Там, где начинается лес

Утро приходит не с рассветом, а с отступлением тьмы. Серая, водянистая муть разливается за окном, не обещая ни солнца, ни тепла. Ночь сдаётся неохотно, оставляя после себя вязкое, промозглое наследие. Дождь все еще идет. Упрямый, бесконечный, он уже не обрушивается с неистовством грозового ливня, а сеется с неба мелкой, унылой дробью. Не струится, а висит в воздухе холодная, сырая пелена, в которой тонут очертания леса. Капли, тяжелые и ленивые, с размашистым стуком шлепаются о подоконник, будто выбивая последний, уставший ритм вчерашней бури. Воздух в доме густой и неподвижный, словно его тоже вымочили и не отжали как следует. Он пахнет. Пахнет сырым деревом, вобравшим в себя за ночь всю влагу мира. Старые бревна отдают запахом мокрого дуба, терпким и горьковатым. Пахнет остывшей золой из камина и едва уловимым, но стойким ароматом керосина от лампы, что горела всю ночь. Комната Чимина погружена в глухую, безжизненную тишину. Никаких шагов за стеной, ни скрипа половиц. Лишь другие звуки подчеркивают безмолвие: глухое бульканье воды в водосточной трубе, тонкий, почти призрачный свист ветра в щели оконной рамы, и все тот же монотонный, убаюкивающий шум дождя на улице. Стекло окна холодное и мокрое на ощупь. За ним мир расплывается в акварельных разводах. Ели стоят, понуро опустив лапы-ветви, с которых непрерывной чередой скатываются капли. Трава на лужайке примялась, превратившись в сплошной мокрый ковер изумрудного, почти черного оттенка. Воздух плывет, колеблемый редкими порывами ветра, и несет с собой запах прелой листвы, влажной хвои и промокшей до сердцевины земли. В доме пахнет чаем. Не тем, что только что заварили, а тем, что простоял в чашке несколько часов — горьковатым, остывшим намеком на уют, который не состоялся. Сон накатывает и отступает, как глубокие волны. Тягучий, тяжелый, убаюканный мерным гулом дождя по крыше. Чимин тонет в нем глубже обычного. Тело отказывается просыпаться, разум цепляется за расплывчатые обрывки сновидений. Блондин медленно приходит в себя, словно всплывает на поверхность из глубины тёплого тёмного озера. Веки налиты свинцом, в мышцах приятная вялость. Белый шум за окном, в котором так легко раствориться и забыться, призывает вновь уснуть. И в эту секунду между сном и явью, накатывает. Вспышка. Не образ, а ощущение - жгучий стыд, разливающийся по щекам алым предательским жаром. "Я по тебе скучал". Слова звучат в памяти с пугающей чёткостью, и всё тело мгновенно сковывает напряжением. Та призрачная, уютная вялость испаряется, сменяясь ледяной ясностью паники. Городской чувствует, как горит его лицо, прямо здесь и сейчас, будто он только что это произнёс, а не прошептал в полумраке вчерашнего вечера. "Зачем? Зачем я это сказал?" Мысль острая, как лезвие. Чимин отвергает это чувство, эту привязанность, которая кажется ему теперь чужеродным, опасным паразитом, вцепившимся в грудь. Это неправильно. Слабо. Глупо. Он заставляет себя думать о городе, о работе, о чём-то знакомом, но мозг отказывается подчиняться, выдавая лишь образ тёмных глаз и, запомнившийся теперь уже навсегда, низкий голос, который вчера так и не проронил ни слова в ответ. Сознание, ищущее спасения, цепляется за настоящее. За безмолвие. Вновь слишком тихо. Сердце замирает, а потом срывается в бешеную дрожь. Холодная полоса страха сжимает горло. "Он ушёл?" Мысль обжигает. В ней столько паники, что юноша отказывается понимать её причину. Неужели его слова, эта дурацкая, ненужная откровенность, заставили Юнги уйти? Сбежать от него, от этой неловкости? Пак лежит, не двигаясь, вслушиваясь в пустоту, что становится всё громче. Как теперь смотреть ему в глаза? Что говорить? Мин ведь не дурак, он всё понял. Понял то, в чём Чимин сам боится себе признаться. А главное - каким было лицо дровосека в ту секунду, когда младший произнёс эти слова? Блондин ведь выдержал лишь секунду ответного взгляда, прежде чем броситься прочь. Не увидел реакции. Не увидел ничего, кроме собственного страха. А вдруг там было отвращение? Раздражение? Сожаление, что впустил этого странного городского в свой дом? Он боится. Боится этой новой, хрупкой реальности, которую создал своими же словами. Боится того, что дверь в ту комнату, где они сидели вчера, теперь является порогом в другой мир. И парень не знает, хватит ли у него смелости переступить через него снова. Решение созревает мучительно долго, пробиваясь сквозь частокол панических мыслей. Лежать дальше и преть в собственном стыде невыносимо. Нужно действовать. Хотя бы просто узнать расстановку сил. Чимин откидывает одеяло в сторону с крайней осторожностью, будто оно начинено взрывчаткой. Каждый шорох ткани кажется ему оглушительным. Он приподнимается, замирая на краю кровати, и снова слушает. Все то же гнетущее безмолвие. Его босые ноги опускаются на прохладный пол. Движения выверены, как у вора. Он крадется к двери, избегая самых громких, по его мнению, скрипучих досок. Рука, холодная от волнения, обхватывает ручку двери. Он медленно, с невероятным напряжением поворачивает ее и тянет на себя, готовый в любой миг отпрыгнуть в сторону. Щель становится шире. Парень поворачивает голову, выдыхая, и подставляет лицо прохладному воздуху коридора. Пусто. Темно и пусто. Это придает городскому крошечную долю уверенности. Он выскальзывает из комнаты, прижимаясь к стене, и начинает свой тихий марш-бросок. Первая цель - зал. Парень подходит к арочному проему и, не показываясь, осторожно заглядывает одним глазом. Пространство, залитое серым утренним светом, пустует. Диван стоит нетронутый, плед аккуратно сложен. В камине холодная зола. Ни души. Волна облегчения, такая мощная, что на мгновение подкашивает ноги, накатывает на юношу. Он не осознает, как широко и глупо улыбается, прижавшись лбом к прохладной древесине дверного косяка. Самое страшное позади. Его не застали врасплох. У него есть время придумать, как дышать, как говорить, как существовать в одном пространстве после вчерашнего. Он даже позволяет себе выпрямиться и пройти несколько шагов по коридору с почти обычной походкой. И дальнейший план прост: дойти до кухни, возможно, найти что-то съестное, привести в порядок дрожащие руки и мысли. Молодой человек уже почти чувствует вкус прохладной воды, представляя, как она смоет ком в горле. Чувствует запах приправ. Поворачивает в короткий коридор, ведущий на кухню и рука сама тянется к косяку для равновесия. И застывает. Юнги сидит на стуле. Не в кресле у камина, не на диване. Он сидит здесь, на этом простом деревянном стуле, спиной к окну с бегущими струями дождя. И смотрит. Смотрит прямо на дверь, из которой минуту назад, на цыпочках, выкрался Чимин. Хозяин дома сидит так, словно сидел здесь всё время. Словно гипнотизировал эту самую дверь, затаив дыхание, в полной тишине, которую гость принял за пустоту. Удар под дых. Сердце проваливается куда-то в пятки, а потом с бешеной силой колотится в висках. Вся кровь отливает от лица, сменяя утренний жар ледяным ознобом. Пак замирает на пороге, его поза, неуклюжий полуповорот, рука, застывшая в воздухе, выдает его с головой. Пойманный за руку вор. Беглец, свернувший в тупик. "Дровосек здесь. Он всё видел. Видел, как я крадусь. Он знает. Он всё знает." Мысли несутся вихрем, паническим и бессвязным. Нужно что-то сказать. Сделать вид, что так и надо. Издать какой-нибудь звук. Но язык прилип к нёбу, а горло сжалось. И тогда городской видит чужой взгляд. Он ожидал всего - насмешки, усталого раздражения, холодной отстраненности. Всего, кроме этого. Взгляд Юнги не острый, не испепеляющий. Он мягкий. Глубокий, как сам лес после дождя. В этих тёмных глазах нет и тени вчерашней усталости или былого недовольства. В них теперь таится странное, сосредоточенное спокойствие. Как у большого дикого кота, который часами может сидеть в засаде, наблюдая за шевельнувшимся в траве листком, не испытывая ни голода, ни злобы, лишь чистый, безмолвный интерес. Он смотрит на гостя, как на мышку, не чтобы съесть, а чтобы понять, изучить эту смесь страха и облегчения, написанную на чужом лице. В уголках его глаз лежат лучики крошечных морщинок, не от улыбки, а от невероятной, всепоглощающей внимательности. Он молчит. Просто сидит и смотрит. И в этой тишине, под аккомпанемент дождя, городской понимает - это спасение. Потому что во взгляде брюнета нет ни капли отвращения. Есть лишь молчаливый, всепонимающий ответ, от которого сжимается не только горло, но и что-то глубоко внутри, под самыми ребрами. И самое ужасное - Чимину снова, до одури, хочется спрятаться. Скрыться, перетерпеть, отвыкнуть, отвязаться. Отпустить. Не реагировать так очевидно на чужое присутствие. Колени свои трясущиеся схватить хочется, чтобы окончательно себя не раскрыть. Убежать. Но бежать некуда. Он уже замер на месте, как напуганный хорёк, и пялится на деревенского, совсем не скрывая своих эмоций. Секунда, вторая. Молчание натягивается, как струна. И Юнги вдруг начинает улыбаться. Это не мгновенная ухмылка, а медленный, неторопливый рассвет. Сначала свет появляется в глубине его темных глаз, они смягчаются, уголки слегка прищуриваются. В чужих зеркалах души зажигаются крошечные, теплые искорки. Они будто говорят: "Я знаю. Я все видел. Это было смешно и мило". И только потом, будто повинуясь незримому сигналу, губы лесного начинают раздвигаться в той самой, редкой и оттого бесценной, десневой улыбке. Она не озорная, не язвительная. Она безмятежная. Широкая, искренняя, обнажающая ровные зубы и делающая все его резкие, угловатые черты лица до невозможности мягкими. Блондин чувствует, как что-то внутри с треском ломается. Все его баррикады, все страхи и сомнения рассыпаются в прах под этим молчаливым солнечным ударом чужого тепла. Старший не двигается с места, но его поза меняется. Он опирается локтями о колени, склоняясь вперед, и слегка наклоняет голову набок, точь-в-точь как его пес, когда тот пытается понять странную команду. Этот жест такой неожиданно нежный, лишенный привычной грубоватой брони, что у мегаполисного перехватывает дыхание. - Доброе утро, - чужой голос низкий, немного хриплый от молчания звучит совсем рядом - Как спалось? И Чимин трещит по швам. Ему до боли, до истерики хочется улыбнуться в ответ. Залиться счастливым, дурацким смехом и вывалить на этого человека всё, что накопилось за эти долгие утренние минуты. "Я думал, ты ушел, я боялся, я сгорал от стыда, а ты сидишь тут и улыбаешься, как будто так и надо, и, черт возьми, ты не представляешь, как ты мне нравишься, когда вот так..." Он проваливается в этот взгляд, как в омут. И пока разум отключен, глаза с жадностью фотографируют каждую деталь. Мягкая, потертая серая футболка, обтягивающая мощный торс и широкие плечи. Мускулистые предплечья, лежащие на коленях, и крупные, рабочие кисти, расслабленно свисающие между. Блондин вчера заметил, что на одной костяшке есть старый, тонкий шрам. Всё в Мине, эта небрежная, естественная сила, эта утренняя неотшлифованность, дышит таким невыносимым спокойствием и надежностью, что Чимину хочется просто подойти, прижаться к нему и закрыть глаза. Но все, что младший может сделать стоя на пороге, это беззвучно открыть рот, почувствовав, как его собственные губы предательски изгибаются в ответ, еще неуверенно, дрожа, но уже неспособные сопротивляться. - Хорошо, - собравшись с силами отвечает светловолосый и спешит пройти вглубь комнатки, чтобы отвлечь себя делом - А тебе? - А мне доброго утра пожелать? - доносится из-за спины бархатный, пропитанный усмешкой голос. И Чимин знает, не оборачиваясь видит, что сейчас там творится: Юнги откинулся на спинку стула, скрестил на груди эти свои загорелые руки, а в уголке рта у него играет самая хитрая на свете ухмылка. Он наслаждается. Наслаждается каждой секундой этой неловкости, этим комичным спектаклем, который затеял городской. А Пак вообще не наслаждается. Он беснуется. Изнутри. От плиты отходит к столу, хватает граненый стакан, с таким звоном наливает воду, что кажется, стекло вот-вот треснет, и залпом выпивает, давясь и морщась. Жидкость ледяным комком скатывается в желудок, но жар, пылающий под кожей, и не думает отступать. Мегаполисному по-прежнему душно. Жарко. Невыносимо. - Доброе утро, - шепчет в ответ и на подставку для ножей пялится. Мин, судя по звукам, не двигается с места, лишь его палец начинает медленно выстукивать какой-то неслышный ритм по дереву стола. Они молчат какое-то время, может пару секунд, а может пару дней, блондин точно не понимает. Не до математических вычислений ему сейчас. Он разглядывает салфетку хлопковую на крючке, трещину в хлебнице. А потом вновь слышит чужой бархат. - Чимин, подойди ко мне. Слова мужчины не звучат, как приказ, поэтому младший лишь замирает на месте. Замирает и его сердце, потому что то, как звучит голос Юна, когда тот улыбается, описать просто невозможно. Ласково, нежно. Словно с ребёнком общается, напугать боится, осторожно действует. Но парень уже напуган. Не от того, что волнения своего внезапного не понимает, и не потому, что тянет его послушаться и ближе подойти. Знает наперёд, что после слов таких добрых Мин обычно пургу свою смешную несёт, всю атмосферу портит, границы вновь устанавливает. А Чимин эти границы ненавидит всем сердцем, потому что привязался, прикипел, привык, и одновременно обожает, только на них, на границы, и надеется, ведь парень он. И деревенщина этот тоже парень. Не получится из двух палочек чупа-чупс. Чупа-чупс получится из кружочка и палочки. А кружочек - это женщина. Точно не мужлан, живущий в лесу и молящийся на небе колесу. Нельзя так. Неправильно. Не должно быть так. Но именно так и получается, потому что Пак за доли секунды уже прокрутил в голове тысячи ситуаций, в которых ему могли бы сказать "Подойди ко мне" и получить отворот-поворот на три несчастных буквы. А стоило такое вбросить лесному этому, так городской чуть из трусов не выскочил. Нетрадиционно. Глупо. Нельзя так. Запрещено. И даже если Чимин сам ограничения эти напридумывал, сам себе запретил чувствовать, это не мешает ему на минуточку замёрзнуть на месте, а потом потерянным взглядом уставиться на старшего. - Зачем? - Подойди. Я же не кусаюсь. "Сука, чо ты врёшь? Я же по лицу вижу всё. Довольный сидишь, как кот, сметаны нажравшийся. Точно что-то задумал." - Не верю. Блондин опирается руками на столешницу позади себя и голову выше поднимает. В глаза все равно не смотрит, брёвна в стене разглядывает, потолок изучает белёный. Лишь бы в зеркала чужие древесные случайно не заглянуть, не потеряться в них, не забыться. - Подойди и проверь. Мину нравится. Всё, что сейчас происходит, то, как реагирует на его слова городской, то, каким мягким, послушным, крохотным он с утра выглядит, и, конечно, то, что старшему снова удалось пшеничноволосого этого схватить и не отпускать, при себе держать, рядом, поближе, нравится. Очень нравится. Вот он и балуется, играется, вызовы бросает. Снова хочет на чужой азарт посмотреть, настоящего Чимина увидеть, почувствовать, понять, снова уверенность в глазах невыспавшихся разглядеть. Очень хочет. А ещё поближе быть хочет. Даже на минутку, незаметно, без лишних разговоров и действий. Чтобы рука к руке на пару секунд, чтобы не рыпался мегаполисный, зверем диким в сторону не убегал, не боялся, не стеснялся. Чтобы собой был, но, сука, рядом. Очень хочет Мин, вот и просит подойти. Улыбается, всем своим видом показывает, что не обидит, никак не навредит, ничего плохого не сделает. Лишь запахом чужим надышаться желает. На короткое время нужным себя вновь почувствовать жаждет. Необходимым. Незаменимым. Жизненно важным. Смотрит на городского и диву даётся, как он так волосы свои белобрысые натренировал в любой ситуации красиво в стороны разные торчать. На улице небо серое, ни лучика света, а этот пшеничный стоит спиной к окну и нимбом своим над головой кухню освещает так, что морщиться приходится. С ним рядом тепло становится внезапно, жарко необъяснимо, горячо по-настоящему. А Юну такое очень нравится. Он зимой в доме этом с ума сходит от холода, мечтает об обогревателе бесконечном, о солнце личном. И вот, наконец, нашёл. Да только как подступиться к нему не понимает совсем, потому что мегаполисному все здесь чуждо. И вода ему тут грязная, и мошки в рот залетают, да и сам Мин, честно признать, так себе ухажер. Однако не хочет брюнет иначе. Мошек готов часами из бака вылавливать ситечком, воду из озера с источниками ведрами тоскать, сам, прости Господи, одеваться начнёт, как человек, а не труп охотника, побреется везде, ласковым будет, только пусть поймёт городской, что серьёзно все. Что не просто так нянчатся с ним сутками напролёт. Не от души широкой косяки прощают, хозяйничать разрешают, шутят, говорят, слушают, в гамак свой пускают и завтрак из пяти блюд варганят. Но не понимает Пак этого. Он вообще, судя по растерянному выражению лица, ничего не понимает. Стоит пялится молча на стену перед собой и щеку изнутри кусает. Нервничает. - Юнги, - уверенно начинает он, на дровосека взгляд короткий бросая. Старший по-хозяйски на стуле развалился, руку на стол закинул, только вот ноги расставил широко слишком. И видно городскому, как мышцы бёдер чужих напряжены, как шорты, обычно свободно висящие, их обтягивают. "Ты флиртуешь со мной?" Очень хочется прямо так и спросить. Пусть пояснит за улыбку свою глупую. До невозможности красивую. Самую приятную. Скажет пускай, какую игру затеял, чего добивается. План пусть обрисует, намеков накинет, хоть чуть-чуть ясности даст. - Ты заболел? - вместо этого продолжает Чимин и с интересом неподдельным на взгляд чужой непонимающий своим отвечает. Брюнет хмурится, пытаясь понять, как мегаполисный к такому выводу пришёл. Пользуясь случаем моську его бледную разглядывает, губы свои облизывает. Думу думает. - Нет, с чего ты взял? Дровосек по столу пальцем барабанить перестаёт, объяснения слушать готовится. - А зачем просишь подойти к тебе так, будто мы.. - Пак зрительный контакт всё же прерывает и в окно смотрит, продолжая - Близки. На обычно невозмутимом лице Мина, который пару секунд назад давил лыбу, на мгновение проскальзывает недоумение. Его брови чуть сдвигаются, не в хмурости, а в попытке понять. Он же все делает правильно, осторожно, без напора. Не хватает за руку, не прижимает к стене. Просто зовёт. Просит. Даёт выбор. Старший видит, что городской закрывается все сильнее, боится, тревожится, убегает, и это вызывает странную смесь обиды и гнева в душе деревенского мужчины. Он-то уже всё для себя решил. Эти несколько дней, проведенных под одной крышей, для Юнги уже не случайность, а выбор. Ясный и окончательный. Он чувствует себя так, будто осторожно протягивает руку к дикому зверьку, а тот, уже почти доверяя, все еще шарахается от каждого постороннего звука. А терпение, оно ведь тоже не резиновое. Конечно, принуждать к решительным действиям брюнет никого не станет. Он и сам в любовных делах не мастер. Но видит же, чувствует, что есть между ними что-то. Что-то хорошее, прочное, нужное. Но слова мегаполисного режут по живому. Потому что для Мина они уже близки. Каждая перепалка, каждый украденный взгляд, каждая секунда звонкого смеха после шутки - это кирпичики в том самом мосту, который старший уже давно для себя построил. А Чимин всё ещё стоит на берегу и сомневается, существует ли этот мост вообще. И когда Юн, наконец, отвечает, рассматривая чужой профиль, его тихий, почти обезоруживающий голос звучит слишком громко, заглушая шум усилившегося на улице дождя. - А мы не близки? Вопрос заставляет младшего медленно повернуть голову от окна. Его взгляд, еще секунду назад блуждавший в серой пелене дождя, теперь нерешительно скользит по лицу брюнета, выискивая в нем подвох, насмешку, что-то знакомое, за что можно зацепиться, чтобы оттолкнуть. Но находит лишь спокойную, почти серьезную вопрошающую неподвижность. И в этот миг в груди сталкиваются два чувства. Первое - стремительное, пьянящее облегчение. Он не один в этой путанице. Мин тоже это видит, тоже ощущает эту невидимую нить между ними, и он, кажется, даже не боится ее назвать. Он задал вопрос, который городской сам бы никогда не осмелился произнести, вопрос, что висел в воздухе с того самого момента, как он признался в тоске. Но следом накатывает вторая волна - леденящий, животный страх. Потому что смотреть в эту сторону для Чимина - все равно что шагнуть в пропасть. Он никогда не думал, не предполагал, не представлял, что будет дуреть от одного взгляда другого мужчины. Что низкий голос будет отзываться где-то внизу живота горячей дрожью, что вид рабочих рук вызовет не просто любопытство, а навязчивое, пугающее желание прикоснуться. Что энергетика другого человека, спокойная, как лесная чаща, и одновременно напряженная, как натянутый лук, будет для него сильнее любого наркотика. Пак боится этого. Боится силы, с которой его тянет к хозяину леса. И потому ответ блондина медленно превращается в вопрос, в попытку отступить, перевести все в плоскость логики, в которой он пока еще хоть как-то может дышать. Его голос звучит тихо, но в нем слышна тщательно скрываемая дрожь. - Что для тебя значит близость? Слова повисают в воздухе, и Чимин сам пугается их тяжести. Для него это не просто слово. Не про щеку к щеке и не про совместные завтраки. Близость - это позволить кому-то увидеть себя без масок и грима. Доверить другому не просто своё тело, а свою тишину, свои страхи, ту самую хрупкую, дрожащую часть души, которую ты всегда прятал даже от самого себя. Это когда чужое дыхание становится ориентиром в темноте, а случайное прикосновение способно либо обжечь, либо исцелить. Это риск. Страшный, головокружительный риск. Он смотрит на дровосека, ожидая чего-то столь же серьезного, столь же оголенного. Ответа искреннего, настоящее отношение деревенского к Паку показывающее. А Юнги, с невозмутимо-серьезным лицом, лишь в самых глубинах темных глаз с теплящейся крошечной, хитрой искоркой, выдерживает паузу, давая весомости вопроса полностью прочувствоваться, а потом произносит ответ мертвым, невозмутимым тоном. - Два-три метра. Городской замирает с полуоткрытым ртом. Его мозг, настроившийся на высокую философию и откровения, с визгом тормозит, не в силах переварить этот идиотский, совершенно неожиданный ответ. Он пялится на Юна, пытаясь найти на его лице хоть след шутки, но тот сохраняет каменное выражение лица, будто только что озвучил непреложную физическую константу. И эта оглушительная нестыковка между собственным душевным надрывом и этим дурацким, приземленным ответом на секунду вышибает из младшего весь пар. Возмущение, растерянность и дикое, предательское желание рассмеяться борются внутри, и от этого лицо искажается в самой нелепой гримасе. И не понять теперь, обижен Пак или просто удивлён. - Я серьёзно, - просит вновь ответа пшеничный и к окну отворачивается всем телом, не в силах больше на старшего смотреть. А тот на месте неподвижным остается, лишь глазами растерянно чужой силуэт изучает. Дровосек ничего не понимает. Его собственная уверенность, тот самый тёплый, упругий кокон из надежд, что он выстроил за ночь, даёт трещину и начинает осыпаться. Неправильно всё представил. Глупо, по-деревенски прямолинейно. Думал, утро после его возвращения, после этих крадущихся шагов и горячего чая в его руках, после немой заботы, которую он принял как данность, они шагнут куда-то дальше. Поговорят. Выяснят, наконец, все эти недоговоренности, расставят точки над i, определят, кто они друг для друга. Потому что Юнги тоже скучал. Весь вчерашний долгий день, среди чужих проблем и боли, он чувствовал в груди тупую, ноющую пустоту. Мыслями он был здесь, в этом доме, гадая, все ли в порядке с его городским, не грустит ли он в одиночестве, не вздумал ли снова сунуться в чащу, чтобы заблудиться. Но похоже, заблудился только один брюнет. Лишь он напридумывал себе отклика, взаимности, ждал подтверждения своим чувствам. А оно вон оно как. Не хочет ничего его мегаполисный. Отворачивается. - Чимин? Он зовёт пшеничного снова, тише, и видит, как тот вздрагивает, но не оборачивается. Плечи Чимина, как острый, напряжённый треугольник, неподвижны, направлены к окну, к раме покрашенной прошлым летом. Юноша смотрит в лес, такой же тёмный и непроницаемый, как непонятные терзания в его душе. И лесной хозяин вдруг понимает, что все его планы на откровенность - прах. Что рано он начал себя показывать, рано в судьбу поверил, неделю назад умоляя вселенную хоть кого-то в лес этот проклятый прислать, чтобы с ума самому не сойти. Нужен мост в общении этом, но обычный. Простой, прочный и без единой ловушки. Без намёка на чувства. Только тёплые, городскому привычные, товарищеские отношения. - Я тоже скучал. Брюнет говорит это с такой мягкой, лучистой улыбкой, будто произносит что-то священное и давно желанное. Ему до боли приятно чувствовать, как эти слова, простые и честные, наполняют тишину между ними. И он видит, как спина Чимина расслабляется, а потом младший начинает переминаться с ноги на ногу. Иначе не получится. С этим городским, с этим вечно сомневающимся существом, нужна игра. Мин вздыхает, и в его голосе теперь искусно подмешана легкая, наигранная грусть. - Хотел тебе подарок из деревни отдать, но раз ты ко мне подойти боишься... И это срабатывает мгновенно. Как по мановению волшебной палочки. Чимин забывает про окно, про дождь, про свое смущение. Он резко поворачивает голову, и его взгляд, широкий, ясный, полный неподдельного, жадного любопытства, впивается в старшего. В нем нет и тени былой настороженности, только чистое, незамутненное желание получить то, что ему приготовили. Он похож на птенца на краю гнезда, который отчаянно хочет полететь, но смертельно боится высоты. Этот взгляд, этот искренний интерес - лучшее подтверждение всем надеждам мужчины. Его сердце делает в груди тихий, радостный кувырок, и улыбка становится шире, теплее. Поймал городского. На крючок. - Считаю до одного, - произносит требовательно Юн, видя чужое замешательство - Один... Ноги Чимина будто сами по себе отталкиваются от пола. Он не идёт, почти летит. Делает два резких, стремительных шага и буквально приземляется на край стола напротив старшего так, что дерево негромко скрипит под его весом. Изучающий взгляд скользит по телу мужчины, по карманам его штанов, задерживается там, вглядывается в его сцепленные пальцы. - Ну? - выдыхает Пак нетерпеливо. Стыд, осторожность, смущение - все вчерашние страхи пропали. Теперь блондин хочет только получить свой подарок, сюрприз, нужную вещичку, которая навсегда останется напоминанием о днях в этом доме. Дровосек медленно, намеренно растягивая момент, опускает руку в карман. - Держи, - басит он, протягивая младшему свою раскрытую ладонь. Кулон. Не из камня или металла. Из бересты. Она скручена в неправильную, но на удивление изящную спираль, напоминающую то ли крошечное гнездо, то ли завиток дыма, застывший в воздухе. Края её неровные, будто её не резали, а оторвали. Но самое удивительное - это то, что лежит внутри этого берестяного кокона. Мята. Несколько смятых, высушенных листочков, от которых даже сейчас, сквозь бересту, струится слабый, едва уловимый аромат. Не яркий, но свежий, пахнущий утренней росой и лесной прохладой. Этот запах мгновенно переносит Чимина на крыльцо, в беседку, в те моменты, когда он чувствовал себя в безопасности. - Оберег. Чтоб ты не терялся, - тихо говорит Мин, глядя, как мегаполисный зачарованно разглядывает подарок. Светловолосый медленно, почти благоговейно, протягивает руку. Его пальцы, тонкие и бледные, берут кулон, едва касаясь чужой горячей ладони. Береста на ощупь шершавая и в то же время бархатистая, а тоненькая кожаная веревочка, больше похожая на нитку, безвольно свисает вниз. - Спасибо, - выдыхает Пак, сжимая невесомый кулон в ладони. Он кажется тёплым. Или это тепло от руки, что только что его держала? - Что-то ты притих, - констатирует старший, голову вбок наклоняя, чтобы в глаза чужие заглянуть - Всегда с утра молчаливый такой или правда меня боишься? И есть в его голосе сомнение какое-то, невидимый страх правым оказаться. Что обычного общения остерегается городской не просто так. Что прятался в комнате вчера и отворачивался сегодня не от смущения, а от стыда. Пожалел о своих словах. Или о том, как именно и кому их озвучил. - Не боюсь, - признается тот тихо, ногами в воздухе виляя. - А что в глаза не смотришь? Брюнет хочет ладонь на чужую коленку опустить, успокоить эти рваные, нервные движения. Показать, что понять хочет, а не допросить. Но Пак со стола спрыгивает ланью дикой и к плите возвращается, вновь стену гипнотизировать готовится. - Дождь ещё долго идти будет, не знаешь? - быстро проговаривает он. Тему сменить пытается. Отталкивает. - Чимин. - Когда дождь идёт, ты чем тут занимаешься? - гнет свою линию блондин и чайник электрический включает, чтобы отвлечься и дровосека заодно отвлечь - Я не хочу читать или рисовать. Придумай другое развлечение. - Чимин... - звучит вновь за спиной чужой бас и слышится скрип стула. Мин поднялся с места и, вероятнее всего, хочет подойти ближе. "Только не это." - Давай что-нибудь вместе поделаем? - вырывается изо рта пшеничного, когда он на месте резко разворачивается. И лицом к лицу перед брюнетом оказывается, случайно в глазища его древесные заглядывает, поясницей в столешницу позади себя вжимается. И, не вытерпев, глаза свои закрывает. Понял уже, что читаемый он слишком, открытый, простой, а Юнги это только на руку. Он раз в Чиминовы моргалки заглянет и всё поймет. Всё поймет. Дровосек же не двигается, столбом на месте стоит прямо напротив, руки по швам опустив, и щурится. Совсем недолго в позе такой ждёт, а потом ручищи свои огромные по бокам от мегаполисного на край деревянного бортика опускает и к лицу его наклоняется. Так близко, что младший дыхание чужое на своих щеках ощущает. Горячее, до ужаса приятное, до пульсаций по всему телу. Потому что жарко, потому что пахнет от него хвоей и мятой, и потому что руки его на расстоянии от тела мегаполисного слишком маленьком, а лицо, так вообще, на непозволительном. - Чтобы я пиздел поменьше? - предполагает старший, вновь, наверняка, улыбаясь. Пак бесконечно сильно хочет засмеяться, глаза распахивает в удивлении. Потому что даже эту его мольбу в мыслях дровосек услышал и самостоятельно озвучил. Потому что действительно хотелось, чтобы заткнулся мужичара этот хоть на секунду. Чтобы не произносил имя чужое так, будто на вкус пробует, словно зазубрить пытается, до автоматизма довести движения губ своих смыкающихся, звуки произносящих. Чтобы с места не двигался, а лучше вообще в лес свой свалил, как обычно, и лишь к вечеру вернулся. Чтобы не пялился, рядом не стоял. Чтобы в душу не лез, потому что Чимин душу для него, деревенского амбала этого, наружу вывернет и инструкцию в подарок выдаст с точными координатами всех его чувств и волнений. Потому и тему разговора сменить пытался городской, и по кухне метался, как ошпаренный. Смешно это, то, как Мин правду матку рубит, за двоих честно говорить пытается. Признает, что больно распизделся с утра пораньше. Младший губы поджимает, чтобы улыбку сдержать, глазами из стороны в сторону бегает, головой вертит. Воздухом почти давится, дальше горла его не выпуская. Знает, что ещё секунда и в лицо дровосеку рассмеется так громко, что оставшиеся дни до отъезда в город в будке ночевать будет. И младшему почти удаётся порыв этот подавить, смешинку проглотить и вновь серьёзным стать, да только Юн, стоящий слишком близко, хмыкает своим мыслям каким-то и на пару шагов отходит, тихо смеясь. - Добро, - соглашается он, слабо улыбаясь - Готовить умеешь? Улыбается уже не так, как делал это пару минут назад. Может, уголки губ у мужчины и подняты, может, и говорит он голосом радостным, а глаза погрустнели. Гореть перестали, вопросы немые задавать устали. А Чимин доволен. Его из плена рук чужих выпустили, вопросов больше не задают и даже в глаза не заглядывают, ответов в них найти не пытаются. Юноша за тростинку надежды на совместную готовку без лишних слов хватается, радуется маленькой своей победе и отвечает охотно. - Как ты - не умею. Конечно, не умеет. И даже если бы умел, не признался бы. Уж лучше пусть дровосек займётся делом, порежет что-нибудь, поварит, пожарит. Главное, пусть границы чиминовы не нарушает, близко слишком не встаёт и вообще не прикасается. На расстоянии пусть держится с вопросами своими и ручищами огромными. "Такие бы руки, да мне на шею... Блять." Мегаполисный зачарованно за действиями чужими следит. Наблюдает за тем, как хозяин дома, бросив в ответ краткое "Научим", шкафчики кухонные открывает и достает оттуда пакетики со специями, приборы какие-то странные, на стол их ставит. А потом к младшему оборачивается, руки на пояс свой опускает и хмурится. - Что стоишь? Давай, фартук надевай. Юн уже держит в руках тот самый, выцветший до серо-голубого оттенка фартук, и смотрит на младшего с таким видом, будто собирается не кулинарии учить, а доспехи на него надевать перед боем. Мужчина демонстративно встряхивает предмет одежды и делает шаг вперёд, но Пак инстинктивно отступает, натыкаясь спиной на стол. Не хватало ещё, чтобы его как детсадовца наряжали, будто парень сам не в силах одеться. Но дровосека не волнует ни слабая попытка побега, ни недоумение в глазах городского. Он уверенно накидывает юноше фартук на шею и и делает ещё один шаг вперед, желая, видимо, оставаясь лицом к лицу с ним, завязать на спине узел, но блондину такой расклад не нравится. Он пытается перехватить руками завязки, чтобы самостоятельно справиться с не таким уж и сложным заданием, но Мин не даёт этого сделать, специально виляя руками в разные стороны, так что Паку не остаётся другого выбора, кроме как повернуться спиной к деревенскому и скорчить недовольную гримасу, пока тот не видит. В паре сантиметров от дровосека оказаться волнительно. Старший точно знает, что делает, или не знает, но понимает чужие эмоции, забавляется, вот и лезет опять к лицу поближе. Так что Чимин решает, что лучше уж стоять к лесному этому спиной и пусть он сам там свои морские узлы вяжет, хоть увяжется. Да только слишком поздно городской понимает, что ошибку совершил похуже прежних. Замирает, не дыша. Видит свои собственные пальцы, впившиеся в край стола, и чувствует, как по его спине бегут мурашки. Каждое движение за его спиной шелест ткани, лёгкое натяжение тесёмок, отзывается в юноше громким эхом. Повиновение. Чертова игра в подчинение, в которой блондин слишком быстро проиграл, сдался, охотно поддался без лишних просьб и намеков. Сам, можно сказать, подставился. И какие бы странные, пугающие мысли и бесстыдные картинки, рисующие, как со стороны они выглядят, стоя у стола так близко, в его мыслях не возникали в этот момент, Чимину нравится. Он слышит, как Юнги что-то негромко бормочет себе под нос, завязывая узел. Чувствует натяжение ткани в районе живота и опускает голову, чтобы убедиться в том, что скоро все это кончится и они просто продолжат дальше готовить что-нибудь, но в голове предательски громко звучат чужие слова о двух-трех метрах близости и Пак готов поклясться, что между ними сейчас нет и половины от одного из этих метров. Он чувствует не прикосновения, а их возможность. Широкие ладони, которые сейчас возятся с завязками, могли бы лежать на его талии. Грудь, что почти касается его спины, могла бы прижать его к столу. Низкий голос, бормочущий что-то за его спиной, мог бы шептать совсем другие слова прямо в ухо. Жар разливается по всему телу, упругим кольцом сжимаясь где-то внизу. Юноше становится душно в этом фартуке, ткань внезапно ощущается невыносимо грубой. Кажется, что они стоят так слишком долго, будто дровосек намеренно тянет время, наслаждаясь положением. - Я и сам бы мог.. - оправдывается пшеничноволосый, незаметно для старшего прикасаясь ладонью к своей горячей, почти алой щеке. - Ишь какой самостоятельный, - бросает старший, в последний раз потуже затягивая узел за спиной младшего, а потом опускает руку на его правое плечо и, слегка похлопывая, тише добавляет - Просто забей и дай мне за тобой поухаживать. Ты же гость всё-таки, а я хозяин. "Чей? Мой?" Голос брюнета звучит приглушенно, будто сквозь вату или слегка приоткрытую дверь. Чимин не сразу находит в себе силы пошевелиться. Он стоит, прижавшись к столу, и чувствует каждый сантиметр своего тела, контролирует каждый вдох и выдох. И на секунду ловит себя на мысли о том, что ни черта он не самостоятельный, почему что в данный момент, пока старший возвращается к своей коллекции приправ, будто ничего не произошло, городской сам стоять уже не в силах. Он за стол, как за спасательный круг, держится, всем богам на свете молится в надежде понять, идентифицировать свои эмоции и чувства. Потому что ведёт его не по-детски, а ощущает он себя, наоборот, подростком, который впервые целенаправленно в трусы себе заглянул и мир открыл страшный и развратный. Запретный. На землю юношу возвращает негромкий стук одной из дверц кухонного ящичка. Он медленно разворачивается на месте и, придя в себя, тихо интересуется. - Что готовим? Старший на секунду бросает взгляд назад, словно пытаясь убедиться в том, что ему не послышалось, и открывает холодильник. - Что хочешь? - спрашивает он, оглядывая полки с запасами. "Сука, тебя, походу, хочу, тварь ты деревенская, прямо на кухне." - Что-то сладкое. Паку не нравится думать. По ощущениям, вся кровь прилила совсем в другое место и обратно к мозгам возвращаться не планирует. Юноша откровенно пялится на чужую спину, которую так удачно обтягивает футболка, и фартук нервно поправляет. - Чимин, я не волшебник, - хмыкает дровосек в ответ, увлеченно двигая какие-то контейнеры с едой внутри холодильника - Торт из кармана не достану, даже если хорошо попросишь. "Хорошо попросишь...?" - В такую погоду хочется сладкого, - пытается объясниться младший, понимая, как странно прозвучало его желание в доме посреди леса. Действительно, откуда тут возьмётся ванилин или сахарная пудра. Вряд-ли Мин по ночам пончики печёт. На этой кухне ты либо ешь нормальную еду, чтобы набраться сил для работы, либо ты Чимин, которому внезапно требуется тонна чистого сахара. - Запеканку творожную ест Ваше Величество? - басит хозяин леса, закрывая дверцу и ставя на столешницу рядом стеклянную банку с деревенским творогом. Блондин быстро кивает, игнорируя чужой подкол, а потом понимает, и даже радуется тому, что Юнги его не видит, и добавляет тихо: - Ест. - Значит, готовим запеканку - уверенно произносит мужчина, рукой подзывает пшеничного к себе и, когда тот подходит, показывает на блюдо - Творог сюда вывали и вилкой разомни, чтоб мягкий стал. Городскому дважды объяснять не нужно. Он блюдо в руки хватает и за вилкой тянется к подставке с приборами. - Хорошо. Отвечает, немного остыв и сместив фокус внимания с желаний на действия, как вдруг вилка, что показалась мегаполисному самой удобной, внезапно тянет за собой все остальные ложки и палочки из подставки и норовит эту самую подставку уронить. Чимин не успевает среагировать. Он спешит поймать неустойчивый сосуд, дергает второй рукой, бьёт жестяным блюдом в ней по столешнице и, в конце концов, роняет и блюдо, и подставку. Приборы со звоном рассыпаются по столу, а бренчащее на полу блюдо дает сольный концерт, крутясь на месте. Дровосек тяжело вздыхает, видимо, пытаясь на надавать младшему по шапке в первую же минуту совместного кулинарного утра, а потом наклоняется и поднимает посудину. - Хорошо - это когда корову утром продал, - говорит мужчина, опуская блюдо на стол - А вечером она домой по памяти пришла. - У тебя корова есть? - в недоумении спрашивает Пак, держа в руках несколько ложек. - Нет коровы. Мин вновь возвращается к холодильнику, копошится в нем и достает небольшую коробочку с куриными яйцами. Выбирает несколько крупных штук, возвращает остальные на место, а потом обходит городского и встаёт у раковины. Моет каждое из них, осторожно опускает на небольшое полотенце рядом и вообще, кажется, не обращает внимания на Чимина. А Паку дурно совсем от этих перепадов в общении. Он уже привык, что с него глаз не сводят, в открытую разглядывают. А теперь дровосека, похоже, только манка да яйца интересуют. "У меня тоже есть яйца! ... господи, на кой хер я тогда в лесу с тропы свернул?" - А почему? - Пак ближе подходит и над столешницей наклоняется, чтобы старшему в лицо взглянуть. А тот от дел своих кулинарных отвлекается, в глазёнки чужие смотрит и улыбается чему-то. То ли нравится ему, что мегаполисный снова смелым стал и сам ближе подходит, в лицо лезет, вопросы задаёт, то ли... - А я тебя ждал, - шепчет тот, наклоняясь в ответ так низко, что блондину приходится глаза немного скосить, чтобы чужое лицо перед собой четко видеть - Сейчас доить начну. ...То ли шутку очередную придумал. - Фу, отвали, - хмурится младший, обратно из-под шкафчиков выныривает, по струнке смирно встает и принимается творог яростно мять. Они молчат пару секунд. Помощник повара занимается своими прямыми обязанностями, а сам повар тихо смеётся, потрясывая плечами. Каждый занимается своим делом для общего успеха, вот только дровосек успокоиться не смог. Он, руки полотенцем вытирая, ближе подходит и шепчет "Скажи му-у?", и, видя смешное, но от того не менее грозное личико мегаполисного, сдаётся и всё же возвращается к готовке. *** В конце концов, эти двое погрузились в кухонную суету, забыв о вчерашних недоговоренностях и сегодняшних неловкостях. Воздух постепенно наполнился тёплыми, уютными запахами. Чимин, сосредоточенно мявший творог, то и дело бросал украдкой взгляды на дровосека, который с ловкостью, приходящей лишь с годами практики, управлялся с яйцами, манкой и сахаром. Их диалог состоял из коротких, обрывистых фраз, прерывающийся лёгкими подначками со стороны старшего. Он же иногда в шутку ворчал, что городской слишком уж старательно превращает творог в пюре, а тот, краснея, огрызался, что просто следует указаниям. В тишине, глядя на ровным слоем ложившееся в форму тесто, Юн негромко, без всякого пафоса, заговорил о вчерашнем дне. Он рассказал, что местный фельдшер, добрый, но объективно старый и безнадёжно тупой, часто бывает беспомощен. Поэтому деревенские, зная, что у Мина и руки из нужного места растут, и голова на плечах имеется, зовут его по любому поводу. Вчерашний отрубленный палец дяди Чхве был лишь кульминацией долгого дня, в течение которого ему пришлось и корову принимать, и забор чинить, и старушке-соседке лекарства разложить по коробочкам, потому что её трясущиеся руки уже не справлялись. Мужчина говорил об этом просто, как о чём-то само собой разумеющемся, без тени героизма или жалобы. Для него это была просто работа. Жизнь. Но Чимин слушал, не поднимая глаз, и в его груди что-то щемило. Он видел перед собой не угрюмого отшельника, а опору целого маленького мира, человека, несущего на своих плечах груз ответственности за тех, кто слабее. Приятно понимать, что старший хоть и язвит, бубнит что-то постоянно, но все же из добрых помыслов действует, помочь всем пытается. Когда запеканка, наконец, отправилась в духовку, кухню заполнил божественный аромат. Пахло тёплым творогом, ванилью, подрумянившимся маслом и чем-то неуловимо домашним. Тем, что навсегда остаётся в памяти как запах детства и безопасности. Парни же, прибравшись после готовки, сели за стол друг напротив друга и ещё немного обсудили погоду и какие-то абсолютно банальные темы, пока дождь барабанил за окном. Пар от только что извлечённой из духовки запеканки струился в прохладном воздухе кухни, смешиваясь с ароматом свежезаваренного чая. Первый кусок, который Юнги положил на тарелку городскому, был пышным, золотистым и невероятно аппетитным. Они ели молча, изредка переглядываясь, и в этих взглядах уже не было прежней натянутости, а лишь усталое, спокойное понимание и тихая, робкая надежда на то, что, возможно, не всё так сложно, как кажется. После завтрака Мин и его верный хвостик переместились в зал. Пшеничный устроился на диване, зарывшись в груду подушек, и поток его мыслей, долго сдерживаемый, наконец хлынул наружу. Он говорил без умолку, перескакивая с темы на тему. Вспоминал абсурдные офисные совещания, смешные привычки коллег, свои собственные амбиции и разочарования. Слова лились легко и непринуждённо, потому что он наконец-то чувствовал, что его не просто слушают, а слышат. Брюнет сидел на полу, прислонившись спиной к дивану, прямо у ног младшего. Перед ним на расстеленной газете лежал разобранный старый магнитофон. Он притащил его вчера из деревни, пообещав починить. Большие, неуклюжие на первый взгляд пальцы мужчины с удивительной точностью и нежностью копошились среди мелких винтиков и пружинок. Он почти не говорил, лишь изредка кивал или вставлял короткое "Ага", "Понятно", "Ну и дураки". Но его молчание было не пустым. Оно было внимательным, поглощающим, принимающим. Старший, сам того не замечая, лишь изредка украдкой улыбаясь своим мыслям и поглядывая на шебуршащего на месте мегаполисного, стал якорем, о который разбивались тревожные мысли Пака, превращаясь в лёгкие, почти невесомые воспоминания. И даже страхи пшеничного о возможном увольнении по возвращению в город пропали, когда брюнет убедил его в том, что такого энергичного сотрудника никто ни за что не уволит. Он, конечно, прямо так не сказал. Иначе немного. Менее культурно. Что-то с "тебя с таким шилом в жопе.." и "они же не конченные" явно прозвучало. Ближе к вечеру дождь, наконец, стих, и затворники вышли на улицу. Лес встретил их обновлённой, промытой тишиной. Воздух был холодным и свежим, пах мокрой землёй, корой деревьев и сладковатым ароматом прелых листьев. Они сидели на ступеньках, плечом к плечу, не говоря ни слова. Пёс, до этого вообще неизвестно где пропадавший, весь промокший носился по лужайке, распугивая последние капли с веток. Чимин, уставший от этого пушистого мельтешения, подобрал с земли палку и швырнул её в сторону леса. Пёс с радостным лаем помчался вдогонку, а через мгновение вернулся, требуя продолжения. Мин, наблюдая за ними, тихо ухмылялся. Когда сумерки начали сгущаться, они вернулись в дом. Разожгли камин и, пока пшеничный с воплями "Да замри ты хоть на секунду!" пытался вытереть лапы псу, Юн поднялся на чердак и принёс ещё одно одеяло, объясняя это тем, что ночь будет холодной и городской без второго одеяла точно замёрзнет, заболеет и умрёт. "А у меня лопата сломалась, могилку тебе рыть."