Словно в капкан попал, дёргается на месте, почти дрожит, а бежать не может. То ли от страха замер, то ли спасаться смысла уже не видит. Сам же, в конце концов, просил его помыть, водой хотел окатиться, чтобы воздухом спертым перед грозой лёгкие не мучить, но стоит на месте, молодой березкой на ветру покачиваясь, обнимает себя, судорожно глазенками бегает из стороны в сторону, не зная, за что взглядом зацепиться, и молчит. Пак следит за тем, как мужчина ведро на край стенки из булыжника гладкого ставит, цепь увесистую на крючок небольшой вешает, чтобы та центр тяжести сосуду с водой не сбивала, и к нему вновь лицом поворачивается. Смотрит, дыру прожигает. А юноша и сам знает, что слишком быстро заднюю дал. Пару секунд назад орлом стоял, вызовы бросал, кусаться был готов. Теперь что? Под напором чужим плавится, сдаться готов в любой момент. Но пока не сдаётся, держится, только ещё один маленький шажочек назад делает для спокойствия и расслабляется немного. Но старший решает, что не время сейчас для релакса, и вновь ближе встаёт. - Чимин. Опять он ласково разговаривает. Снова тон этот мягкий, добрый, родной. - Поливай так, - требует блондин, все ещё закрываясь от настойчивого деревенского худыми ручёнками. - Хватит баловаться. Губы мегаполисного сами собой складываются в обиженную гримасу. В груди вспыхивает что-то горячее и едкое, заставляющее резко вдохнуть через нос. В конце концов, можно ли назвать его поведение баловством? Он ребёнок что ли? По-детски себя ведёт? "А как ещё то себя с тобой вести?" - проносится в голове блондина и от взгляд исподлобья на Юна поднимает. Тот совсем не выглядит раздраженным родителем, не похож на злую няньку или теряющего терпение учителя. Он скорее сосед с лестничной площадки, который дарит конфеты, ругает, улыбаясь, за мяч, попавший в цветы у подъезда, и обещает не рассказывать маме, что видел тебя с сигаретой. Добрый, лицо хмурое, уставшее, а взгляд все равно теплом отдает. Пониманием каким-то. - Я пион, - выкрикивает Пак, вновь руки в разные стороны раскинув и голову к небу серому задрав. Мин замирает. Бровь медленно ползёт вверх. Во взгляде явный вопрос. - Солнца вроде нет, - спокойно начинает мужчина, локтем облокачиваясь на стенку колодца - А голову тебе напекло. Что ты несёшь? Чимин вот-вот очень громко смеяться начнет. От волнения. Потому что сам не понял, что ляпнул. Не уследил за мыслью, сразу озвучил, поторопился, а теперь взгляд непонимающий на себе ловит и спрятаться хочет. В лес убежать, в город телепортироваться. Ненормально же это - то, как на городского слова чужие влияют. То, как живот крутит, как ноги подкашиваются, словно марафон пробежал. Неправильно это все, потому и боится, пугается своей же реакции, стыдится эмоций своих внезапных, до недавних пор никогда не проявлявшихся. Беснуется. - Представь, что я пион твой из клумбы, - просит юноша тихо, будто не из ведра себя окатить просит, а на месте взять без лишних свидетелей, и, от этого же сравнения в голове своей, краснеет - И полей уже меня. Старший выдавливает из себя звук, похожий на что-то среднее между смешком и стоном, и проводит рукой по лицу, пытаясь, видимо, улыбку скрыть. - Однажды, ты меня доведёшь и я тебя вместо чучела на поле поставлю, - басит Юн, беря в руки жестянку с водой, подходит ближе к блондину и, глядя в глаза, добавляет - Ворон пугать. И почему-то не сдерживает себя совсем, улыбается широко, плечами ведёт, губы облизывает, а потом внезапно руки вверх поднимает и городского с головы до ног водой обливает. Писки чужие слушает и смеётся тихо. Нельзя его чучелом, городского этого. Красивый больно.

***

Ледяная вода хлещет из ведра, обрушиваясь на младшего во второй раз. Он взвизгивает, но не отскакивает - стоит, как вкопанный, пока струи стекают по его намокшей рубахе, прилипающей к телу прозрачными пятнами. А дровосек глаз отвести не может. Капли сверкают на ресницах городского, в его широко распахнутых глазах теперь виден тот самый блеск, ради которого всё и затевалось. Искры возмущения, растерянности, живые, как всполохи молний в предгрозовом небе. - Ну что, пион, не душно? - Юн усмехается, довольный, ведро обнимая. Пак фыркает, отряхивается, но улыбка уже тянет уголки его губ. Маленькая, смущённая. Он хочет ответить, попросить выдать ему сухую одежду, а потом накормить и сводить в лес на прогулку. Хочется светловолосому время вместе провести с деревенским этим, поближе узнать, потому что вновь за наигранной черствовстью увидел что-то, что принять не побоится. Рот открывает, чтобы сказать о своих мыслях, но тут же замирает, слыша непонятный гул вдалеке. Рёв мотора. Резкий, рваный, всю тишину леса нарушающий. Птицы с деревьев в небо подрываются, галдят пугающе, громко, скрываются в низких облаках и городскому тревогу свою передают. Чимин не двигается, глаза округляет, на брюнета взгляд бросив. А тот вдруг резко выпрямляется, с каждой секундой мрачнее туч становится, брови хмурит и ведро пустое сжимает. За забором уже виднеется облако пыли от песчаной дороги, потревоженной колёсами. Пёс бежит к калитке, останавливается у входа и позу принимает такую же, как тогда в лесу, когда городского в кустах нашёл. Готовится территорию свою защищать. Рычит, наверное, но за шумом приближающегося транспортного средства этого не слышно. Зато слышно чьи-то крики неразборчивые и громкое сердцебиение дровосека. Чимин, может, и не понимает, что происходит, но по выражению лица старшего, на месте остающегося все так же близко, видит, что такое происходит редко, и Юн прекрасно понимает ситуацию. Просто не рад, что это что-то произошло сейчас или вообще произошло в принципе. Звук мотора тухнет и блондин, наконец, слышит незнакомый взволнованный голос. Слишком громкий, чтобы его теперь не услышать в тишине потревоженного леса. - Юнги! Юнги-Юнги! Ты тут? Калитка отворяется и на участок залетает молодой парнишка с рыжим волосами. Пёс хвостом машет, ближе подбегает, почти на грудь гостю прыгает, желая поздороваться со своим, видимо, другом близким. А водителя мопеда волнует только Мин. Он мимо лохматого проходит и глазами хозяина дома ищет, зовёт. - Юнги! О, ты здесь! У нас беда! - но вдруг в лице меняется, всё своё волнение на секунды теряя, увидев блондина, и хитро ухмыляется - Здрааасьте, я не помешал? - Что случилось? Брюнет не отвечает на вопрос. Вообще его мимо ушей пропускает. Ведро на землю ставит и к рыжему навстречу идёт, забыв про мокрого насквозь Пака, теперь пытающегося руками тело, просвечивающееся сквозь ткань, прикрыть. - Дядя Чхве палец себе отрубил! Там кровищи уууйма, - рассказывает парень эмоционально, руками размахивая, а потом серьезно добавляет - Мама сказала за тобой ехать. - Понял. Жди. Мужчина резко разворачивается и шагает к дому, не оглядываясь. Городской, забыв про мокрую одежду, бросается следом, босыми ногами шлепая по земле и оставляя влажные следы на потрескавшихся досках крыльца. Догоняет дровосека уже в спальне, застывает в дверном проеме, наблюдая, как старший уверенными движениями выдвигает из-под кровати потертый деревянный ящик и достает оттуда холщовую сумку с потрепанными уголками. В комнате пахнет сушеными травами и старостью. Чимин прижимает мокрые ладони к груди, чувствуя, как под ребрами нарастает тревожный ком. Он не понимает, куда собрался Юнги, возьмет ли его с собой, вернется ли вообще. Хочет спросить, делает неуверенный шаг вперед, но в этот момент Мин срывает с вешалки длинный плащ из грубой ткани цвета выгоревшей земли. Ткань тяжело вздымается в воздухе, когда брюнет накидывает ее на плечи, и заставляет в полумраке комнаты силуэт его выглядеть больше, могущественнее. И мегаполисный замирает, вдруг осознавая, как мало он на самом деле знает об этом человеке, его жизни, его обязанностях. Что вообще происходит, он тоже не понимает, оттого странно себя чувствует, потерянно. Стоит и на чужую спину молча пялится. Рта не раскрывает даже когда деревенский к нему поворачивается и хмуриться перестаёт. В глазах старшего появляется неожиданная нежность, противоречащая всей этой спешке и сумке с неизвестным содержимым. Он руки свои теплые на плечи уже порядком озябшие опускает и в глаза напуганные заглядывает. Губы Юна шевелятся, слова звучат тихо, обволакивающе, будто пытаются успокоить невысказанную тревогу. - Всё в порядке, не бойся. Я скоро вернусь. Одежда сухая в шкафу, выбери себе что-нибудь. Еды не много, но в верхних ящиках есть мелочи всякие. Если сладкое любишь - забирай. Тут, в твоей комнате, в коробках книги и краски, - перечисляет спокойно мужчина, голос понизив - Холсты на чердаке. Всё бери, не стесняйся. Главное, не скучай. Баню сам не топи, в лес без меня не ходи. Понял? И Паку ничего больше не остаётся, кроме как кивать и глаза таращить удивлённо. Потому что за эту минуту дровосек произнес так много нужных и понятных слов, сколько в сумме за два дня не озвучил. И слова эти такие правильные. Успокоил, объяснил что делать, и даже, может блондину и показалось, но позаботился? В лес сказал не ходить. - Вот и умница. На понимание в глазах младшего реагирует Юн, сумку подхватывает и из дома быстрым шагом ретируется. Словно не хочет, чтобы за ним шли. Намекает, чтобы дома остались. Ждать. А Чимин, после фразы "в твоей комнате" последние крупицы разумности потеряв, намеков не замечает и за старшим несётся. Тапки наспех на ноги ещё мокрые натягивает в прихожей, во двор выскакивает и к калитке бежит. Там, на дороге, уже рокочет поджидающий мопед. Старый, с облупившейся краской на бензобаке. От нагретого металла тянет маслянистым теплом, смешанным с запахом бензина, пота и пыльной дороги. Рыжий паренек, развалившись на сиденье, барабанит пальцами по рулю нетерпеливо, хотя уже знает, что ждать придется недолго. Люлька, припаянная к боку, обита потертой кожей - место для пассажира уже готово, словно такие выезды случаются часто. Юнги делает шаг к мопеду, но вдруг оборачивается на звук калитки за спиной. Чимин уверенно шагает к ним навстречу, мокрый, белая челка спадает на щеки, на лице смесь растерянности и упрямства. Он не кричит, не цепляется, просто смотрит. Широко, беззащитно. У мопеда рядом со старшим встает и руки на груди скрещивает. Юнги задерживает взгляд на нем чуть дольше, чем нужно. Губы сами собой разглаживаются, в уголках глаз появляются едва заметные морщинки. Не от смеха, а от чего-то иного. Приятно ему. Мин не говорит "Иди домой". Лишь кивает коротко, твёрдо, мол "Пойми, городской, это важно". А потом разворачивается и ногу поднимает, чтобы в люльку сесть. - Ты ему рулить доверишь? - недовольно спрашивает блондин, игнорируя играющего бровями водителя. Тот гримасу недовольную строит и к брюнету поворачивается. - Юнги, что-то он мне уже разонравился, - бурчит рыжий и бьёт игриво дровосека кулаком в плечо - Ты где его нашёл? - Кукушка принесла, - хмыкает старший, на свое место все же усаживаясь, но на городского поглядывает. Чимину до лампочки шутки эти, он мопед обходит кругом и перед люлькой останавливается, Юна взглядом прожигая. Сам, правда, не понимает отчего злится, но и контролировать себя не старается. - Он отсталый? Звучит от паренька сбоку, и Пак на него грозно зыркает, выпрямляется гордо и пальцем указательным перед лицом водителя водит, внезапно низким голосом отвечая. - Слышь ты, черенок от капусты, тебя кто со взрослыми так учил разговаривать? - бросает блондин и чужую кисть, намекающую пыл усмирить, с руки своей смахивает, все внимание на дровосека переводя - Юнги, грабли убрал. Я не с тобой общаюсь. - Тихо ты. И городской замирает. Потому что в абсолютно ровном по темпу и интонации предложении, таком коротком, больше на приказ похожем, слышит даже не замечание или упрёк, а просьбу. Просьбу сбавить обороты и в глаза посмотреть. Успокоиться, в руки себя взять, на мировую пойти. И Чимину бесконечно сильно хочется, чтобы вот так мягко с ним всегда обращались, чтобы так, восхищенно почти, смотрели. Хочется прислушаться. Поэтому он для вида губы дует, брови густые к переносице сводит, но молчит. Конфликт не развивает и вообще на рыжего деревенщину не смотрит. На своего деревенщину смотрит. Ответы в глазах ищет. Но ему не отвечают. Так же молча в ответ пялятся, сверкают дубовыми своими гляделками, Псу бросают "Охранять", а потом рыжему водителю "Трогай" произносят, взгляд от вымокшего мегаполисного не отводя. И мопед медленно вперёд едет, громкостью своей снова по ушам, к тишине привыкшим, ударяя. Отъезжает немного, а после рыжий, видимо, вспомнив, зачем вообще приезжал, по газам дает, и быстро источник шума по неширокой дороге песчаной за кронами деревьев скрывается, снова клубы пыли поднимая завесой. Пак остаётся стоять на месте. Ждет чего-то. Может, слова "Скоро вернусь" воспринял слишком буквально и думает теперь, что через пару секунд снова рёв мотора услышит, а может в дом заходить боится. Сам себя не понимает, вот и стоит все ещё сырой с головы до пят, пытается мысли в кучу собрать и по местам в голове разложить. Да только не выходит у него. Все же, простояв пару минут посреди дороги, парень медленно бредет обратно в дом, запирая за собой калитку. Пес следует за ним, время от времени тычась мокрым носом в ладонь, словно пытаясь утешить. Блондин подходит к старому шкафу из темного дерева, дверца которого со скрипом отворяется и обрушивает на городского волну запахов – сушеной полыни, нафталина и чего-то неуловимо теплого, домашнего, что сразу ассоциируется с Юнги. Пальцы скользят по вешалкам, выбирая что-то подходящее. В конце концов, парень достает просторную черную футболку из мягкой ткани и потертые штаны, которые явно великоваты. Переодевшись, Чимин не решается выйти обратно во двор. Вместо этого он задерживается в спальне, опускается на корточки перед коробками, про которые говорил Мин, и изучает их содержимое в верной компании Пса. В первой по счету и размеру коробке лежат книги. В этом доме так много книг. Не новые, с потрепанными корешками, некоторые с пометками, написанными аккуратным почерком на полях. Книги разные: большие и совсем маленькие, целые сборники историй и плотные журналы. Во второй коробке поменьше - краски. Тюбики масляных, акварельные плитки в жестяной коробочке, кисти, аккуратно завернутые в ткань. Баночки с разведенным лаком, палитра с засохшими каплями цвета. А холсты на чердаке, это городской запомнил. Но сейчас ему совсем не до художеств, настроение то паршивое. Он на все это буйство цветов и оттенков в квадратной картонке смотрит и ничего не замечает яркого, совсем раскис отчего-то. Но третья коробка заставляет Чимина задержать дыхание. В ней хранится старый проигрыватель, явно винтажный, с потертым корпусом из темного дерева и хромированным рычажком. Рядом с ним аккуратной стопкой стоят пластинки в бумажных конвертах. Явно пожившие, но все ещё привлекательные. Блондин осторожно проводит пальцем по гладкой крышке проигрывателя, будто приводя себя в сознание этим коротким касанием. В доме тихо, только пес тяжело вздыхает у ног. А городской совсем не понимает, почему вдруг так остро чувствует отсутствие Юнги. Они ведь даже не друзья, просто знакомые, по стечению обстоятельств рядом несколько дней находящиеся. Да и был уже Чимин не раз в доме совсем один, просыпался в одиночестве. Но сейчас пустота в комнате кажется слишком громкой, а ожидание возвращения - слишком долгим. Парень берет первую попавшуюся пластинку, изучает этикетку, но не решается включить проигрыватель. Вместо этого садится на край кровати, обхватывает колени руками и смотрит в окно, на забор, за которым прячется дорога, где давно растворилась стена пыли. Пес кладет голову ему на ступни и светловолосый машинально гладит его по ушам, продолжая ждать. Не зная, что еще делать. Не понимая, почему так тянет посмотреть на часы.

***

Время тянулось упругой резиной, минуты длились бесконечно, заставляя городского несколько раз подняться с кровати и, скорее от скуки и нежелания бездействовать, вновь зарыться носом в коробки, будто там волшебным образом возникнут новые предметы, способные отвлечь от странного чувства пустоты. Юноша изучил каждую обложку книги, прочитал все аннотации и даже смог выбрать одно произведение по вкусу. Начал читать. Первые десять страниц дались ему с огромным трудом. Текст плыл перед глазами, простые словосочетания казались чем-то невыносимо неясным, непонятным, скучным. Лишь потом блондин понял, что в сон его тянет от голода. Добрёл до кухни в сопровождении пса, разогрел еду и уселся за столом с пустым взглядом. Казалось бы, что такого? В городе он всегда ел один. Завтракал, обедал, ужинал в одиночестве, в тишине. Иногда, конечно, с коллегами засиживался в баре или дома на фон включал очередной нелепый подкаст, но теперь тишина давила. Словно вину нагоняла, заставляла пожалеть, что вёл себя грубо, не пытался сблизиться, понять, принять, отворачивался только, выступал и огрызался. И вот понял мегаполисный, наконец, что так уютно себя в доме этом чувствовал не из-за мягкого матраса на кровати и не от запаха горячей похлебки, а из-за тепла чужого, человеческого. Из-за дровосека этого. От мыслей, что даже если Мин не находится рядом, то явно где-то поблизости ошивается, спокойно становилось. А теперь тревожно. Еда во время трапезы казалась пресной, хотя на столе стояли те же самые блюда, что и всегда. И книга все же была странной. Да, местами увлекательной, но в большей степени невыносимо блеклой, нецепляющей, пустой. Он перечитывал одни и те же абзацы по несколько раз, но мысли уплывали куда-то далеко, к дороге, к чужому голосу, глазам, рукам. Ближе к вечеру погода за окном испортилась окончательно. Небо, и без того хмурое, налилось свинцовой тяжестью, и даже воздух в доме стал густым. Чимин от безысходности заснул в обнимку с псом на кровати, перед этим остановившись на пятидесятой странице книги, и проснулся лишь когда за окном совсем стемнело. Поднялся на ноги, подошёл к стеклу, что немного пропускало усилившийся ветер в комнату, и уставился в темноту пустым взглядом. О своём думал. И до сих пор думает. Стоять на месте продолжает и размышляет о том, что дождь, как и обещал Мин, скоро начнётся. Зальёт все пионы, наверное, грядки размоет, слякоть разведет, грязь. Зато, после грозы всегда на небе появляется солнце, и греет оно сильнее, и светит ярче. Просто перетерпеть нужно весь этот природный апокалипсис и насладиться атмосферой. Конечно, сидеть в своей квартире на верхнем этаже многоквартирной высотки на подоконнике перед широким окном, завернувшись в плед, было бы замечательно. Чимин иногда проводил так дождливые вечера. Зажигал свечи, включал тихую музыку, усаживался у окна и смотрел на вечно живой, бесконечно бодрый, всегда горящий огнями бессоницы город. Блондин хмыкает, вспоминая, как один раз свалился с этого подоконника на пол, разлил какао, плед испачкал, сам колени отшиб. А все потому, что молния совсем рядом сверкнула, в соседний дом ударила, что на несколько этажей ниже был. И все городской увидел: и секундный блик перед глазами, и тонкую линию, ведущую прямо от темной тучи до громоотвода. Потому и дернулся неудачно на месте, забыл, что кружка на колене балансировала, а когда понял, было уже поздно. Благо, никто из соседей не слышал его падения и матов, потому что в тот же момент, как и полагается, после вспышки раздался раскат грома. Да только все это было в городе, а сейчас Пак в доме деревянном посреди леса с генератором включённым, электричество создающим. Безопасно ли это? Но грома пока не слышно, только небо темнеет с каждой минутой. Светловолосый прекращает поток самобичевания и решает воссоздать похожую атмосферу в доме. В конце концов, музыку он точно сможет включить. Он подходит к коробке с проигрывателем, поднимает её, в сопровождении Пса идёт в большую комнату, садится там на полу и осторожно берёт в руки одну из пластинок, конверт которой пожелтел от времени, но на нем еще можно разглядеть название. "On Fire - Queen". Запись живого исполнения с концерта в двухтысячном году. На побледневшей розовой обложке виднеется фигура Фредди Меркьюри и его группы позади. Картонная плоская коробочка для пластинки когда-то была ярко красного цвета, с эффектом дыма, что выпускают на сцене во время выступлений, но сейчас всем своим видом просит спасти её от бесполезности и поскорее послушать. Пак вынимает винил, аккуратно ставит его на диск. Игла опускается с тихим щелчком, и через мгновение комната наполняется аккордами фортепиано, чистыми, печальными. Чтобы понять, что за композиция включилась первой, юноше приходится серьёзно напрячь глаза и все свои лингвистические способности, потому что на обратной стороне картонной упаковки виднеется трек-лист, да только со временем почти полностью выцвели все буквы. Но под тихое журчание клавишных парень все же считывает название "Save me", идущее первое в списке, и выдыхает. Вслушивается в мягкие звуки оркестра, голоса людей, которые кричали на концерте так громко, что попали в запись. Старается напитаться этой энергией, эмоциями чужими, но все равно свою тоску до конца отпустить не может. Скучает. А вот от чего или по кому, пока не понимает. Только голос Фредди Меркьюри, что наполняет комнату, теплый и разбитый одновременно, звучит в пространстве. Чимин слушает и в такт песне головой легонько покачивает. "Save me, save me, save me... I can't face this life alone..." Гитара вступает мягко, обволакивающе, а городской застывает, прижав колени к груди. Он не понимает всех слов, но чувствует их. Эту смесь надежды и отчаяния, крик души, которая цепляется за последние лучи света. "Save me, save me, oh... I'm naked and I'm far from home" Символично. Чимин тоже далеко от дома и даже сейчас, давно переодевшись в сухие вещи, чувствует себя голым. Как тогда в бане. Беззащитный, слабый, пустой и одинокий. Он закрывает глаза. Вот оно - та самая ноющая боль, которую он не мог назвать, определить, идентифицировать. Голос солиста звучит так, будто поёт прямо для него, про этот дом, про Юнги, уехавшего в дождь, про всю эту ситуацию в целом, из которой, городской знает, полностью ему уже никогда не выбраться. Про чувства непонятные, неконтролируемые. Про страх и в то же время смелость, что на территории чужой в блондине борются, по очереди наружу вырываются и краснеть заставляют. Про смущение и обиду, про непонимание себя и мыслей чужих, намерений деревенских. Пес поднимает голову и глазами умными на блондина смотрит. О своем собачьем, наверное, думает. За окном тьма сгущается, ветер бьёт по ставням, но грома всё ещё нет - только музыка, только этот голос, только мысли свинцовые в голове. Чимин прижимает ладони к ушам, но не чтобы заглушить песню, а чтобы удержать её внутри. Потому что теперь он понимает: он не скучает, потому что заняться ему нечем, нет. Не мается от скуки. Не томится. Он скучает, потому что вдруг остался один, так привыкнув к постоянному присутствию кого-то совсем рядом. Скучает по дровосеку этому дебильному, так быстро близким ставшим. Ближе, чем многие другие. И ведь он даже не старался! Наверняка, не хотел сближаться, не думал, что городской таким простым окажется, открытым. Вёл себя, как обычно, грубил, язвил, а все равно даже таким поведением к себе привязал за два грёбанных дня. Это незаконно. Чимин уверен. "Save me, save me, oh save me..." Юноша не тянется к проигрывателю, чтобы перевернуть или сменить пластинку. Он остается сидеть на полу, пальцами бессознательно сжимая складки одежды, пока последние ноты трека растворяются в тишине. А проигрыватель старый, автоматический, с мягким щелчком иглы перескакивает на следующую дорожку. А потом на ещё одну и ещё. Заполняет музыкой все пространство, врезается мелодией в стены и рикошетит прямо в душу чужую, почти разбитую. Парень готов заплакать, так ему тошно от криков этих ярких в треке, так они по сердцу ударяют. Никогда прежде, честно признать, Чимин подобной музыки не слушал. Пару известных композиций слышал у группы этой и глубоко не интересовался, не лез в болото. А теперь вот сидит и тонет. Проходит около получаса, прежде чем последняя песня на этой стороне винила начинает звучать, и комната, и без того заполненная шумом начавшегося на улице дождя, почти взрывается. Громоподобный хор, оглушительный ритм фортепиано, и снова этот голос - уже не стонущий, а летящий вверх, как молитва, как вызов. "Lord, what you're doing to me?" Блондин на пластинку крутящуюся пялится, как на восьмое чудо света. Это же "Somebody to Love", песня, которую он слышал разве что обрывками в старых фильмах. Но сейчас она звучит так, будто оркестр ангелов и демонов устроил джем-сейшен прямо в голове мегаполисного. В пух и прах разносит весь депрессивный настрой, разрушает атмосферу хтони, тоски, убийственной печали. И Пак готов поклясться, что слышит посторонние звуки в доме, шорохи какие-то. Но ссылается на дождь проливной, на капли, нетерпеливо спускающиеся с покатой крыши, на ветер, гуляющий по узким коридорам и чердаку, на гром... И стоит только младшему на секундочку вновь подумать о том, когда же дровосек уже вернётся домой, как в освещенную комнату из темного коридора выходит Мин. Появляется одновременно с грозным раскатом грома на улице и срывающимся на крик солистом из проигрывателя, тянущим слово "love", как чёртово упражнение для улучшения дикции. Вода стекает с мужчины ручьями, опускается на половицы в проходе, вымачивая и их тоже. С растрепанных волос брюнета, с блестящего от влаги плаща, с сапог, оставляющих грязные следы на полу, капли падают тихими ударами. А лицо, бледное, с тёмными тенями под глазами, будто вырезанное из промокшего дерева, тревожит. Ни эмоций, ни улыбки на нём, только пустота во взгляде, устремлённом куда-то сквозь стены, вселенская усталость. Юн даже не пытается стряхнуть с себя воду. Стоит на пороге, как призрак, возникший из тьмы. "Чем он там занимался?" - красной строкой бежит в мыслях Пака. Юноша сидит на полу перед проигрывателем, в чужой чёрной футболке, которая слишком велика для него, и в мятых брюках, закатанных до щиколоток, пялится молча на деревенского и слово боится сказать. Не решается. А Пёс уже крутится у ног хозяина, громко цокая когтями по голому полу, радостно виляет хвостом, рот разинул, язык вывалил. И кажется, почему-то, Мину, что и в глазах питомца своего верного, и в гляделках городского одна мысль читается: "Вернулся!". Потому и в себя приходить начинает. Оттаивает. Всю тьму лесную сбрасывает с сознания, про гром, грозу, ливень, полный переживаний и дел день забывает и потерянно вокруг оглядывается. Только сейчас музыку слышит, свет от лампы тёплый замечает, диван свой, камин нерастопленный. "Как только городской тут в ледышку ещё не превратился без отопления то? Вот балда." - Весь промок, - наконец выдавливает Чимин с явной досадой в голосе, вновь с ног до головы оглядывая дровосека. Тот медленно моргает, взгляд не смея отвести от личика взволнованного, обеспокоенного. С места не двигается. - Промок, - отзывается эхом низкий голос. - Пошли, - требует блондин, с места поднимаясь, и навстречу Мину шагая. Проигрыватель давно уже замолчал, все песни сыграл на стороне виниловой и терпеливо иголочкой круги на последней борозде навиливает, ожидая помощи. А людям в доме этом плевать теперь на него. Пак брюнета за рукав плаща сырого хватает и в спальню ведёт уверенно, словно он в доме хозяин, он здесь главный. Он решает. И Юнги позволяет. Потому что если в этом мире, в этом доме посреди леса и есть кто-то, кто ещё может дровосеком управлять, за него решения принимать, за руки хватать уверенно - так это светящийся, как фонарь в кромешной тьме, мальчишка, несущий пургу про горячий чай. Младший тормозит у порога в свою комнатку, толкает брюнета вперёд и, дождавшись, когда тот снимет обувь и зайдёт, спешит следом. Руки к чужим плечам тянет, стоя лицом к спине дровосека, в паре сантиметров замерзает, тушуясь, сомневаясь, а потом своим желаниям поддается и плащ стянуть пытается. Не потому, что нужно это сделать, а потому, что хочется. Показать, что он тоже может помочь, оказать поддержку, теплом окружить, из леса забрать. Спасти. Мин руки назад заводит, помогает промокшую вещь с себя снять, но говорить не спешит. То ли чувствует, что ни к чему это сейчас, то ли слов нужных подобрать не может. Вслушивается только в то, как тапочки городского по коридору топают, плащ к двери уносят, чтобы там он всю влагу терял, а не на теле чужом. А зачем старшего в эту комнату привели, он не понимает. В темноте разглядеть пытается хоть что-то, от вспышек молний светом освещенное пространство осматривает, но ничего необычного не находит. Что ему тут собирались показывать? - Садись - требует Пак, появляясь в коридоре с керосиновой лампой в руках. И только сейчас до Юна доходит, что лампу эту он дома оставлял, а она сырая. Значит, на улице висела. Он из уставшего сознания кадры своего возвращения достает и понимает, что для него лампа горела у входа в дом. Чтобы свет видел, когда вернётся, понимал, что ждут его. Городской её повесил, а теперь забрал, потому что все, кому в доме нужно быть, уже здесь. Не свет включил, а светильник уличный припёр в спальню. Чудной. Стоит и смотрит хмуро, будто это он от деревни пешком шагал по болотам в грозу. Он палец отрубленный пришивал, а потом всей деревне, на большую часть состоящей из пожилых людей, по хозяйству помогал. Так смотрит, словно он дрова рубил, траву косил, воду носил, чинил всё, что принесут, а потом шёл и чинил то, что донести не смогли или не успели. Так, будто дровосек виноват в том, что задержался. Хотя.. может и виноват? Долго его не было. Блондин у двери стоит и на старшего недовольно смотрит, просьбу свою выполнить просит, а сам еле держится, чтобы не закричать. Потому что ни своих действий, ни желаний не понимает. Не контролирует. Вот и злится. Ляпнуть боится что-нибудь странное, нелепое. Что-то, что всё испортит, снова по местам расставит. А деревенскому два раза повторять не надо. Подождать после первой просьбы иногда нужно, чтоб дошло, а повторять вот не надо, и так всё понимает. Потому к кровати подходит, одеяло запасное со стула стягивает и на него садится. Чтобы белье постельное не намочить. Городскому же спать тут ещё. - Жди. Бросает Пак, лампу на освободившийся стул ставя и в темноте коридора исчезая вновь. Гремит чем-то на кухне, потом в большой комнате. Возвращается с сухой одеждой и полотенцем в руках, к дровосеку подходит, всю эту кипу тканей на выпрямленных руках протягивает и ждёт. Глазёнки свои мегаполисные щурит, губы поджимает. А Юн вещи забирает, коротко чужих пальцев тёплых касаясь, рубашку с себя стягивать начинает, чтобы переодеться, и хмыкает устало, когда светловолосый резко отворачивается и снова из спальни выходит. Закончил ли мужчина с делами полуголыми, Чимин не спрашивает. И так прекрасно с кухни видит по тени от лампы, что тот снова неподвижно уселся и в стену пялит. Потому городской кружку со стола хватает заранее подготовленную и обратно шагает уверенно, будто бренди несёт, а не чай горячий. В руки дровосеку её запихивает, мнется на месте пару секунд, а потом рядом усаживается. Потому что Юнги замёрз, наверняка, а от тепла чужого тела быстрее согреется. Вплотную садится. Совсем не потому, что ближе быть хочет. - Хозяйничаешь тут уже, - подмечает тихо брюнет, отхлебывая из сосуда кипяток с привкусом мяты. - Можно же..? - почти шёпотом спрашивает младший и на Мина смотрит. - Нужно, - кивает своим мыслям тот и снова пьёт. Наверное, чтобы силу на разговоры не тратить, рот затыкает кружкой керамической. А когда чай кончается, дровосек с кровати встаёт, волосы свои полусухим полотенцем треплет и на кухню уходит. Кружку моет. На место ставит. - Рассказать, что произошло? - басит вернувшимся голосом Юн, заглядывая по пути в спальню, где на кровати все ещё сидит городской. Тот на него смотрит неловко, брови домиком выгибает, губы дует. Боится, видать, сказать, что не интересно ему совсем всё это слушать. Да только мысли подобные из головы старшего голос чужой прогоняет, обещая, что завтра обязательно обо всем расспросит в подробностях и достанет с вопросами дополнительными, но сейчас хочет, чтобы Мин отдыхать ушёл, а лучше тут, в кровати, остался. - С тобой? - уточняет дровосек и уголки губ тянет, видя, как чужие глазки забегали. - Вместо меня. - Фу, так не интересно. И уходит в зал, зная, что младший следом пойдёт. Пак действительно с места нетерпеливо поднимается, шагает за брюнетом в большую комнату, садится напротив него на полу и тут же жалеет, потому то, как выглядит по-настоящему уставший за день дровосек, сердце разбивает. Он сидит на ковре, облокотившись спиной на край дивана, ногу одну в колене согнув, а вторую прямую подальше отбросив, руки на груди скрестил и глаза по-кошачьи медленно то открывает, то закрывает, будто свет от люстры мешает ему. Открытые участки кожи на его теле бледные, безжизненные, покрываются мелкими бугорками, мурашками, выдают озноб. Свитер, который Чимин в шкафу отрыл не сразу, хорошо сидит на явно подтянутом теле, превращает Мина в плюшевую игрушку. Правда, пожившую, после тысячи купаний в лужах отстиранную и наспех высушенную, чтобы с ней снова играть можно было. Но все ещё мягкую, самую, наверняка, для кого-то любимую игрушку. Ту, с которой в кровати под одеялом от лешего прячутся, а на утро в обнимку кашей угощаются и планы на день строят. На медведя пушистого похож. К себе притянуть его хочется, своим сделать, другим не показывать, в руки не давать поиграться. Городской губу кусает, мысли свои остановить спешит, чтобы в реальной жизни старшего к себе на притянуть. Потому что знает, что оправданий действиям своим не найдёт, не скажет, зачем обниматься полез, почему ласковым таким стал, где робкость свою утратил. А слышать ещё раз голос чужой разочарованный, имя блондина произносящий, как у бани вечером, не хочет. Боится. Молчит и боится. Юн глаза медленно вновь открывает, на пару секунд взгляд на младшем задерживает, а потом руку к проигрывателю тянет, пальцем осторожно приподнимает иглу, прерывая заевшую пластинку. А затем в начало иголочку ставит, и комната снова звуками заполняется, в этот раз более тихими, спокойными, будто громкость сама отрегулировалась под настроение слушателей. Старший глаза опять закрывает. Ничего не говорит, словно копит слова для подходящего момента, анализирует ситуацию. А потом вновь открывает, будто только моргать научился и раз за разом пробует, проверяет, опыта набирается. Голову поворачивает и смотрит в окно, где дождь рисует мутные потоки на стекле. Смотрит на то, как в темноте леса отражается хрупкая фигурка младшего, что сидит позади и пол бревенчатый разглядывает. Пластинка доигрывает, игла с щелчком возвращается на место. Юнги вдруг резко выдыхает, проводит рукой по лицу, стирая с него усталость, и тихо произносит: - Ладно, хватит. Иди спать. Но Чимин не двигается. Ему хочется сделать что-то. Как-то помочь, поддержать, сказать что-нибудь приятное, только вот язык немеет, не поворачивается. Но молчать труднее, так что блондин сдаётся под тяжелым взглядом хозяина лесного. - Ты просил не скучать, но я скучал. Мин бровь выгибает и на городского с явным удивлением пялится. - Книгу читал? - Читал, - Пак кивает медленно. - И музыку слушал, - продолжает дровосек, неловко картонную упаковку пластинки на полу пододвинув - Разве это скучно? И мегаполисному требуется слишком много времени, чтобы осознать, что его не поняли. Он взглядом виноватым на Мина смотрит, всем видом своим старается показать, что не о скуке совсем говорил, но старший не видит этого или видеть отказывается. - Я по тебе скучал. И в глаза эти дубовые боится заглянуть. Знает, что там омут такой, что прыгнешь и не вынырнешь уже после слов таких. Захлебнёшься. Чувствует, как тело брюнета напрягается, ощущает, как тот дышать перестаёт, потому и сам младший сильнее сжимается, спрятаться хочет, убежать. И в то же время так тепло внутри ему становится от мыслей, наконец, озвученных, что разум весь день терзали, мучали. Так легко на душе, так просто, так приятно. Чимин чётко слышит, как дровосек воздух в лёгкие набирает и рот открывает, чтобы ответить. Слышит, кажется, мысли его, просящие ещё раз повторить то, что так тихо сказал, в глаза посмотреть, ближе сесть, но светловолосому страшно до ужаса. Он никогда стольких эмоций в один момент не испытывал, никогда с чувствами непонятными не боролся, никогда в лесу с красивым, черт его подрал, мужиком не жил и на руки его, Господи прости, не пялился, как маньяк. Поэтому младший с места подрывается, несчастную упаковку пластинки отпинывая случайно, и из комнаты вылетает, не оборачиваясь. Лишь дверь в спальне за собой закрыв, бросает тихое "Спокойной ночи" и под одеялом прячется. Сегодня Пёс спит с хозяином. С довольным до жути, по уши красным и широко улыбающимся хозяином.