Там, где начинается лес

Утро шестого дня пришло с солнцем. Настоящим, золотым, налитым силой, ярким кругом на небе, который, казалось, наверстывал упущенное время за долгие часы ливня пару дней назад. Свет заливал маленькую спальню, ложась тёплыми прямоугольниками на стёганое одеяло и заставляя пылинки танцевать в воздухе. За окном лес, ещё недавно понурый и промокший, теперь стоял, сверкая миллионами капель-бриллиантов на каждом листе и травинке. Воздух, густой и свежий, пах землёй, прогретой хвоей и чем-то сладковатым, возможно, мокрой корой или полевыми цветами, осмелившимися поднять головы после грозы. Чимин лежал на спине, закинув руки за голову, и не спешил вставать. Сквозь приоткрытое окно доносилось щебетание птиц и далёкий, деловитый стук дятла. В доме царила привычная утренняя тишина. И в этой тишине, под аккомпанемент просыпающейся жизни за окном, сознание городского принялось медленно, как киноленту, прокручивать воспоминания двух последних дней. Нельзя сказать, что они были обычными, скучными, простыми. Нет. Конечно, если вспоминать в подробностях самый первый день в этом доме, когда Пак бродил брошенным котенком по пятам за дровосеком и пытался выведать дорогу до города, а потом и вовсе смирился со своей участью и принялся язвить и фукать на старшего, спалил ему полотенце в бане, залил пионы, согнал с честно зарезервированного в гамаке места, тысячу раз покраснел сам и пару раз даже заставил брюнета улыбнуться, что, вообще-то, победа, то может показаться, что насыщеннее быть уже не может. Но мегаполисный бы поспорил. Потому что после долгого дня наедине с Юнги в дождливую погоду, пока за окном периодически сверкали молнии, а гром настойчиво угрожал разделить землю на две части своими звуковыми, будто на ринге веками отработанными, ударами, Чимин точно знал, что они теперь близки. С мужичарой этим сельским. Быть может, блондин понял это ещё во время готовки в среду, в моменте осознав, что тянет его к чужому телу неистово и останавливать он себя совсем не хочет. Или всему виной стали глупые фразочки Мина, которые он умудрялся вставлять раз за разом по делу и без, постоянно выжидая момент перед тем, как озвучить их, щуря своих хитрые глазища и поджимая в слабой, явно сдерживаемой улыбке сухие губы. А может, причиной оказались следующие два дня сожительства, потому что старший внезапно перестал пропадать в лесу с утра пораньше, а наоборот крутился под носом, как пропеллер, и не давал Паку и минуты вдохнуть свободно и подумать о городе, своих переживаниях и чувствах. Хотя о последнем мегаполисный думал, сам того не замечая. Ему казалось, что он лишь анализирует чужие действия, поступки и слова, и выглядит при этом абсолютно нормально, но на самом деле, со стороны могло показаться, что парень наелся кислых лимонов и теперь не может остановить слюноотделение во рту, потому и сглатывает громко, стоит деревенскому ближе положенного оказаться, пусть и ненамеренно, и, не дай боже, коснуться невзначай. А уж про уставшие улыбаться щеки и говорить не стоит. Потому что улыбался пшеничный постоянно. Дровосек опять херню сморозил свою смешную? Улыбаемся. С утра пораньше в комнату заглянул и пробубнил что-то про стынущий завтрак? Снова щеки болят. Сам улыбнулся? Плевать уже, что его там смешит, пусть хоть дураком Пака считает неисправимым, главное пусть подольше улыбается вот так широко. Для себя младший понял многое, но так с эмоциями и не разобрался. Понял, что тоже, наверное, хотел бы однажды начать жить вот так в лесу, в тишине и покое, и не думать о деньгах, налогах, тимбилдингах и прочей рабочей лабуде, размышляя лишь о том, как бы повкуснее пожарить мясо на ужин и успеть помыть лапы псу до того, как он залезет на чистый диван. Понял, что судьба его, скорее всего, сюда привела отнюдь не случайно, подбросив в голову гениальную идею свернуть во время прогулки по дорожке в лагере для кемпинга, и что парню просто жизненно необходима была подобная перезагрузка, отдых от города и всей той присущей огромному, шумному Сеулу суеты. Понял, что очень ему хорошо здесь жилось и живётся до сих пор. Уютно тут, тепло и всегда есть с кем поговорить. Кормят вкусно, в жизнь свою по чуть-чуть, но впускают, и даже если ругают, то мягко, без злости или осуждения. В общем относятся к Чимину тут хорошо, а он и рад такому отношению, пока все это бесплатно и в ответ ничего не просят. А ведь не просят ничего действительно. Юн больше не подходил слишком близко, не нарушал личных границ, как тогда на кухне, и даже фразочки двусмысленные не использовал. Может, в голове он их, конечно, и проговаривал, когда городской намеренно провоцировал, наклоняясь к грядкам, но вслух ничего неприемлемого не прозвучало. Да, дистанцию держать дровосек, кажется, всю жизнь не умел, потому что рядом он всё же оказывался часто, но не было в его действиях ничего плохого или неправильного. Паку не приходилось смущаться или мысленно рвать на голове волосы от мыслей нетрадиционных, запретных, глупых, так что он спокойно принимал чужую заботу, будь то желание старшего помочь донести тяжёлый ящик с собранным урожаем, или же неловкие, одобряющие, а иногда и подбадривающие похлопывания по плечу. В общем хорошо все складывалось, без потерь и шумных конфликтов, хоть мегаполисный и думал, что со своим нравом и принципами он точно не уживется по соседству с чужим сложным характером. После ленивого дня с бесплатным мастер-классом по приготовлению запеканки и вечерних домашних посиделок, блондин уже было решил, что до конца недели так и проживет в лесу: в тишине и покое. Однако новый день начался с того, что Юнги, выпив утренний чай и потрепав по голове Пса, позвал гостя за собой на улицу и принялся показывать свои владения в конце участка. Солнце, ещё робкое, но уже тёплое, пригревало спины, а земля под ногами упруго пружинила, отдавая накопленной влагой. Мин двигался неторопливо, без лишних слов, как опытный гид по собственному миру. У уже знакомых мест не задерживались, по узкой ровной тропинке шагали прямиком в сторону бани, а позже свернули и оказались у другого конца забора. Одной из построек, что Чимину так хотелось в одно время изучить, оказался просторный, пропахшим бензином и машинным маслом гараж. Машины в нем, естественно, не было, но младшему не потребовалось много времени для того, чтобы понять, что автомобиль, стоявший обычно там, явно был большим и новым. И дорогим. Потому что зимняя резина на полках лежала чистейшая, в индивидуальных прозрачных чехлах, а борозды для колес на полу и вовсе казались нетронутыми. Значит, не корыто, нуждающееся в постоянном ремонте, тут находилось, а что-то красивое и явно крутое. Какой-нибудь черный внедорожник с огромным вместительным багажником. В стиле дровосека. Внутрь парни вошли через небольшую дверь, а вот ворота гаража, находящиеся с противоположной стороны, выходили за территорию забора, на улицу. От них вилась слабая тропа, по которой, видимо, автомобиль и выезжал с участка при необходимости. Всё было продумано до мелочей. Второй постройкой рядом оказался огромный, до самого потолка забитый аккуратными поленницами дровяной склад. Рядом с ним, под небольшой импровизированной крышей из пары досок прибитых к стене, хранились инструменты. На них Юн не заострял внимания младшего, лишь мельком упомянул, что все они достались ему вместе с домом от прошлых хозяев. Потом делегация из двух участников, одного очень любопытного, а второго вполне этим любопытством довольного, обошла все грядки. Брюнет, присев на корточки, показывал, какие сорта томатов он высадил, рассказывал, как нужно подвязывать огурцы, чтобы они не стелились по земле, и где прячутся первые ягоды клубники. Чимин внимательно слушал, кивал, пытался запомнить хоть что-то, хотя не очень понимал в какой ситуации ему эти знания могли бы пригодиться, и задавал вопросы. Нелепые, конечно, вроде "А для чего нужно подвязывать стебли растений, если они и так прекрасно растут вверх?" или "А зачем разные виды одного овоща сажать, если все равно помидор останется помидором?". Но дровосек терпеливо и достаточно подробно объяснял что к чему и на примерах показывал. В общем, процесс знакомства пшеничного с территорией лесного прошёл гладко. Апофеозом дня стал урок колки дров. Не то чтобы городской очень сильно хотел попробовать себя в чужом хобби, но дровосек на то и дровосек, чтобы бревна рубить, так что спорить было бесполезно. Да и не хочется особо спорить, когда мужчина рядом по собственному желанию открыться решает, басит что-то увлеченно про свою жизнь, рассказывает, показывает, затягивает. Слушай, да вникай. Большего не просят. Мин футболку по началу с себя снял, чтобы удобнее было бревна колоть, а потом на моську чужую посмотрел и обратно оделся. Потому что выглядел мегаполисный так, будто никогда тела человеческого не видел и видеть не хотел. Пшеничный же, насмотревшись на то, как дело в чужих руках спорится, решил было, что легко топором махать, но быстро опомнился, когда при первой же попытке даже не попал по полену. На второй раз промахнулся вновь, а на третий чуть не заехал своему учителю по черепушке, пытаясь устоять на ногах, когда занес орудие труда над головой для "разбега". Юн наблюдал за чужими стараниями, комментировал издалека, а позже, видя, что не справляется ученик, подходил сзади, поправлял хват, направлял движение рук. Говорил что-то про равновесие и меткость, но в тот момент Пака эти вещи уже мало волновали. Потому что, хоть и стоял брюнет не так близко и даже касался еле-еле, всё равно атмосфера казалась интимной и от того пугающей. Когда младший, наконец, с громким победным криком расколол своё первое полено, Мин хмыкнул и потрепал его по волосам. И в этом простом жесте было столько тёплой, почти отеческой гордости, что блондин расплылся в улыбке, забыв обо всём. Солнце в тот день припекало всё сильнее, и вместе с ним таяла последняя стена между этими двумя. Они говорили мало, но это молчание было красноречивее любых слов. Оно было наполнено совместным трудом, общим потом и этим новым, робким доверием. Вечером по очереди приняли душ. Чимин просил обойтись простым поливанием из ведра, но дровосек сказал, что вода нагреться не успела ещё после дождя, так что пришлось подтопить баню. Светловолосый заходил внутрь тёплой постройки под присмотром её непосредственного хозяина, обещавшего сторожить на улице на случай горения очередного полотенца, а когда на сеанс водных процедур собрался сам Юн, его уже никто не ждал на улице. Потому что "Я хочу есть и вообще комаров налетело сколько... я пока тебя дождусь из меня всю кровь высосут и будет вместо Чимина - изюм!". После ужина они оба почему-то уселись на подоконник и замолчали. Каждый думал о своём, великом, важном, потому не казалось то молчание неловким или странным. От дровосека пахло сигаретами. Он выкурил сразу две, пока шёл из бани. Пшеничный этот запах табака не любил никогда, но тем вечером, сам не знает по какой причине, надышаться им не мог. Всё вдыхал и вдыхал без остановки, пальцами теребил подвеску из бересты на шее и пытался отделить горький, осевший в лёгких аромат дыма от аромата чужого тела. Пахло от Мина всегда особенно приятно, с этим мегаполисный поспорить не мог, но в тот момент совсем иначе ощущал вещи вокруг себя. Быть может, запахи так остро чувствовались из-за тишины, нарушаемой лишь треском наколотых днем поленьев в камине и чужим дыханием, а может дело было в самом юноше. Он не понял, но продолжал наслаждаться моментом, разглядывал лес за окном, небо чистое и тёмное, иногда, стоит признать, засматривался на чужой профиль и спешил отвести взгляд, когда оказывался замеченным. А потом брюнет сказал, очень тихо, невнятно, было сложно разобрать, но Паку удалось, что если вдруг, после отъезда, мегаполисный случайно заскучает по лесу и внезапно устанет от города, то он всегда может приехать сюда вновь. Не как гость. И его будут ждать здесь всегда. Пёс будет ждать. Мину то все равно. Он это из вежливости сказал, вообще-то. Но Чимин всё понял и эти слова запомнил. Перед сном они пожелали друг другу спокойной ночи и это, наверное, больше всего понравилось младшему. Потому что с этими простыми словами на душе легче становилось, теплее, приятнее. Казалось, что только после них ночи разрешено было наступить. Только после них юноша мог со спокойной душой укрыться двумя одеялами с головой и заново прожить прошедший день в мыслях. И только после этих слов Пёс скулил из коридора, не понимая, к кому из спящих ему залезть на кровать этой ночью, а потом, слыша деревенское "Давно в будке не спал?", цокал когтями по доскам и укладывался в ногах нового любимого хозяина. Потому что добрый он и по голове гладит чаще. На следующий день за завтраком младший мельком упомянул город. Сказал, что скучает по сендвичам с красной рыбой из магазина рядом с домом, по скролингу в социальных сетях и по другу. А дровосек, как ни в чем не бывало, достал из морозилки огромный кусок рыбы и пообещал, что будет городскому бутеброд его новомодный к обеду, только пусть сходит грядки польет и с псом погуляет. Паку обещание такое очень понравилось. Он с места стартанул, всё, что можно, в огороде залил, включая пионы, по шапке за это получил, и в поле за дом убежал вместе с другом лохматым. Тот тоже был доволен стечением обстоятельств: старший хозяин что-то на кухне вкусное варганит, а младший в траве прячется. Наверное, играть хочет. Так мегаполисный с Псом полдня под солнцем и проторчал. И поле это, которое скорее на луг похоже было, зелёное такое, круглое, не большое, но и не маленькое, всё в цветах, оказалось местом хорошим. Юноше нравилось в траву зелёную падать, руками в разные стороны махать, кричать громко, голову к небу задрав, от солнечного света глаза щурить и от пса убегать. Только не знал блондин, что дровосек из дома выходил несколько раз и наблюдал издалека за ними. То с кружкой кофе в руках, чтобы если что сделать вид, что подышать вышел на улицу; то с топором, чтобы сказать, что не смотрит он вообще на них, пусть гуляют, он делом вообще-то занят, ему не до игр; то с глупой улыбкой на лице. Её каждый раз с собой брал. Стоял и пялился на то, как белобрысый в догонялки с Псом играет. Бежит, визжит, падает, поднимается и снова бежит. Мужчина особо свои намерения не анализировал. Захотелось выйти посмотреть - он и вышел. Раз, два, три раза, может больше, не считал. А там уже и время обеда настало. После перекуса, что, кстати, очень понравился пшеничному, Мин заявил, что устал и вообще обычно спит с полудня и до вечера, потому что на улице в это время делать нечего. Мол, солнце припекает слишком сильно, да и просыпается дровосек рано не для того, чтобы весь день на ногах стоять без продыху. Поэтому решено было устроить сон-час и позволить старшему выспаться хорошенько. Чимин, честно говоря, тоже набегался за утро со всеми этими делами деревенскими. Он было сначала пошёл в зал и рядом с диваном уселся Пса вычесывать, пока рядом Юн спит, вот только ему сразу сказали, что лишних звуков не потерпят, и пускай, если уж по близости хочет находиться, седалище свое успокоит и говорилку захлопнет, чтоб муха какая не залетела. А лучше пусть тоже приляжет отдохнуть. Младший тогда рот то прикрыл, конечно, но ненадолго. Потому что скучно ему было без дела сидеть и в доски деревянные пялиться. Он уже и так сел, и эдак, и на пол лёг, калачиком свернувшись, только всё это не то было. - Подвинься, - наконец сдался он, к дивану повернувшись и на мужчину дремлющего посмотрев - Я тоже лягу. Тот глаз один на секунду открыл в сомнении, руки за голову закинул, но с места не сдвинулся. - У тебя своя комната есть. - Я здесь хочу. - Я тоже много чего хочу. Слона, например, розового. С бантиком на хвосте. - Жалко что-ли? - пробубнил в ответ юноша. Весь нахмурился, щеки надул, руки на груди скрестил. Сам, правда, не понял почему. То ли обиделся, что грубо с ним общаются, то ли расстроился, что рядом полежать не дают. А брюнет спустя пару минут Пса на диван к себе позвал и демонстративно громко похвалил, когда тот прямо на грудь хозяину улегся. Мол, учись городской, как себя вести надо - не место выпрашивать, а приглашения дождаться и в руки чужие прыгнуть с языком высунутым. Чимин на это только глаза закатил и в свою комнату всё же ушёл, чтобы телефон зарядить и галерею почистить от скуки. Хорошо, что хотя бы электричество тут есть из-за генератора. Не было бы и его, так мегаполисный с ума бы, наверное, уже сошёл. Без света, рабочего холодильника и возможности попытать удачу и поймать хоть одну палочку связи в глуши. Вечером, когда дровосек отоспался, сходил проверил участок и стал потому вновь ласковым хозяином леса, они вместе сели на крыльцо и тихо говорили обо всёми ни о чём. Юн снял сапоги, поелозил голыми ступнями в траве и закурил сигарету. Кивал, иногда добавлял что-то в тему разговора, но больше, конечно, слушал младшего. А тот только и рад тишину болот нарушить вновь, брюнету громко рассказывать про университет свой, где учиться любил, или работу, где вообще не понимает, что забыл, и улыбаться. Потому что даря улыбку этому мужчине, городской знал, что есть десятипроцентный шанс получить такую же в ответ. Перед тем, как разойтись по комнатам уже поздней ночью, Мин сообщил, что завтра, наконец, наступает суббота. - Позавтракаем и пошлёпаем в деревню. И Чимин обрадовался. Очень обрадовался поначалу. Потому что суббота означала, что юноша сможет позвонить другу в город, всё ему рассказать, погулять вновь по лесу за пределами участка чужого, надышаться воздухом свежим и уже в воскресенье оказаться дома. В Сеуле. В своей квартире. А потом вдруг понял, что также это значило и то, что совсем скоро он действительно уедет. И больше никогда не увидит дровосека. Этому почему-то радоваться не хотелось. Парень заснул, думая о том, как будет выглядеть деревня и какие там будут люди. Будет ли там пахнуть так же, как пахнет в доме Мина, или у каждого места там имеется свой запах? Возьмут ли они с собой Пса, раз собрались идти пешком, или оставят его охранять владения? И что скажет Техён, когда, спустя неделю молчания, получит звонок от друга из какой-то неизвестной деревни в горах за лесом? Когда услышит, что Пак жил в доме местного мачо, гуляющего по топям с топором и псом, похожим на медведя. Что тут с городским обращались хорошо, вкусно кормили, учили новому, не обижали, иногда ругали, но по делу и, порой даже казалось, что не всерьёз. И что мужик этот почему-то странные эмоции вызывал в блондине, пугающие и неправильные. Скажет ли Техён в чем причина и как на такие вещи реагировать? Или посмеётся и спишет всё на стресс и отсутствие сексуальных связей в жизни друга? Что Ким скажет? Он, наверное, не поверит. Пак и сам, честно говоря, с трудом во всё это верил. Но, на всякий случай, всё равно немного перед сном представлял, как было бы хорошо в итоге жить в этом доме и знать, что он в приоритете, любви и обожании. Что его тут помнят и ждут. Другие вещи тоже представлял. Из-за них, к сожалению, сон уходил и щеки начинали гореть, а в мыслях только "Круто... Фу, нет, ваще не круто. Да не, так-то если никто не увидит, нормально... Нет, фу! Меня мама родила мужчиной...", но мегаполисный всё равно продолжал и засыпал, в конце концов, бесконечно довольным. Да и просыпался тоже. Вот и сейчас, лёжа на своей кровати в солнечных лучах утра субботы, юноша сжимает в руке берестяной кулон и разглядывает потолок. Он слышит, что дровосек уже проснулся и хозяйничает на кухне. Мин точно готовит, потому что Пёс, услышав звуки из любой другой комнаты, не покинул бы нагретое место в ногах пшеничного. Он бы остался спать рядом с младшим хозяином. Пак знает, что пушистая пародия на хищника, громко цокая когтями по полу, бродит сейчас за хозяином по пятам и тихо поскуливает, выпрашивая угощение. И Чимину нравится это знать. Понимать, как устроен быт в этом доме, различать разные звуки и идентифицировать их. И если раньше, в детстве, парень по шагам мог понять, кто идёт по коридору, лишь потому, что боялся, то сейчас он скорее волнуется. И волнение это приятное, не тревожное или травмированное. Скорее будоражущее, сильное, яркое волнение, заставляющее зрачки расширяться, сердце быстрее биться, дыхание ускоряться. Хорошее волнение. Нужное, домашнее, тёплое. Юноша откидывает одеяло. Солнечный свет, тёплый и тяжёлый, сразу ложится на его босые ноги, когда он опускает их на прохладный пол. Пак нехотя плетётся в коридор, потягиваясь, и вслушивается в запахи. Из кухни тянет таким ароматом, что желудок сводит и мысли мгновенно прочищаются. Гость останавливается в дверном проёме и бессовестно пялится на происходящее перед ним. Дровосек стоит у плиты. С голым торсом, в серых спортивных штанах и накинутым сверху фартуком. Свет небольшой лампы, висящей над кухонным ящиком, золотит каждую выпуклость на его спине. Мышцы на плечах и предплечьях плавно перекатываются под кожей с каждым движением. Мужчина быстро и ловко мешает что-то в большой миске и его, обычно растрёпанные по утрам, а сегодня собранные в короткий хвостик, волосы подергиваются в такт движениям рук. Младший разглядывает чужое тело так, будто впервые его видит, хотя и сам прекрасно помнит, что имел уже возможность всё рассмотреть. По его щекам разливается предательский жар. Он смотрит на широкие ладони Юнги, на шрам и царапины, украшающие его пальцы, на игру сухожилий на тыльной стороне, когда тот сжимает венчик. От этой картины, спокойной, могучей, до боли откровенной, у пшеничного на мгновение перехватывает дыхание, и в груди возникает странное, тёплое и щемящее чувство, которое он тут же отгоняет, списывая на голод. Мин, словно почувствовав чужое присутствие, оборачивается и кивает в знак приветствия. Его взгляд скользит по раскрасневшемуся лицу Пака, и деревенский прекрасно понимает причину всех бед. Не сводя глаз с блондина, медленным, нарочитым движением Юн развязывает на спине узел фартука, стягивает со спинки стула белую майку и надевает её. Ткань облегает его торс, и Чимину от этого зрелища становится только хуже. Он ловит себя на мысли о том, что прошлые два дня, когда он выжидал в кровати личного приглашения к столу от хозяина дома, были прожиты зря. Потому что перед тем, как заглянуть в комнату, Юнги, видимо, одевался, а до этого, всю эту неделю, не считая утра среды, когда они готовили вместе, этот дурацкий дровосек бродил по дому полуголым. И Пак этого не видел. Упустил шанс. Мужчина так же неспешно повязывает поверх майки фартук и возвращается к готовке. И этот простой, бытовой жест вдруг кажется самым откровенным и дразнящим из всех предыдущих. Дровосек молча выливает тесто в форму, ставит её на противень и прячет за темной дверцей духового шкафа. "Опять что-то печёт, чертов кулинар." Пёс, все это время прятавший нос в своей пустой миске, сдается и отходит в сторону, понимая, что раньше времени ему ничего не перепадёт. Усаживается рядом со столом и, наклонив голову, смотрит на мегаполисного, который продолжает находиться в трансе, не в силах оторвать взгляд от чужих рук, от уверенных движений, от этой простой, суровой красоты, которая вдруг кажется ему единственной правильной вещью в этом мире. Блондин медленно возвращается на землю, подходит к столу, опускается на стул и продолжает смотреть, как Мин управляется с завтраком, переключившись на другое блюдо. Спустя некоторое время и базовые утренние процедуры, про которые Пак очень старался не забывать, оказавшись в лесной сказке без времени, оставляя, как напоминалку, все свои, как их называет Юн "мыльно-рыльные", принадлежности на виду, пшеничноволосый вновь усаживается за стол. Очень вовремя, потому что старший уже закончил с готовкой, прибрался на кухне и сам уселся завтракать. - Это что? - с интересом спрашивает он, захватывая палочками полупрозрачную лапшу из горшочка. - Суп. - Какой? Брюнет от трапезы отрывается и непонимающе на городского смотрит. Прожевывает и вновь кратко отвечает. - Обычный. - Я такой раньше не пробовал. Как называется? - Суп из семи залуп, - бросает в ответ дровосек, опуская ложку, и опирается локтями на стол - Шесть покрошено, одна так брошена. Рука с палочками в воздухе замирает и блондин в ответ хмурится. - Ты дурак. - Здрасьте приехали. - Потому что нормально общаться надо, - произносит Чимин, но все равно есть продолжает, ведь вкусно очень. Они молчат какое-то время, но никого это не волнует так, как волновало раньше. Оба прекрасно понимают, что былого напряжения после каждой шутки нет и не будет, так что можно насладиться едой в тишине и подумать о своём. - В Италии рецепт придумали. Суп называется "Фьюларсóн", - все же сдаётся Мин, наблюдая за тем, как гость, полностью игнорируя шефа, уплетает свой завтрак - Сытный очень, а тебе силы сегодня понадобятся для дороги, так что ешь молча. И пшеничный ест, уплетает за обе щеки, мычит довольный, а позже, наевшись вдоволь, следит за тем, как Юн пса кормит и посуду моет, вещи какие-то в рюкзак свой пакует и волосы для чего-то укладывает. "В деревню же идём, а не на собеседование. Кого он там впечатлять собрался?" Пак за старшим наблюдает, потом бродить следом за ним начинает и вопросы задавать разные, по делу и без. Просто поговорить хочет, голос чужой послушать, но снова на фразочки саркастичные нарывается. Видит, что мужчина одежду выбирает странную, на его стиль охотничий непохожую. "Я тогда тоже приоденусь.." И честно о своих намерениях сообщает, уходя в спальню. Да только старший опять чертовщину свою бессмысленную произносит и приказывает не выпендриваться. "Вот козёл! Почему ему можно, а я должен в тряпках рваных ходить?" Но городской, конечно, ничего не говорит. Дверью, как бунтующий подросток, громко хлопает и пыхтит, зарываясь в шкаф с чужими вещами, пытаясь найти "нормальную, сельскую одежду, чтобы пизды не получить", потому что "мокасины свои в Сеуле выгуливать будешь".

***

Дорога, ведущая от дома, осталась такой же пыльной и укатанной, бурой лентой, убегающей в чащу. Молодые люди шли по ней недолго, оставляя за спиной островок обжитого пространства, пока тропа не ответвилась в сторону, нырнув под сень деревьев. Старший ничего не говорил, шёл уверенно только ему известным коротким путем, иногда поглядывая назад, чтобы убедиться, что пшеничный в паутине не запутался или не потерялся ненароком. Мин отвлекался ещё и на ветви деревьев, заранее, прекрасно зная их гибкость и расположение, вытягивал руку и отодвигал в сторону, пропуская Пака вперёд, а потом, прямо как его пёс, снова оказывался волшебным образом впереди. Чимину даже нравилось сначала всё это путешествие. Он, наконец, свободно гулял на природе в хорошую погоду, ему не нужно было думать о том, куда он идёт и где в итоге окажется. Просто идти за мельтешащей перед носом спиной, обтянутой чёрной футболкой, и думать о прелестях жизни. Вот он и думал. О том, зачем дровосек на себя верх напялил спортивный, найковский, будто на тренировку собрался в тренажёрный зал элитный. Зачем волосы уложил, почему спортивки рабочие сменил на непонятные, широкие, черные штаны. И если через лес в итоге пошёл, то почему обувь надел не свою, привычную, дровосековскую, а кроссовки какие-то мутные. Городские слишком. Для чего и для кого? Но младший себе врать не хотел - ему нравилось. Очень нравилось и то, как брюнет оделся, и то, как он постоянно оборачивался молча и взгляды бросал неоднозначные. Мысли, после них, конечно, возникали странные, от возможной гибели в лесу от рук этого самого мужичары темноглазого, оказавшегося маньяком на самом деле, до жертвоприношения в деревне, где мегаполисного, как дар древним богам, поджарят и съедят. Но блондин эти мысли от себя отгонял и старался думать, что о нем просто заботятся. Лес же, всё-таки, место не очень безопасное, тут и змеи, и пауки и Мин Юнги слишком довольный. "Чо он лыбу давит?" Но Чимин вновь вопросы свои лишь в голове озвучивал, стараясь проводника от дороги не отвлекать. Разглядывал лес вокруг, радовался тому, что одеться смог красиво, в своем городском понимании. Довольствовался малым. Разница между тем лесом, в котором парень потерялся шесть дней назад поздним вечером, и этим добрым, приветливым зеленым пятном казалась очевидной. Солнечные лучи пробивались сквозь кружевной полог листвы, золотя стройные стволы сосен и пятная светом ковер из опавшей хвои. Воздух, порой густой и неподвижный у дома, здесь был наполнен жизнью. Он звенел от непрерывного, стрекочущего хора кузнечиков, изредка прерываемого переливчатой трелью невидимой птицы. И пахло иначе. Не сыростью, страхом и потерянностью, а смолой, прогретой на солнце древесиной и сладковатым ароматом цветущего где-то вдали кипрея. И этот лес, этот живой, поющий мир, внезапно показался юноше до боли красивым. Городской замечал, как солнечный луч выхватывает из темноты резную ветку папоротника, как дрожит на листе осины одинокая капля росы, превращаясь в крошечную радугу. Но тут же, поймав себя на этой мысли, парень хмурился и опускал глаза, делая вид, что разглядывает корни под ногами. Показывать, что эта дикая, чужая, почти родная природа ему нравится, казалось проявлением слабости, капитуляцией перед этим дровосеком, который шагал впереди так легко, будто его ноги сами знали куда идти. Солнце постепенно поднималось выше и его лучи из ласковых превратились в жгучие. Пыльца неизвестных мегаполисному цветов щекотала ноздри, а яркие блики света, что выпрыгивали из-за оттянутых веток, слепили глаза. Непривыкшие к такой долгой ходьбе мышцы ног ныли, а спина отзывалась тупой болью. Внутри Чимина зрело глухое, капризное недовольство. Он думал о прохладном кондиционере своего офиса, о такси, которое за пять минут домчало бы до любого конца города, о ледяной воде из кулера. Каждый новый подъём по склону виделся ему личной обидой, каждый камень на пути - вопиющей несправедливостью. Казалось, что они идут уже вечность, и теперь парень понимал, почему Мин сказал ему тогда, что один Пак до деревни не доберется. Сложно идти по выступающим из земли корням и случайно не сойти с еле виднеющейся тропки. Вскоре младший начал отставать. Его дыхание стало сбивчивым и тяжёлым. Наконец, силы окончательно оставили его, и он просто остановился, опершись руками о дрожащие колени, всем существом выражая немую мольбу о пощаде. Тот, что шёл впереди, обернулся. Ничего не сказав, Юн хмыкнул и кивком указал на массивный, покрытый бархатистым мхом ствол поваленного дерева. Мегаполисный тут же ожил, подбежал к импровизированной остановке и уселся на мягкий ковёр из мха. Деревенский сел рядом, достал их рюкзака флягу и отпил немного из неё. Может, сам мучился от жажды, а может, как в тот момент показалось Чимину из-за очередной непонятной, словно издевающейся, чужой улыбки, дровосек незаметно доказал, что вода не отравлена. В любом случае, Пак выпил всё и улыбнулся в ответ, возвращая флягу в руки её владельцу. Тот собрался было убрать сосуд обратно в рюкзак, но вдруг замер и потряс его в руках. - Чимин, который сейчас час? Брюнет с осуждением взглянул на пшеничного, поднявшись на ноги и встав перед ним. - Около двенадцати, наверное, - пожав плечами ответил тот, совсем не замечая изменившегося выражения лица Мина. - То есть полдень. Самое пекло. Понимаешь? - Ну жарко, да... А что? - Ты выпил всю воду, - прямо сообщил мужчина и демонстративно перевернул в воздухе открытую пустую флягу. И блондин вдруг почувствовал себя провинившимся ребёнком, которого отчитывает отец. Он сидит на высохшем стволе дерева, сжав кисти коленями, и поглядывает умоляюще на Юнги, скрестившего теперь на груди загорелые руки. - Я не подумал, - признается спустя пару минут неловкого молчания Чимин, чувствуя, как его пытаются просверлить взглядом насквозь. Однако сразу после этих слов он слышит тихий смех и поднимает голову, чтобы убедиться в том, что не ошибся. Не ошибся. Деревенский закрывает рот рукой, видимо пытаясь сдержать себя, но все равно абсолютно искренне и бесстыдно смеётся. - Не переживай, Чимини, у нас есть ещё вода, - хмыкает самодовольно старший и кивает в сторону рюкзака - Зато в следующий раз ты сначала подумаешь, а потом сделаешь. - Для чего тогда была эта сцена? - злится пшеничный, вставая и подходя ближе к Юну. Брови хмурит опять, руками машет. Недоволен. Он не напугался, но явно вину почувствовал и от этого теперь, зная, что над ним подшутили, бесится, негодует. Младший в глаза чужие смотрит, почти вплотную встаёт и ответа требует, а дровосек губы поджимает, чтобы в лицо парнишке не засмеяться, наклоняется и отвечает: - Чтобы ты спросил. И мурашки, побежавшие по телу пшеничного от голоса низкого, властного, заставляют юношу отступить и хотя бы попытаться сделать вид, что ему все ещё неприятно от этого внезапного нравоучения о пустой фляге. Но мысленно, где-то в миллиметрах от чужого тела, пахнущего одеколоном и табаком, Пак остался ещё на полчаса. Шёл молча за брюнетом и в голове раз за разом прокручивал картинку глаз его темных, заинтересованных, влекущих, манящих, под себя поддавливающих и весь лес в себя отражающих. Красивых до невозможности и потому пугающих. А когда мегаполисный в себя пришел, они уже выходили из-под тени последних деревьев на широкую песчаную дорогу, укатанная до твёрдости асфальта. На ту самую, что вела к дому Юна от деревни. Видимо, через лес действительно быстрее оказалось идти, да и солнце на открытом пространстве пекло бы сильнее, так что юноша больше не жалуется на насекомых и паутину, а довольно на плоскую землю прыгает и в небо смотрит. Солнце бьёт в глаза безжалостно, без лесных фильтров, заставляя блондина на мгновение зажмуриться. А потом он видит её. Деревню. Несколько десятков домов, разбросанных по пологому склону холма. Дома не идеальные, как с открыток, а настоящие, живые, деревянные. С потемневшими от времени брёвнами, покосившимися заборами и пологими крышами. Издалека доносится гул жизни, совсем иной, не такой, как в городе: лай собак, отдалённый крики жителей, металлический лязг где-то в самом конце одной из коротких улочек. Даже воздух здесь пахнет иначе. Чимин подозревал, что так будет, так что он шагает за старшим дальше и вслушивается в запахи. Пахнет дымом из печных труб, пылью, навозом и сладковатым ароматом цветущих где-то за огородами яблонь. Пахнет жизнью. И если запах на небольшом холме посреди леса в доме Юнги был спокойным, тихим и почти диким, то в деревне пахло суматохой. Они подходят чуть ближе, огибают небольшое поле, огорожденное забором из толстых бревен, обтянутыми толстыми веревками, и Пак сначала замечает коров и коней, пасущихся неподалёку, и лишь потом видит людей. Пожилую женщину, несущую вёдра на коромысле. Мужиков, копошащихся вокруг старого трактора. И от этого зрелища что-то сжимается внутри. Ёкает в сердце. Эти люди - часть мира Юнги. Мира простого, понятного, укоренённого в этой земле. А Чимин - лишь мимолётная тень, случайный путник. Ничто в этом огромном, настоящем, живом и бесконечно далеком от городской суеты мире. Мысль о том, что скоро ему придется сесть в машину друга и уехать; что эта картина, этот запах печного дыма, этот человек, идущий рядом, останутся позади, врезается в сознание острой, физической болью. Шумный город, квартира, офис. Всё это вдруг кажется чужим, ненастоящим, нарисованным на стекле. Юноша молча идёт, глядя под ноги, но теперь уже не от усталости, а пытаясь спрятать странную влагу, выступившую на глазах, и непонятную тяжесть, осевшую на сердце каменным грузом. Завтра он уезжает. Навсегда.