Там, где начинается лес

Но уезжать не хочется. Так сильно не хочется. Юнги, не оборачиваясь, лишь коротко кивнув в сторону одного из домов, чья крыша, поросшая мхом, кажется, вросла в склон холма, направился в ту сторону уверенным, привычным шагом. Городской же, на мгновение застывший на краю этой новой, шумной реальности, спешит следом, продолжая оглядываться и рассматривать незнакомую местность. Дом, к которому они вскоре подходят, старый, с почерневшим от времени и дождей бревенчатым срубом и резными, облупившимися наличниками, смотрит на мир слепыми глазами. Из трубы медленно, лениво вьётся в небо столб серого, плотного дыма. Воздух вокруг отзывается сладковатым духом печёного хлеба, едкой нотой удобрений, запахом шерсти скотины и едва уловимым, горьковатым ароматом сушащихся на заборе лекарственных трав. Из-за угла доносится хриплое покряхтывание, а из открытого окна несётся звуковая волна записанной на касету радиопередачи со старыми, всем известными песнями. Дровосек, не колеблясь, толкает калитку и проходит на чужой участок. Ждёт, когда младший встанет рядом, и тут же запирает деревянную дверцу забора за ним, будто она действительно, в случае чего, защитит владения от внезапных бед, или так, словно хозяин этого дома не терпит вида открытых дверей. Но по лицу брюнета не понять - привычка ли это его или прихоти местных жителей. Он вальяжно, едва касаясь пальцами, дергает деревянный зубок, устанавливая его в пробитую временем выемку в бревне забора и, убедившись, что калитка не откроется сама по себе, как, видимо, уже делала раньше, направляется в сад. Обходит дом, поглядывая на пшеничного, который шагает за ним попятам, и останавливается за углом, прекрасно зная, что его присутствие не останется незамеченным. А Пак, выглядывая из-за чужой спины, диву даётся, как же красиво задний двор выглядит. Это даже не огород, а целое хозяйственное царство, живое и немного хаотичное. Грядки здесь не такие ровные, как у Мина, а будто выросшие сами по себе, оплетающие старые бочки и пни. Они утопают в зелени, среди которой алеют капельки клубники и желтеют первые огурцы-корнишоны, похожие на кривые толстые пальцы. Чуть поодаль, в тени раскидистой липы, стоит улей с лениво ползающими по нему пчёлами, за ним виднеется загородка с курами. И Чимину все равно, что пчёл он боится, а куриц живых не видел никогда, он смотрит только на огромное зелёное пятно перед собой, на картину жизни, на деревенский рай. Каждая травинка кажется здесь органичной, правильной, словно её специально посадили в определённом месте и научили, приучили, выдрессировали расти с нужным наклоном и изгибом. Будто каждый цветок, каждый кустик стоит на своём посту, несёт службу, ответственность, честь и гордость, охраняя незыблемое спокойствие этого участка. Кругом зеленеет трава, на ней множество клумб с цветами, ещё больше цветов без клумб, и мегаполисный не удивился бы даже паре клумб без цветов. Сами клумбы в прошлом были шинами для какой-то большой машины. Наверное, шипы на них со временем стесались, и владелец решил подарить резине вторую, яркую от красок, солнечную от обжигающих лучей и жужжащую от мельтешащих по близости насекомых жизнь. Колодца или гамака на заднем дворе нет, да и в целом он выглядит так, будто хозяева всё время проводят в работе. Потому и теплицы, и длинные грабли, и лопаты вызывают не вопросы, а скорее утверждения: здесь живут давно, быт налажен. Блондину приходится потрудиться, чтобы за расправившим плечи дровосеком разглядеть хозяев дома. На грядках, спиной к ним, копошатся двое. Женщина в цветастом, выгоревшем на солнце платье и с платком на голове, повязанным самым беспорядочным образом, а рядом с ней мужчина одетый, несмотря на жару, в засаленную фуфайку. - Чхве! Тётя Сонхи! - окликает их Юнги, и его голос, всегда такой ровный и чуть отстранённый, звучит здесь удивительно мягко и счастливо. Они оборачиваются, и их лица, обветренные, пронизанные сетью морщин, как карты прожитых лет, озаряются мгновенной, такой искренней и яркой радостью, что младшему становится почти неловко за своё городское, отстранённое наблюдение. - Голубчик! - женщина бросает тяпку и идёт навстречу, отряхивая руки от земли. Её движения порывистые, лёгкие. Она перешагивает земляные борозды, чтобы добраться до тропинки, вытоптанной между ними. Подходит ближе и без доли сомнения тянется обнять Мина. Тот, на удивление наблюдающего позади пшеничного, обнимает её в ответ и тепло улыбается. Дядя Чхве же поднимается медленнее, с лёгким стоном разгибая спину. Он широк в кости, с руками, похожими на корни старого дуба. Одна его рука перебинтована, лицо, обветренное и бородатое, кажется, вырезано из того же дерева, что и дом, а маленькие, глубоко посаженные глаза горят живым, пронзительным умом. - Здоров, - басит он, пожимая протянутую брюнетом руку, и его голос звучит, как отдалённый раскат грома, низкий и доброжелательный. Взгляд мужчины скользит по дровосеку и сразу, с любопытством, но без назойливости, переходит на Пака, робко притаившегося в тени чужой спины. - Гостя привёл? - кудахчет высоким голоском тётя Сонхи, и её быстрые, птичьи глазки с интересом оглядывают парнишку с ног до головы, будто оценивая незнакомую, но симпатичную зверушку. Юн делает небольшой шаг в сторону, позволяя старшим изучить новое лицо, скрещивает на груди руки и с таким же интересом, как и его соседи, смотрит на юношу. Иным взглядом. Будто тоже впервые увидел, только что заметил, до этого никогда не встречал, а теперь вот встретил и насмотреться не может. Словно личное что-то показывает, со стороны хочет поглядеть, проанализировать, увидеть чужими глазами, составить первое впечатление. Так смотрит, что городской шевельнуться боится и в ответ пялится, гипнотизирует. Семейство Чхве, конечно, эмоции на лице блондина списывают на растерянность и смущение, мягче улыбаются и всем видом показать стараются, что рады любым гостям в своём доме. - Это Чимин. Мин представляет своего мегаполисного, не сводя с него глаз. С кошачьей осторожностью следит за тем, как тот жмёт руку Чхве в знак приветствия, как улыбается широко на комплименты тётушки Сонхи; и резко, вновь случайно, вспоминает для чего вообще привёл сюда этого потеряшку. Город. - Чонгук ещё не приехал? - спрашивает Юн и оглядывает двор. Взглядом скользит мимо теплиц, задерживается на приоткрытых воротах сарая. Дядя Чхве рядом хрипло усмехается, поправляя свою потрёпанную фуфайку. - Нет ещё. К вечеру, видать, будет. Его батяня уж поди заждался в киоске - он делает шаг вперёд и хлопает дровосека по плечу. Тот лишь слегка покачивается от тяжести чужой ладони. - А ты иди-ка сюда, поможешь старику. Новый насос для полива распаковал и, как назло, схему эту проклятую не могу разобрать. Глаза уже не те. Ты у нас технарь... И что-то ещё говорит, нашептывает рядом. Юнги кивает, бросая быстрый взгляд на младшего, но все же позволяет увести себя в сторону сарая, где из темноты уже виднеются очертания какого-то металлического агрегата. Пак остаётся один на один с тётей Сонхи. Он чувствует, как почва уходит из-под ног, будто якорь в лице одного определённого человека вдруг исчез, и инстинктивно делает шаг назад, но женщина уже подхватывает его под локоть. - Не робей, мальчик, я тебя не съем, - скрипит она - Раз Юнги тебя привёл, значит, ты свой. Солнце уж жарит, пойдём в хату. Будем горох чистить на ужин. Она не оставляет гостю выбора, потому юноша покорно следует за ней, чувствуя себя ребёнком, которого ведут в гости к незнакомым родственникам. Дом внутри оказывается больше, чем у Мина. Он пахнет вчерашними лепёшками, сушёной рыбой, полынью от развешанных у печки пучков трав. В главной комнате темно и прохладно. Массивный деревянный стол, застеленный вышитой скатертью, тяжёлый резной буфет, за стеклом которого поблёскивает скромный фарфор, и огромная печь, занимающая половину стены, выглядят так странно под низким сводом потолочных брёвен, что кажется, будто на них крыша дома и держится. На стенах висят старые чёрно-белые фотографии в рамочках и выцветшие ковры с причудливыми узорами. Здесь нет ничего от строгой, почти спартанской простоты жилища Юна. И Пак ловит себя на мысли о том, что уже скучает по нему. По тому дому. На кухне городской чувствует себя лишним. Лёгкой пушинкой, хвостиком отцветшего одуванчика, пылинкой, которую порывом ветра занесло в чужие края. Быть может, в первые дни в доме дровосека городской ощущал себя так же, просто забыл об этом, выбросил из головы, но всё же не то. Не так. И на контрасте с чужой избой парень понимает, как сильно на самом деле ему нравилось жить в доме дровосека посреди леса. Как там было хорошо, правильно, комфортно. Не так, как здесь. Иначе. Женщина усаживает пшеничного за кухонный стол, заставленный мисками, высыпает перед ним гору зелёных, хрустящих стручков и пододвигает эмалированный таз. - Вот, дорогой, - говорит она, приземляясь напротив, и с ловкостью, отточенной десятилетиями, принимается за дело - Разломишь пополам и в таз. Пак послушно берёт первый стручок. Его пальцы кажутся неуклюжими, деревянными по сравнению с проворными, исчерченными прожилками женскими ручками. Он концентрируется на процессе, стараясь не раздавить плод, а аккуратно разломить его, и почти верит, что пару минут тишины и подобное монотонное занятие уберегут его от лишних разговоров и мыслей, но быстро понимает, что ошибся, потому что Чхве начинает задавать вопросы. Пусть мягко, вкрадчиво, в такт щелчкам гороха, но всё же вопросы. Те самые - про Сеул, про то, кем мальчик работает, не холодно ли им, городским, жить в их стеклянных коробках, и не болит ли у них живот от покупной еды. Казалось бы, ничего личного рассказать не просит, не настаивает, но есть в деревенских людях какая-то магия, волшебство неизвестное, навык необычный. Умеют они зубы заговаривать. Чимин чувствует, что подальше от Юна его не просто так увели. Расспросы начнутся совсем скоро. Сонхи кивает, когда парень, запинаясь, пытается объяснить суть своей офисной работы. Улыбается ему, когда тот начинает рассказывать, как оказался в доме Мина. Сам рассказывает. Без вопросов. Хотя не хотел. Минуту назад боялся, что в душу залезут. Щёки его постепенно перестают гореть, дыхание выравнивается. Под мерный стук горошин, ударяющихся об таз, и скрипучий голос женщины, рассказывающей о том, каким непоседой был её племянник Чонгук в детстве, острое чувство чужеродности понемногу отступает, сменяясь тихим, тёплым удивлением. Мегаполисный сидит в незнакомом доме, в глубине незнакомой деревни, чистит горох с пожилой, с десяток минут назад такой же незнакомой женщиной, и это кажется ему самой естественной, до жути знакомой, нужной и правильной вещью на свете. Потому что за этой простотой стоит короткая, но весомая фраза: "Раз Юнги тебя привёл, значит, ты свой". А своим быть очень хочется. Он замолкает, понимая, что уже рассказал слишком много, лишнего сболтнул, про желание остаться заикнулся. Взгляд прячет и на дело отвлекается. Тётя Сонхи, не прекращая ловко ощипывать стручок за стручком, качает головой, и на её морщинистом лице появляется выражение нежной, почти материнской досады. - Так оставался бы, коль хочешь. Никто ж не прогоняет! Наш Юнги... чай если в дом тебя свой впустил, так и в жизнь свою опосля пустит. Он у нас золотой... Голос её звучит тише, задушевнее. Она кивает в подтверждение своим словам, отодвигает тазик в сторону, заставляя блондина отвлечься и посмотреть на нее, и продолжает. - Он всем здеся помогает, себя совсем не бережёт. Вон у старика До с крышей беда была, протекла по весне. Так Юнги в тот же день на ней, как горный козёл, скакал, но к ночи всё уделал. Чуть не убился правда, но кто ж его остановит-то, коли начал? Женщина рассказывает, улыбаясь, незаметно для мегаполисного блюдце ближе к нему двигает и кипяток в чашку наливает. Мяту бросает, сахар сыпет, взглядом одним отпить предлагает. Колдует. И Чимин пьёт. Пьёт и слушает, почти захлебывается в мыслях своих, словах чужих. Добрых, чистых, тёплых. И все о Мине. Он и сам много хорошего хотел бы рассказать об этом человеке. Чувства наружу просятся. Страшные чувства. Глупые. Неправильные, но, сука, такие приятные. А женщина продолжает. - Или живет у нас старушка одна, в конце улицы-то главной. У неё дрова кончились в самые морозы. Вся деревня ни сном, ни духом, а этот из своих владений через сугробы притащился, деревьев нарубил и на санях приволок. Сам продрогший, трясется весь, вместо носа сосулька, зенки красные, а улыбается. Балбес. "Балбес. Очень ему подходит" Городской неловко улыбается, представяя чужое лицо. Так приятно ему становится, тепло внутри. Не от чая горячего, а от мысли, что любят здесь дровосека все. Ждут, ценят, уважают. Хочется быть частью этого невидимого фан-клуба. - А техника у кого сломается? Трактор или генератор? Все к нему идут первым делом. Мужики-то наши руки-крюки, а у Юнги и голова светлая, и все конечности из нужных мест растут. Со всем поможет. Всегда всё найдёт, починит, наладит. Чонгуку нашему вон машину даёт, чтоб в город на учёбу ездить мог. Круглый год ведь на ней катается, а Юнги все равно. Пользуйтесь, говорит, мне не жалко. Пак перестаёт пить. Перестаёт шевелиться. Сидит, застыв с чашкой в руке, и слушает. Каждое слово тетушки вонзается в него с тихой, невыносимой нежностью. Он видит этого Юнги - не своего Юна из тишины лесной избы, а другого. Деревенского. Корнями вросшего в эту землю, в этих людей. Того, к кому побегут за помощью в первую очередь. Того, у кого есть место в мире, обязанности, своя, прочная и нерушимая жизнь. Жизнь, в которой для потерянной городской пылинки места нет и быть не может. И от этой мысли становится тесно в уютной, пахнущей травами кухне. То самое тепло, что разлилось по жилам от рассказов, густеет, превращается в тяжёлую боль. Блондин хочет, чтобы его собственное присутствие здесь было таким же естественным, нужным, любимым. Чтобы он был местным, своим, деревенским. Помогал старикам, поддерживал молодых, жил в своем доме и ни о чем не волновался. Чтобы он был не случайностью, а фактом. Но он - случайность. Порыв ветра. Временная трудность. Лёгкий дискомфорт. Взгляд парня падает на горку зелени на столе, на свои городские, ничем не примечательные руки. Они здесь чужие. Они не помогали старику До и не таскали дрова через сугробы. Они умеют печатать отчеты, забирать со стойки стаканчики с кофе на альтернативном молоке и листать ленту новостей в телефоне. Бесполезные навыки в мире, где ломаются трактора и протекают крыши. "Пользуйтесь, говорит, мне не жалко." Мин настолько уверен в своем месте под этим небом, настолько прочно стоит на этой земле, что может без сожаления отпускать вещи, машины, людей. И временных гостей, вроде Чимина, которые как приходят, так и уходят. Это естественный порядок вещей. Пшеничный представляет, как через пару часов будет звонить другу. Как будет говорить фальшиво-бодрым голосом: "Да, я жив, приезжай за мной". Как сядет в машину и посмотрит в окно на удаляющуюся фигуру на обочине. На того, кто будет махать ему на прощание. Возвращайся туда, где твое место, городской. Пóжил хорошо и хватит с тебя. А Сонхи продолжает говорить, отвлекаясь лишь на вафли в тарелке рядом. - Но это мы сейчас Юнги-то любим, а раньше не принимал его никто. Смотрели косо, дело какое доверить боялись, всё шарахались, как от прокаженного, да дом евоный за три версты обходили. Не со зла, конечно, но и морда-то у него не очень дружелюбная, да? Как глянет, так хоть стой, хоть падай. Уж кажется иной раз, что достали мы его. Сидит молчаливый, перед собой смотрит и не двигается. Но мы-то уж знаем, что он не злой совсем, просто устаёт от шума и людей. Коли захочет пообщаться, так сам заглянет, а не захочет - значит и нам нечего соваться. Она вздыхает, кивая каким-то своим мыслям, и продолжает. - Простой он человек. Наша порода. Деревенская. Только закрытый больно, про себя молчит, мы толком и не знаем ничего о нём. Откуда приехал, зачем? Да и времени-то спросить всё нет, авось выдастся свободная минутка, мы и ту на новости потратим. А этот весь в работе, в заботах. Словно искупает что-то... или от чего-то бежит. Мы его все любим, как родного, но душа у него, поди, до сих пор в синяках. Женщина продолжает исповедь, рассказывает о жителях деревни, о курьёзных ситуациях в доме культуры, но городской давно ее не слушает. Он медленно осознаёт, что изначально неправильно воспринимал Мина. Он всегда видел силу Юнги - в его мускулах, во властном взгляде, низком голосе, в умении оставаться непреклонным и неприступным. Дровосек казался огромным, практически недосягаемым, отдаленным, чужим. Конечно, он порой улыбался, говорил в присущей ему шуточной манере, язвил, выходил на физический контакт, и потому, лишь сейчас Чимин понимает это, все эти редкие, но по сути самые обычные для людей вещи, воспринимались им неверно. Воспринимались, как дар, нечто бесконечно волшебное, редкое, эксклюзивное. Что-то, что дозволено видеть и получать лишь избранным, самым близким. Потому и сердце билось. Не от чувств, а от ощущения своей особенности, важности, ценности в чужой жизни. И пшеничному становится дурно от одной только мысли о том, что на кого-то еще Юн смотрел глазами полными любопытства и нежности, кому-то еще он показывал свой огород, скрытый в глуши леса от посторонних, кто-то еще позволял себе хозяйничать в его доме. Кто-то другой получал тот же объем внимания, что и Пак. Такое вполне вероятно. Но смириться с этой мыслью страшно и неприятно. Потому что если раньше Чимин видел лишь грубого деревенского мужчину, который держит любую ситуацию под контролем, готов брать ответственность за себя и других, имеет неисчерпаемый запас терпения, и потому владеет характера и воли силой, то теперь мегаполисный увидел другую силу - тихую, жертвенную, укоренённую в этой земле и этих людях. Силу, которая чинит крыши и колет дрова не потому, что должна, а потому, что иначе не может. Силу, которая со снисхождением относится к любым человеческим ошибкам, порокам, бедам. Силу, которая позволяет мужчине сохранять репутацию достойного, воспитанного, всегда готового прийти на помощь человека. Безвозмездное добро и понимание. Такого в городе днём с огнём не сыщешь. А сейчас этот сгусток чести и достоинства находится совсем рядом. Достаточно близко, чтобы сорваться с места и добежать до брюнета за пару секунд, но слишком далеко, чтобы после этого сделать что-либо ещё. Тётя Сонхи, перекладывая последние стручки в миску, бросает на юношу пронзительный, но добрый взгляд, и делает свои выводы. Видно по городскому, что про соседского гуся, привыкшего воровать еду из курятника, гость слушать не хочет. Он давно потерялся в мыслях о другом. Горячий румянец, предательский и неконтролируемый, на чужом лице заливает щёки, поднимается к вискам, окрашивает шею и самые мочки ушей. Блондин чувствует, как кровь стучит в них тяжёлыми ударами, и ему кажется, что женщина, сидящая напротив, тоже слышит это. Взгляд его бежит прочь, яростно впиваясь в тёмные сучки и прожилки на столешнице, будто в них можно найти спасение от этого внезапного смущения. Оно висит в воздухе густым, почти осязаемым маревом. Тётя Чхве чувствует и видит это. Видит алеющие уши, судорожно сжатые пальцы. И мудрость прожитых лет подсказывает ей не давить. В её глазах мелькает тихое понимание, и она, словно рукой смахивая неловкость, мягко меняет тему. Мягко для самой женщины, потому что городской вздрагивает на месте, услышав вновь её звонкий голос, и замирает, уставившись на таз с горохом. - Смотри-ка, как мы с тобой быстро управились. Я одна дó ночи бы тут седалище проминала. Она тихо смеется, поднимаясь со скрипящей лавки, и рукой указывает парню на дверь, приглашая вернуться во двор. Блондин медленно встает со своего места и шагает за ней, щурит глаза, выходя на улицу, и лишь спустя пару минут, привыкнув к ослепительным лучам солнца, оглядывает участок. На лужайке, под той самой раскидистой липой, чьи листья отбрасывают кружевную тень, развёрнулся целый мир, состоящий из тряпок, масляных пятен и десятков блестящих, загадочных деталей какого-то механизма. Рядом, словно полководец на поле боя, на перевёрнутом ящике восседал дядя Чхве. Он, подбоченясь, перебинтованной рукой направлял действия главного механика в деревне, комментируя его действия с важностью в басистом голосе. - Вон ту штуковину, видишь? Её теперь приэтовать надо вона к той... Ишь ты, аккуратнее, резьба-то старая! А в самом центре этого маленького хаоса, опустившись на одно колено и заглядывая под крышку генератора, находился Мин. Его мощная спина, спрятанная за черной облегающей футболкой, была напряжена, одна рука уверенно держала гаечный ключ, другая - с удивительной нежностью обхватывала хрупкую на вид железяку. На лбу блестели капельки пота, но в позе, в покорном наклоне головы, слушающей указания старика, не было ни тени раздражения, усталости или спешки. Юн кивал, что-то коротко и глухо отвечал, и его большие, исцарапанные, казалось неуклюжие пальцы, совершали движения ювелирно точные, полные бережной внимательности. Он, скорее всего, и без указаний старика прекрасно понимал, что ему нужно делать, но все же позволял мужчине сохранить лицо и почувствовать себя главным. Дровосек прикрутил одну из деталей к трубке насоса, отложил гаечный ключ в сторону и выпрямился в спине, чтобы прохрустеть позвонками и дождаться новых указаний от Чхве, но, видимо, почувствовав на себе чужой взгляд, обернулся. И, конечно же, увидел своего пшеничного, стоящего по струнке смирно посреди лужайки. Похожего на оловянного солдатика, забытого на полу в ходе игры, на тонкую иголку ели или столб у дороги. Напряжённого, взволнованного, явно нервничающего пшеничного. Не знающего, куда себя деть, не понимающего, как себя вести. И Юнги, не будь он человеком слова, сказал бы, что младший выглядел нелепо, глупо, смешно, но ведь это не так. Городской казался потерянным, однако выражение его лица вызывало лишь умиление и стойкое желание подозвать поближе, обнять, успокоить, втянуть в монотонную сборку насоса и отвлечь глупыми вопросами и шутками. Сделать что угодно, лишь бы парнишка не боялся шевельнуться лишний раз и смог дышать спокойно, а не урывками по секунде. Но брюнет даже не догадывался или только делал вид, что не понимает, что сбитому дыханию городского, вновь краснеющим щекам и шее, замерзшему на месте телу причиной являлся он сам. Пак же, разглядывающий дровосека в ответ, мысленно уже обматерил его всеми известными словами. Потому что если в глазах семейства Чхве и самого Мина, юноша выглядел сбитым с толку, то на деле, он буквально уговаривал свой мозг хотя бы на секундочку вспомнить очертания красивой женской фигуры и ощущения во время секса с противоположным полом. Всё из-за того, что Чимин, глядя на тело взрослого мужика из деревни, осознанно представил себя на месте насоса и чуть не сошёл с ума. Потому что лесной выглядел так горячо, хмуря брови и напрягая мышцы рук, работая с металлом, что, пожалуй, любой на месте мегаполисного сдался бы. И этот "любой" был бы прав во всём. Пшеничноволосый не мог и представить, о чем на самом деле думал объект его мечтаний, но, заметив дрогнувшие уголки губ на его лице, намекающие на улыбку, и хитрый взгляд, испугался, что дровосек умеет читать мысли, поджал виновато губы и поспешил быстрым шагом ретироваться следом за, пару минут назад ушедшей за дом, тётей Сонхи. Брюнет проводил потеряшку взглядом и тихо выдохнул. Улыбка, только что появившаяся на загорелом лице, растаяла. Дровосек опустил голову, быстро справился со сборкой насоса, молча собрал разложенные инструменты, вытер масляные пальцы ветошью, и уселся на траву, выпрямив ноги. Дядя Чхве, наблюдая за ним, чувствовал, что Мин дружелюбный настрой растерял, потому первое время молчал, поглядывая за действиями мастера, и поддерживающе тяжело вздыхал вместе с ним, а потом сдался и негромко, словно констатируя факт, произнес: - Хороший парнишка. Юн поднял голову и уставился на старика с немым вопросом в глазах. - Видно, конечно, что городской, непривыкший, но и ты не с тяпкой в кульке приехал, а? Верно. Брюнет из города бежал, сверкая пятками, снося людей на пути, ничего не зная ни о бытовых делах деревенских, ни об обычаях. Приехал с плазмой, думая, что повесит её в зале для просмотра фильмов, со своим запасом картошки из супермаркета, с документами из офиса, надеясь, что сможет работать из дома на вай-фае. Приехал таким же зеленым, как мегаполисный, и всему учился заново. Привыкал, дела постепенно налаживал, связи. Но у Мина цель была. Жить в лесу остаться и в Сеул не возвращаться никогда. А у Чимина цель иная - вернуться. Его в город тянет, там его дом. Не здесь. Здесь он вообще случайно оказался, волей случая. Не заблудись эта мелочь белобрысая в лесу, ничего бы и не было вовсе. Ни полотенца паленого, ни визгов громких у колодца, ни чувств внезапных. Брюнет лишь коротко кивает то ли своим мыслям, то ли словам Чхве, и голову вновь опускает, травинки между ног разглядывая. - И ты на него смотришь, как на последнюю спичку в стужу, - старик хрипло смеется, замечая, что дровосек напрягся - Что, Юнги-я? Привык к своему найдёнышу? Отпускать не хочешь, да? Мужчина замирает на мгновение, видимо размышляя над ответом, пытается мысленно оправдать себя, но не справляется и признается на выдохе. - Привык. И больше ничего не говорит. Не говорит про тишину в доме, которая вдруг стала ощущаться иначе. Не говорит, что за короткое время от одиночества отвык, и теперь возвращаться к нему кажется наказанием. Не говорит, что городской такой привлекательный, такой нежный, нужный, приятный, что отпускать действительно не хочется. Хочется привязать к себе. Пришить. Приклеить. Ну или прибить его нахрен, чтобы не был таким хорошеньким и другим на глаза не попадался. Своим сделать хочется, а не в город помогать вернуться. Хочется... Да хоть что-нибудь уже сделать хочется, чтобы этот лопух мегаполисный докумекал, что Юн с ним в дочки-матери неделю играет не от скуки. Дядя Чхве качает головой, но на его бородатом лице расплывает ухмылка. Он шумно поднимается с ящика, подходит ближе и опускает руку на плечо Юна. - Молодость, сынок, молодость. Вся она в этом. Сердце не слушает доводов рассудка, - старик, кряхтя и опираясь на колени, опускается на траву рядом с брюнетом и заговорчески продолжает - Коли не хошь, чтоб уезжал твой найдёныш, надо его к месту привязать. Мин на автомате кивает словам старшего и лишь потом осознаёт, что ничего не понял. Смотрит на Чхве и бровь выгибает, прося пояснений. - У вас, молодых, от мозгов пользы, как от козла молока, тьфу. Ты ж умный был пару минут назад, чего стряслось? - старший смеётся, толкая дровосека в плечо - Ты ему что показал? Как грядки полоть и дрова рубить? - Да, - отвечает Юн и собирается продолжить, оправдаться, сказать, что и кормил городского вкусно, и о себе ему рассказывал, новому учил, но.. - Балда! - уверенно рифмует Чхве, звонко шлепнув ладонью по своей ноге в недовольстве - Как от работы волком выть он и в городе научится. Ты ему лето покажи деревенское, прелести жизни. Себя, в конце концов. - Я показывал - бурчит брюнет, отворачиваясь от довольного лица старика. - Хер с маслом ты ему показывал, Юнги, - серьёзно бросает тот, поднимаясь на ноги - Надо с душой с деревней знакомить. Чай ты-то любишь же места нашенские, вот их и показывай. А то улетит птичка твоя в город и сиди весь в помёте.

***

Попрощались гости с хозяевами тепло и без лишней затянутости. Дядя Чхве, стоя на крыльце, лишь кивнул Юнги, никак не комментируя их недавний разговор, и подмигнул Чимину. Городской, конечно, не совсем понял этого жеста, но был очень рад услышать от тети Сонхи благодарность за помощь и потому теперь светился ярче солнца и нетерпеливо топтался на месте. Хотел поскорее спросить у дровосека о том, как он смог завоевать доверие деревенских жителей и давно ли вообще живет здесь. И почему, раз его тут так любят и ждут, и сам мужчина часто приезжает в гости, он не купил себе мопед или велосипед, чтобы быстрее добираться? Почему продолжает ходить пешком через лес, как решился отдать свою машину постороннему человеку? Блондин накопил действительно много вопросов, бродя за Сонхи по участку и спешил завязать разговор с Мином. Но не клеилось. Брюнет молча забрал рюкзак у младшего из рук, закинул его на плечо поверх своего охотничьего ранца и молча посмотрел на Пака. Не было в его взгляде никаких эмоций, казалось, дровосек смотрит куда-то вдаль, полностью игнорируя мельтешащего перед ним мегаполисного. Юн простоял так несколько минут, вынуждая юношу неловко опускать и поднимать глаза, а потом в глупой ухмылке поджал губы и пошёл по пыльной деревенской дороге вперёд. Солнце уже клонилось к вершинам холмов, отбрасывая длинные, искажённые тени. На улице было душно, почти жарко, несмотря на недавнюю грозу, и Чимин старался шагать так же быстро и уверенно, как и его спутник, но умудрялся лишь зачерпнуть носом левого кроссовка больше песка и недовольно шипеть на врезающихся в него насекомых. Блондин был впервые рад просто помолчать, не выдумывая тем для разговора, так же просто идти вперёд без лишних мыслей в голове, без плана и ориентиров. - Городской, - тихо зовёт Юн, замедляясь и позволяя тому, витающему в облаках, поровняться с ним - Как тебе тут? Нравится? Пак слабо улыбается, замечая, что дровосеку неловко начинать разговор первым. "Наверное, запаниковал, что я так долго молчу.." - Нравится. Мин не позволяет долго думать над ответом и сразу же задаёт новый вопрос. - Хотел бы здесь жить? И пшеничный, все свое внимание фокусировавший на том, что они с брюнетом медленно шагают нога в ногу, на мгновение теряется и не знает, что ответить. Да, ему нравится деревня и люди здесь, хоть он и общался только с семьёй Чхве. Нравится эта простая, необременённая стрессом и городскими проблемами жизнь. Нравится просыпаться под пение птиц, валяться в гамаке, чувствовать себя спокойно в окружении леса. Но в то же время, Чимин понимает, что так замечательно здесь ему жилось лишь потому, что Мин Юнги, как гостеприимчивый хозяин и просто хороший человек, делал всё для удобства гостя. Сам мегаполисный точно не потянул бы ежедневный быт, работу на грядках, готовку, уборку, полив и рубку дров. Сошёл бы с ума на второй день и сбежал в Сеул. Но ведь дровосек не уточнил, с ним или без него пришлось бы жить блондину, так что тот широко улыбается и честно отвечает: - Если бы можно было так легко отказаться от всего, что я имею в городе, я бы уже давно заделался твоим соседом, Юнги. И старшему, хоть логичные слова о привязанности пшеничного к жизни в мегаполисе и режут без ножа, все равно приятно слышать такой ответ. Потому что, чисто теоретически, с маленькой, но все же существующей вероятностью, этот неопытный комок смущения с пухом одуванчиков на голове вместо волос, хотел бы однажды стать частью деревенского мира. А Мин, вообще-то, считает этот мир частью себя. И мужчина этот ответ принимает, одними глазами улыбается, руки в карманы широких штанов засовывает и тему переводит, потому что в подробности вдаваться боится. Уточнять не хочет, что там в городе такое важное осталось, что не может малой всё бросить. Логичен ведь ответ - целая жизнь. - Теперь нужно к Чонам заскочить - коротко сообщает Юн, кивая головой, и сворачивает к большому двухэтажному дому, с пристроенной с боков открытой верандой. На ней виднеются прилавки и полки с товарами: мылом, батарейками, пачками с лапшой. А внутри, за стеклянной дверью, на таких же деревянных полках хранятся и остальные продукты: мясо, яйца, овощи и фрукты. Чимину не составляет труда догадаться, что это строение - деревенский магазин, сердце и пульс местной жизни, место, куда стекаются все новости, сплетни, интриги. Мин задерживается у входа, открывает дверь и впускает своего спутника войти внутрь первым. Заходя, Чимин на мгновение слепнет и глохнет. После уютного полумрака и тишины кухни тёти Сонхи, садящегося теплого солнца на улице, в деревенском магазине слишком шумно, ярко и людно. Воздух гудит от разговоров, пахнет маслом, сладкой газировкой и свежим хлебом. За прилавком стоит женщина лет сорока пяти, с добрым, уставшим лицом и такой же, как у тёти Сонхи, быстрой, хозяйственной ловкостью движений. Рядом с ней, разгружая ящик с консервами, кряхтит коренастый мужчина. Пшеничный хотел бы и дальше молча разглядывать это место, постепенно привыкая к гулу многих голосов, но висящий над дверью колокольчик слишком быстро оповещает всех присутствующих о посетителе, и вынуждает юношу неуверенно отшагнуть назад, встретившись со взглядами незнакомцев. Но позади, как и предполагалось, стоит столбом Юн. Он подбадривающе хлопает городского по плечу и обходит его, позволяя деревенским жителям увидеть знакомое лицо. - Юнги! - первым отзывается мужчина, широко улыбаясь и выпрямляясь так, что у него, громко даже для этого места, хрустит спина - А мы уж думали, ты до следующих выходных не явишься, после кутерьмы недавней. - Всё в порядке, мне не трудно заглянуть,- кивает дровосек. А сам голову выше поднимает и говорит твердо, чуть громче и ровнее. Другим становится, оставаясь собой. Словно для семьи Чхве Юн был единственным любимым внуком или племянником, а для этих людей - старший сын. Чон обходит прилавок, крепко обнимает дровосека, кратко хлопнув по спине ладонью, и переключается на сидящих на лавочке у входа бабушек. Спешит рассказать им о том, как Чхве руку себе поранил, а Мин, храни его бог, помог старого подлатать. Пожилые сплетницы тут же подключаются к разговору, добавляя свои детали из ранее услышанного от других соседей, охают и ахают от спектакля одного актёра, когда Чон начинает показывать, как сосед с рукой окрававленной на улицу выбежал, и хихикают, поглядывая на лицо бледного парнишки рядом, который впервые слышит эту историю от очевидцев. Мин же лишь слабо улыбается, явно привыкший к подобным перфомансам, и подталкивает городского, застывшего на месте, вперёд, к самому прилавку. - Это мама Чонгука, госпожа Чон, это Чимин - не вдаваясь в детали сообщает брюнет, быстро знакомя городского с женщиной - Мой.. гость. Все разговоры прекращаются. Госпожа Чон доброжелательно кивает в знак приветствия, видя, как светловолосый юноша уважительно кланяется ей, господин Чон спешит подойти к жене и подать Паку руку, а бабушки в цветастых кофтах, под шум гудящих холодильников, тихо перешептываются. - Сразу видно - помощник! Какой красивый, батюшки - слышится от них и Чимин смущённо опускает голову, не спеша повернуться к старушкам лицом. Они продолжают комментировать его внешность и поведение, восхищаются цветом волос и воспитанием, пока Мин за спиной предмета обсуждения одобрительно кивает и демонстративно громко поддакивает: "Ой, девчонки, баню топит так, что сгореть можно! А как Чимин дрова рубит! Вы бы видели..". Пшеничный же, стоя лицом к членам семейства Чон, тоже без стеснения разглядывающим его, неловко улыбается. Его не волнуют подколы дровосека в этот момент, он многие из них пропускает мимо ушей, слушая лишь комплименты бабушек. Потому что они видят его впервые и уже хвалят, но не за успешный проект или дорогой костюм, а просто за то, что он есть. За "белую, как снег, кожу", за то, что он "красивый, будто ангел". Он тихо благодарит их за тёплые слова и украдкой смотрит на брюнета, ища в его лице хоть тень раздражения от этого внимания. Но Юнги стоит, скрестив на груди руки, и смотрит на всю эту сцену с тем же странным, аналитическим интересом, что и во дворе у Чхве. Будто оценивает реакцию, изучает, как его "найдёныш" вписывается в этот шумный, незнакомый для него мир. И в глубине его карих глаз, под прикрытием привычной сдержанности, Пак замечает что-то тёплое и глубоко удовлетворённое, словно мужчина более, чем доволен такой реакцией на городского. Будто только ради этого и привёл блондина в магазинчик - похвастаться. Под всю эту весёлую какафонию в, и без того небольшое помещение, вошли ещё два жителя деревни. Женщина с высокой шевелюрой из огненного цвета кудрей и ее сын. Пак сразу узнал мальчика, но виду решил не подавать. Уж больно этот пёстрый гонщик говорливым оказался в их первую встречу, не заслужил уважения. А вот его матушка, казалось, слова экономила. Быстро поздоровалась со всеми, купила необходимые продукты, пока отпрыск под руку ныл, вымаливая оплатить ему бутылочку пива на вечер, и так же быстро магазинчик покинула, оставив всех в смятении. Ну или только городского, потому что бабульки, как только колокольчик прозвенел на прощание, принялись обсуждать отчаливших покупателей и их семейные драмы. Даже сейчас, стоя поодаль, пшеничный мог слышать слова старушек слишком чётко, чтобы назвать все вещи, сказанные ими, настоящими сплетнями. В понимании блондина, сплетни вообще дело не самое хорошее, но, если и передаются из уст в уста, то явно шёпотом. А весь этот сумбур был больше похож на съемки реалити-шоу, где каждому из экспертов выдали громкоговоритель и пообещали подарить коробку свежего зефира тому, кто перекричит остальных. Они, словно голодные попугаи, усевшиеся на кривой, но крепкой лавке-жердочке, заглядывали друг другу в рот и торопились пересказать одну и ту же информацию с новыми, абсолютно точно выдуманными в моменте, дополнениями. Но, как с гиперактивными попугаями, так и со звонкими бабушками, легко справиться: достаточно найти для них новый источник внимания. И в данном случае, пока Юн о чем-то тихо беседовал с читой Чон, переодически бросая взгляды на пшеничного, с улицы послышался отдалённый гул. Он быстро превратился в чёткий, агрессивный рокот мотора, который подкатывал всё ближе, вибрируя стёклами в рамах, пока не затих прямо у входа с оглушительным ворчанием и шипением. Все присутствующие, как по команде, повернули головы к двери и, буквально через пару секунд, услышали глухой хлопок дверцы машины, а затем и очередной звон колокольчика. В магазин вошёл темноволосый парень, неся в руках картонную коробку, из которой торчали провода и блестели пластиковые упаковки. Он был одет в простые рабочие штаны и футболку, но в его осанке, в энергичном шаге чувствовалась городская динамика. Это был Чонгук. Его лицо, открытое и дружелюбное, озаряла широкая, немного смущённая улыбка, когда он, ловя на себе взгляды всех присутствующих, совершил неглубокий, но почтительный поклон под одобрительные вздохи и перешёптывания старушек. - Прошу прощения за шум, - бросил он общее приветствие, ставя коробку на прилавок с лёгким стуком. Обнял мать, похлопал отца по плечу, а затем, словно до этого не замечал вообще и не специально прошёл мимо, взглядом нашёл Юнги. Лицо его снова расплылось в улыбке, и он, не сдерживаясь, сделал два быстрых шага вперёд, чтобы крепко, по-мужски, обхватить брюнета, хлопнув его ладонью по спине. "Видимо, подобные похлопывания - это семейное? Или деревенское?" Мегаполисный почему-то изначально почувствовал, что с этим другом дровосека ему удастся подружиться, и хотел было сам представиться, но тот, кажется, вообще больше не обращал ни на кого внимания. Он почти повис на Мине, уложив голову на его плечо, и ребячливо покачивался на месте, заставляя брюнета, обнявшего его крепко в ответ, качаться вместе с ним. "Ну и что это за дружба такая?" - Старыййй - довольно тянет Чонгук, вырывая Пака из неприятных рассуждений, и отступает на шаг - Чо морду скукурузил? Нормально там всё, без тебя справятся. Считай, очередной детокс по воле матушки природы! Парень так быстро проговаривает все эти слова, что мегаполисный не сразу понимает, о чем может идти речь, и лишь позже догадывается: Чон, наверняка, знал, что в деревне не было и всё ещё нет связи и электричества, а у Юна, видимо, все же есть какие-то дела в ненавистном Сеуле. Но эти вещи блондин проанализирует позже, а в моменте он отчего-то кусает щёки изнутри и, не моргая, смотрит на этих двоих, слишком довольных в компании друг друга, стоящих вплотную. "Даже в ЗАГСе расстояние между бракосочетающимися больше." - Включай давай свою шайтан-машину, - без лишних предисловий произносит Мин, кивком головы указывая на блондина - Это Чимин. Нам в город дозвониться нужно. Чон, взглянув на смущённого городского паренька, а затем на серьёзное лицо друга, всё понимает без слов. Лишь брови поднимает, улыбается широко. - Привет, я Чонгук, - представляется парень, тянет руку для приветствия и, схватив протянутую в ответ, ведёт Пака за прилавок в темноту арочной двери, закрытой полупрозрачной занавеской - Иди за мной. Они проходят в маленькую заднюю комнату, заваленную коробками и пахнущую машинным маслом и пылью. Посреди этого хаоса на столе стоит непонятное устройство, опутанное проводами, с двумя длинными, тонкими антеннами, тянущимися к потолку. Оно подключено к небольшому, потрёпанному генератору, тихо подрагивающему и наполняющему комнату ровным, убаюкивающим гулом. Гук, повозившись с проводами, ворчит, доставая из захваченной по пути коробки белый кабель: - Надоели эти проблемы со связью. Вроде домой приезжаю отдыхать, а не работать главным телефонистом на полставки для всей деревни. Наблюдающие за ним парни никак не комментируют эти слова. Дровосек, наверное, часто подобное выслушивает, потому и не лезет с благодарностями или оправданиями. Стоит себе спокойно, следит за делом. А мегаполисный же, присевший на стул рядом, боится говорить. Спустя пару минут устройство издает серию щелчков и тонкий писк. Чонгук протягивает блондину старую, потрёпанную телефонную трубку и предупреждает, что вся эта конструкция из проводов, на самом деле слеплена из "говна и палок", так что "лясы точить" часами не получится. Рекомендует уложиться в 5 минут и отходит в сторону, вставая рядом с дровосеком. - Я тут написал координаты своего дома, скажешь их другу, - тихо добавляет Юн, опуская на стол небольшой листок - Ну и сильно, действительно, не разбалтывайся. Звонок в любом случае оборвется, как бы красиво ты ни говорил, а снова позвонить вряд-ли получится сразу. Чимин кивает, сжимая во внезапно вспотевших ладонях прохладный пластик, глубоко вдыхает спертый воздух пыльного помещения, готовясь набрать номер друга, и взволнованно смотрит на старшего. - Понял, - без слов догадывается тот, толкая Чона к выходу - Буду ждать на улице. И Пак снова чувствует это острое, холодное чувство собственной чужеродности. Он стоит в руках с трубкой, которая кажется единственным мостом назад, в старую жизнь, и смотрит, как дверь в его новую, такую неожиданно дорогую жизнь, закрывается, пряча за собой широкую спину в чёрной футболке от мегаполисного нуждающегося взгляда. Пальцы сжимают телефонную трубку так, что костяшки белеют, а старый, пожелтевший пластик недовольно скрипит. Энтузиазм, с которым юноша ещё минуту назад ждал этого звонка, угасает, сменяясь тяжёлым, свинцовым предчувствием прощания. Чимин набирает номер, медленно проводя пальцем по крутящемуся кругу с цифрами, зажмуривается в такт длинным гудкам и чувствует, как сердце колотится где-то в горле. - Алло? - раздается на том конце знакомый, но такой далёкий теперь голос, полный настороженности и надежды. - Тэхён! - выдыхает юноша расслабленно, впервые за неделю услышав родного человека - Это я. Чимин. Он чётко слышит, как по ту сторону провода собеседник громко набирает воздух в лёгкие через рот, чтобы закричать. - Чимин-а?! Где ты?! - голос Кима, как и ожидалось, взлетает до визга, в котором смешиваются облегчение и паника - Клянусь, я собирался звонить твоим родителям сегодня вечером и признаваться, что ты не выходишь на связь. - Короче, слушай. Я сошел с тропы и потерялся в лесу, но меня спас один местный житель, так что теперь я в деревне - поспешно поясняет блондин, крутя провод пальцем и разглядывая обстановку за окном. Там, сквозь лобовое стекло чёрного автомобиля, виднелись две тени. Мин и Чон разбирали содержимое багажника, которое, видимо, младший из них привёз из города домой. - В какой деревне? - Тэхён звучит ошеломлённо - Ты всё это время в деревне жил? - Да, - отвечает пшеничный, отвлекаясь от вида за окном и глядя на лист бумаги - Запиши координаты и приезжай за мной. Только... можешь завтра? Утром. - Почему? - слышится непонимающий голос. "Потому что я хочу ещё немного побыть здесь" "Потому что я хочу поговорить с Юнги" "Потому что я не хочу уезжать" - Потому что, - Пак выдыхает, стараясь выбросить из головы мысли с возможными вариантами ответа - Не ехать же тебе по темноте? Соединение хоть и слабое, но городской слышит, а быть может лишь догадывается исходя из привычек друга, что тот тихо мычит и хмурит брови, пытаясь понять ход чужих мыслей. Но Ким Тэхён на то и всем товарищам товарищ, чтобы лишних вопросов не задавать и делать то, что сказано. - Буду утром, на рассвете. Координаты точные? - Точные, - подтверждает Чимин уверенно - Если будет казаться, что заехал слишком далеко в лес, значит, ты почти на месте. - Ты сам-то в норме? Цел? А то я.. Тэ ещё что-то говорит, спрашивает, наверняка, переживает, но аппарат не позволяет ему закончить свою мысль и услышать ответ только что найденного друга. В трубке появляются громкие помехи, а затем слышатся гудки. Короткие, слабые, но самые неприятные. Они уведомляют о том, что законные пять минут на диалог давно прошли и большего вся эта макросхема из проводов и металлических деталек, расположенная на широком столе, позволить себе не может. Время вышло. Чимин медленно опускает трубку на ее законное место - на несуразную подставку из двух гвоздей с широкими шляпками - и усаживается обратно на стул. Ему бы сейчас получить ежедневную дозу объятий и поглаживаний по голове, услышать обещания о том, что все будет хорошо, как бы банально это ни звучало, но, вместо кратких жестов поддержки, блондин получает лишь удар в спину. От самого себя. Думает. Размышляет о том, какие ответы приходили в его светлую, видимо, лишь из-за цвета волос, голову во время разговора с Тэхеном. Городской на секунду даже подумал о том, чтобы продиктовать случайные числа, а не координаты дома дровосека, чтобы задержаться в гостях на пару дней. Словно в городе его не ждёт работа и своя жизнь. Словно ему не страшно за свое будущее, карьеру. Он даже не подумал за все эти дни о своих родителях, которые, вообще-то, могли позвонить ему, не дозвониться и забить тревогу. Потерять его. Пока Пак лепил пироги и поливал цветы на чужом участке так, будто это все, что его интересует в мире, его настоящий мир разваливался на части без присмотра. Но даже сейчас, сидя на неудобном табурете в чужой комнате, слыша разговоры деревенских сплетниц, размеренное тиканье стрелок больших часов с маятником, висящих на стене, чувствуя запах слабосоленой рыбы и творога, Чимин думал лишь о том, как бы поскорее вернуться не в свой дом и улечься на не свою кровать. Возможно, там, где начинается лес, начинается и долгий путь к принятию самого себя и кончается сильная, казалось, нерушимая связь с городом. Там, где начинается лес, чужая кровать внезапно становится твоей, чужая комната принадлежит тебе и, было бы славно, чужой дровосек оказывается большим, чем просто "твой".