Там, где начинается лес

Тишина в комнате после звонка оглушительная. Пак еще несколько секунд сидит, вглядываясь в потрескавшуюся краску на стене и размышляя о своих намерениях. Он встает, не чувствуя ватные ноги, и хочет уверенно, быстро выйти из помещения, но вместо движения замирает на месте, физически ощущая в груди вихрь облегчения и леденящей тоски. "Завтра." Юноша выходит из прохладной темноты комнаты в яркий шум магазина. Его взгляд сразу находит цель – распахнутую дверь на улицу. Блондин вежливо кланяется на прощание всем присутствующим, теперь уже пропуская слова старушек мимо ушей, и покидает здание. Останавливается рядом с дверью, на самом крыльце, и смотрит. Следит за тем, как Мин и Чон слаженным дуэтом разгружают забитый коробками багажник черного авто. Это определенно та машина, которую представлял себе городской, изучая гараж Юнги. Большая, новая, стильная, идеальная для поездок по лесу и городу одновременно. Внедорожник, который, при желании, может переехать даже поваленное дерево. И рядом с ним все ещё два парня, такие же, как и авто, стильные, сильные, ко всему готовые. Чон, ловкий и быстрый, выгружает из глубины коробки, а Юн, принимая груз, аккуратно ставит их на землю. Их движения отточены, и, казалось, деревенские молчат, но мегаполисный слышит обрывок, брошенный Гуком через плечо, тихий, спокойный: - …Он спрашивал, как ты, и не планируешь ли заехать в гости и поставить пару подписей.. Мин, не оборачиваясь, лишь фыркает, опуская ящик на землю. В ней, судя по запаху, лежат коробки со стиральным порошком или другой химией. Пахнет сильно. - Ты объяснил ему, что я могу и тут все подписать? Ручкой, не пером гусиным. Чонгук смеется, коротко и глухо, и хлопает дровосека по лопатке свободной рукой. - Не думаю, что он поверил бы, что у нас тут на чем-то, кроме бересты, писать умеют. Сказал ему, что он всегда может приехать сам, если что-то потребуется. Дровосек кивает одобрительно, улыбнувшись при упоминании бересты, и переводит взгляд на застывшего в проходе мегаполисного. И в Чимине что-то екает. Тоненько. Эта легкость, эти их шутки. Он стоит на пороге и ему стыдно за свою наивную уверенность. Какой эгоизм - думать, что за неделю он стал для этого угрюмого мужчины самым близким. У того целая жизнь здесь. Свои дела, друзья, обязанности. Свой Чонгук. Весь такой смешной и ответственный. Пшеничный делает шаг вперед, желая влиться в дуэт, помочь с работой и постараться получить немного заветного внимания от старшего, тянется к коробке с банками сгущенки и тихо, так, чтобы слышал лишь Юн, предлагает: - Давай я... Его пальцы только касаются картона, как над ними возникает большая, загорелая рука. Она не хватает, а накрывает, мягко, но недвусмысленно прижимая, останавливая. Пак вздрагивает и поднимает глаза. Юнги смотрит на него. Не сердито, а сосредоточенно. Кидает в сторону свободной стены. И в его взгляде будто читается: "Не твоя это работа". Городской покорно отступает, прислоняется к теплой стене, чувствуя, как жар стыда поднимается к щекам. "Почему? Почему я решил, что я для него что-то значу? Потому что он пустил меня в свой дом? Банальное сострадание. Потому что смотрел на меня так, будто заинтересован? А может, просто удивлялся, как такая нелепая букашка, как я, выжила вообще?" Блондин наблюдает за тем, как парни заносят последнюю коробку, как Гук что-то весело говорит родителям, как Мин коротко кивает на прощание. И вот дровосек вытирает руки о штаны и направляется к нему. Солнце, садясь за холмы, бьет Юну в спину, обрисовывая его силуэт золотым контуром. Он подходит вплотную, и Чимин готовится к вопросу о звонке, ко взгляду, полному понимания, что срок истек, к банальному "А теперь идем домой, вещи твои собирать", но брюнет лишь внимательно смотрит на него, как будто оценивая состояние, и коротко бросает: - Пойдём. Покажу кое-что. Не дожидаясь ответа, он разворачивается и зашагивает не к своей черной машине, а в другую сторону - к краю деревни, где начинается поле. Там, в высокой траве, угадывается еле заметная тропка, уходящая под сень вечернего леса. И пшеничный, сердце которого только что сжималось от боли и сомнений, без раздумий шагает следом. Потому что "пойдем" от этого человека значит для него больше, чем любое "останься" от всего остального мира. Они идут молча. Младший шагает следом за спиной в черной футболке, ничего не говорит, подавленный грузом предстоящего утра и собственными мыслями, которые крутятся, как осенние листья в вихре. А старший то и дело оборачивается. Коротко, на пол-оборота, бросая взгляд через плечо. Взгляд этот непонятный: прищуренный от низкого солнца, внимательный, будто он проверяет, не отстал ли его пшеничный. Но в глубине карих глаз читается что-то другое. Словно он любуется этой светлой фигурой, идущей по его тропе, и одновременно о чем-то тревожится. Волнуется будто. Чимин эти взгляды видит, чувствует их тепло на своей коже, и от этого его внутренние сокрушения только усиливаются. Вот и всё. Завтра утром. Дровосек проводит его к машине, кивнет на прощание, и всё. Блондин вернется к шуму, к пыли, к пустоте, которая теперь будет в сто раз пустее, потому что он узнал, каково это - чувствовать покой. Он хочет крикнуть, остановить этого человека, сказать, что не хочет уезжать, но слова застревают в горле комом страха. Страха быть непонятым, высмеянным, отвергнутым. И в этот момент его панический внутренний монолог прерывает низкий, ровный голос, звучащий на фоне вечернего стрекота кузнечиков. - Я люблю лес. Голос Юнги. Спокойный, нежный, такой тёплый, родной, простой. Он кажется самым правильным звуком посреди зелёного леса, самым верным аккордом в мелодии красивой песни природы, самым-самым. И Пак уверен, что голос этот он слышит сейчас потому, что дровосек сам захотел говорить. Он не старался разбавить тишину, растопить лёд, смягчить углы или отвлечь пшеничного от мыслей. Брюнет просто говорил, потому что желал этого и чувствовал, что его будут слушать. Но городской все равно вздрагивает, выдернутый из водоворота своих мыслей. Он поднимает глаза на спину впереди, не понимая, почему её владелец решил именно так начать беседу. - А? - вырывается тихий, растерянный звук. Мин не оборачивается, но замедляет шаг, вновь позволяя блондину поравняться с ним. Теперь они идут почти рядом, и Чимин видит его профиль, освещенный косыми лучами заходящего солнца. Свет лежит золотом на высоких скулах, тонет в темных ресницах, обрисовывает твердую линию подбородка. - В лесу спокойно даже в непогоду, - продолжает Юн, пряча руки в карманах брюк - Он всегда рад тебя видеть, окружить тишиной и дать того покоя, которого не хватает порой. Понимаешь? Младший молчит пару секунд, глотая воздух, в котором смешался запах нагретой за день хвои и пыльцы. - Понимаю. И понимает блондин в этот миг совсем иную вещь. Он понимает, что Юнги для него и есть тот самый лес. Та самая тишина, поглощающая городской грохот. Тот самый покой, которого ему так не хватало все эти годы и которого будет мучительно не хватать завтра, послезавтра, всегда. Этот человек стал для Чимина убежищем, и мысль о том, чтобы покинуть его, физически болезненна. Мин же, кажется, кивает, довольный ответом. Он идет уверенно, но без спешки. Закатное солнце играет в его темных волосах, отливает медью на загорелой коже шеи и руках. Он закинул походный рюкзак на одно плечо, словно это легкая сумочка для мелочей, и ступает так, будто ничто в этом мире не может остановить его. - У меня много любимых мест здесь, - продолжает брюнет негромко, почти для себя, но явно желая, чтобы тот, кто идет рядом, услышал - Конечно, я люблю свой дом и все дела, но одному жить иногда паршиво… так что я выбираюсь в лес. Сейчас мы идём в одно из тех мест, где я часто бываю. Почти пришли. Мужчина бросает последнюю фразу уже тише, с легким, едва уловимым оттенком чего-то вроде надежды или смущения. И, сказав это, чуть ускоряет шаг, снова уходя на полкорпуса вперед, будто пряча лицо, на которое может лечь предательская тень эмоций. А пшеничноволосый идет следом, и в его сердце, за минуту до этого полном отчаяния, теперь бьется что-то новое, трепетное и хрупкое. Тропинка внезапно обрывается, упираясь в край света. Вернее, в небольшой, но от этого не менее впечатляющий обрыв. Земля под ногами сходит на нет, обнажая плиты темного, мшистого камня, нависающие над водой. А под ними - озеро. Небольшое, идеально круглое, будто кто-то вдавил в землю гигантское зеркало, забытое посреди леса. Голубая вода кажется настолько прозрачной, что даже отсюда, сверху, видно темнеющее дно у самого берега. Заходящее солнце, уже почти коснувшись верхушек елей на противоположном берегу, отдало озеру все свои сокровища. Поверхность переливается жидким розовым золотом и расплавленной медью. Эти блики пляшут и дрожат, разбиваясь на тысячи сверкающих осколков. Вокруг, потревоженные шелестом листвы под ногами путников, летают мелкие насекомые. В основном бабочки и стрекозы, особенно любящие водоёмы. Справа от обрыва стоит невысокая, но крутая скала цвета синевы и мокрого угля. Последние, самые ярые лучи солнца падают прямо на нее, и скала отвечает холодным, сияющим отсветом. Это сияние, глубокое, сапфировое, ложится на гладь воды длинной, дрожащей дорожкой, смешиваясь с теплыми тонами заката. Вокруг, вплотную к воде, смыкаясь над ней зеленым куполом, стоят древние сосны и раскидистые ивы, чьи ветви-косы почти касаются поверхности озера. Мин останавливается в двух шагах от края. Пак замирает рядом. Они стоят молча, словно в святилище, и смотрят вниз, в эту чашу, наполненную светом и тишиной. Восторг переполняет младшего, смывая остатки грусти. Он был прав. Совершенно, безусловно прав. Юнги - это лес. А внутри у этого леса, в самой его глухой, скрытой от посторонних сердцевине, есть такие вот заповедные поляны, такие вот озера. В душе этого молчаливого, сурового мужчины живет такая же красота. Дикая, нетронутая, совершенная в своей гармонии. И дровосек привел сюда не абы кого, а Чимина. Того самого городского, почти неважного, абсолютно от деревенских прелестей жизни далекого. Привёл в свое место. Там, где он отдыхает от всех остальных. Значит.. Тихий, почти музыкальный шум нарушает безмолвие. Не плеск, а именно негромкое, серебристое журчание. Мегаполисный прищуривается, всматриваясь в скалу, покрытую изумрудными подушками мха и кружевами папоротника, и видит тонкую, почти невесомую струйку воды, сбегающую по темному камню. Маленький водопад, скрытый листьями, будто стыдливый дух этого места. Он питает озеро, и мысль о том, что всё здесь живое, друг от друга зависящее, но при этом обособленное, заставляет сердце городского биться чаще. Он хочет посмотреть на Юнги. Обязательно посмотреть ему в глаза сейчас. Увидеть, отражается ли в них вся эта немыслимая красота. Поймать то мгновение, когда их души, возможно, увидят одно и то же. И младший медленно, почти благоговейно, начинает поворачивать голову. Но вместо встречи взглядов он чувствует тепло и твердость больших ладоней, ложащихся ему на плечи. И толчок. Не сильный, но решительный. Мир опрокидывается. Каменистый край обрыва, золотые кроны деревьев, розовое небо - все смешивается в ослепительный калейдоскоп. Блондин летит. Вниз. В разреженный, напоенный запахом воды и хвои воздух. Он не кричит. Он ничего не успевает понять, кроме стремительного, захватывающего дух падения и ослепительной вспышки солнца прямо в глазах. Тело ударяется о воду с глухим, обволакивающим звуком. Холод, острый и неожиданный, обжигает кожу, смывает с лица остатки мыслей и волнений. На секунду темнеет в глазах, вода сжимает со всех сторон, проталкивается в уши, в нос. Инстинкт срабатывает раньше паники. Городской судорожно взмахивает руками, отталкивается от мягкого дна и, вынырнув, громко, на всю округу, шумно выдыхает, отплевываясь. Юноша тут же задирает голову вверх, к обрыву, откуда его только что скинули. И видит на краю, четко вырисовываясь на фоне пламенеющего неба, стоящего дровосека. Тот скрестил руки на груди в позе полнейшего самоудовлетворения, но одной ладонью мужчина все же прикрывает рот, сжимая его в тщетной попытке удержать смех. Плечи брюнета предательски подрагивают и он отвечает на ничего не понимающий взгляд городского своим бесконечно гордым, лисьим прищуром. Юн опускается на край обрыва, свешивая ноги в воду, как мальчишка на пирсе. Его низкий, раскатистый, чистый смех разносится над озером, отражаясь эхом от скалы. Он смотрит вниз на вымокшего, ошарашенного блондина, и его карие глаза, обычно такие строгие, сейчас полны неподдельного, почти детского озорства. - Как водичка? - кричит старший сверху. Голос его звенит, и на его стабильно хмуром лице теперь сияет самая настоящая, беззаботная улыбка. Глупая и до жути заразительная. Он доволен своим баловством, доволен собой. И Чимин, который секунду назад был готов вылезти и задушить этого дровосека мокрыми руками, чувствует, как его собственные губы непроизвольно растягиваются в ответ. Холодная вода внезапно кажется не такой уж и ледяной, а шок сменяется щемящим, дурацким весельем. Он хмурит брови, изображая суровость, но улыбка выдает его с головой. - Кайф! - парирует, отплывая немного назад, чтобы лучше видеть старшего - Сам спустись, проверишь! Тот притворно вздрагивает, отдергивая ноги от воды. - Сюда отходы сливают, не хочу в кислоте вариться – кричит Мин, и его голос дрожит от желания расхохотаться. Конечно, дровосек видит, как глаза младшего внизу на секунду округляются от неподдельного, животного ужаса, и это заставляет мужчину рассмеяться еще громче, откинув голову. Смех разносится по зеркальной глади, пугая какую-то невидимую птицу в камышах. - Дурак! - доносится снизу обиженный, но все равно слишком радостный голос. Юнги успокаивается от внезапного приступа смеха и замирает. Смотрит. Взглядом впивается. Потому что вид, открывшийся ему, красивее любого заката над озером. Чимин в воде. Середина озера, куда он отплыл в шутливой обиде, похожа на чашу из чистого света. Вода вокруг него мерцающая, золотисто-розовая у поверхности и таинственно-синяя в глубине. Над самой гладью, прямо у плеча блондина, порхает пара белых бабочек, будто привлеченная этим светлым, мокрым созданием, внезапно появившимся в их владении. Неподалеку тихо журчит тот самый скрытый водопад, и этот звук - единственное, что нарушает тишину секретного места уединения брюнета. И прямо сейчас, в этот момент, в тайном пристанище покоя, городской мальчишка, чьи волосы, выгоревшие на солнце, теперь мокрые и кажутся темнее, и прилипают ко лбу и вискам тонкими прядями, отливая платиной, выглядит настолько нереально привлекательным, что Мин внезапно ощущает жажду. Манящие капли воды сверкают на ресницах, на кончике носа, скатываются по шее Пака. А во взгляде пшеничного смешались и обида, и восторг, и азарт, и что-то еще, теплое и беззащитное, что он так тщательно скрывал все эти дни. Эти глаза отражают и небо, и скалу, и самого Юнги, сидящего наверху. И держится этот мегаполисный на воде неожиданно грациозно. Тело легко покачивается на едва заметной ряби, руки рассекают воду мягко, почти лениво. Он не барахтается, а будто парит в этой светящейся среде, являясь ее органичной частью. Чимин еще не понял, что отплыл от глубокой впадины под обрывом. Что прямо сейчас, если захочет, сможет опустить ноги и коснуться песчаного, покрытого мелкой галькой дна. Эта его неосознанность, это полное доверие стихии и моменту, делают картину еще более совершенной. Дровосек не смеется больше. Он просто смотрит, и странное, теплое чувство разливается у него в груди, сдавливая горло. Атмосфера между парнями теперь вибрирует не от слов, а от этого молчаливого созерцания. От розового света на воде, от шепота листьев, от тихого плеска, который издает младший, неосознанно касаясь носками дна. Это момент абсолютной, хрустальной чистоты, где нет прошлого и завтрашнего утра, есть только здесь и сейчас. И два человека, разделенные несколькими метрами воздуха и воды, но связанные чем-то, что стало вдруг громче любого слова. - Ты красивый - внезапно произносит Юн, наклоняя голову вбок - Знаю, очевидные вещи говорю, но вдруг ты забыл об этом. Фраза звучит тише, чем журчание водопада, и от этого кажется в десять раз громче. Она неожиданная, простая, как факт "солнце взошло" или "вода мокрая". От такой прямоты у младшего перехватывает дыхание. Жар, уже знакомый, стремительно заливает щеки, шею, уши. Он отводит взгляд, пытаясь скрыть смущение, но это бесполезно. Юноша на виду, в центре озера, под прицелом чужих карих глаз. Пак не знает, что ответить. "Спасибо?" Это прозвучит глупо. "Сам такой"? Слишком по-детски. Блондин молчит, чувствуя, как под тонкой пленкой холодной воды все его тело горит. Дровосек смотрит на это молчание, на алое зарево на мокрой коже, и его собственная дерзость, кажется, наконец настигает его. Уголки губ еще подрагивают от недавнего смеха, но в глазах появляется что-то более серьезное, почти застенчивое. Он проводит рукой по затылку, смущенно отводя взгляд куда-то в сторону нависающих сосен. - Ладно, помылся и хватит - голос брюнета вновь звучит привычно, но в нем слышится легкая, сбивчивая хрипотца - Вылезай. Он встает, отряхивает ладони о штаны и шагает вдоль обрыва, указывая направление к пологому склону, где сквозь кусты видна узкая полоска галечного берега. Движения мужчины снова уверенны, но в повороте головы, в брошенном через плечо быстром взгляде читается нетерпение. Нетерпение, чтобы тот, кто в воде, последовал за ним. Чтобы этот хрупкий, сверкающий момент не растянулся и не лопнул, как мыльный пузырь. Городской, все еще оглушенный комплиментом, покорно плывет к указанному месту. Нащупывает сквозь мокрую подошву кроссовок мелкую, округлую гальку и выбирается на берег. Вода с младшего стекает тяжелыми, холодными потоками. Вечерний воздух, еще не остывший, но уже без солнечного тепла, обдает тело, заставляя покрыться мурашками. Блондин стоит на берегу, мелко дрожа, и смотрит вверх, на темный силуэт на фоне сиреневого неба. Подъем не сложный, но скользкий. Юн то и дело оборачивается, замирая, будто готовый в любой момент протянуть руку, но не делает этого, давая младшему справиться самому. И, когда наверху, на краю обрыва, появляется промокший, отдувающийся Пак, деревенский пранкер без слов опускается на корточки и начинает развязывать шнурки своих поношенных кроссовок. Тишина между парнями теперь другая. Не напряженная, а густая, наполненная действиями. Гул цикад сменяется тихим шепотом вечернего леса. Юнги, сняв обувь и носки, аккуратно ставит их на сухую траву, достает из рюкзака свернутую в тугой рулон толстую, мягкую куртку и, не глядя в лицо мегаполисному, протягивает ее вверх. Затем встаёт, разворачивается и отходит на несколько шагов, скрестив руки на груди и уставившись в темнеющую чащу, позволяя юноше переодеться без лишних глаз. Знает уже, как себя вести. Привык. Пшеничный, поеживаясь, снимает сырую обувь с ног и с тихим скрипом натягивает на мокрые стопы чужие сухие носки, а затем и кроссовки. Его пальцы замирают на поясе широких, на несколько размеров больше нужных, штанов, тех самых, стащенных утром из шкафа дровосека. Они тоже мокрые, тяжелые и неудобные. Именно в этот момент старший поворачивается, видимо, не желая ждать сигналов и готовности, и подходит вплотную. Не глядя в лицо блондину, он берет свою куртку и быстрым, практичным движением обвязывает ее рукава вокруг чужой талии, создав импровизированную сухую накидку на мокрые штаны. Затягивает потуже, почти управляя телом мегаполисного, растерявшегося в моменте, а затем, схватив края своей собственной, черной футболки, в одном резком движении стягивает ее через голову. - А ты? - тише обычного, но все еще одновременно возмущённо и смущенно, звучит от блондина. Пак инстинктивно шагает назад, резко разворачиваясь к дровосеку спиной. Щеки пылают. Мысль о том, чтобы снова пробежаться взглядом по чужому обнаженному торсу, кажется невыносимой. - А я Маугли, - звучит за его спиной ровный, чуть насмешливый голос брюнета - И без футболки пройдусь. И сухая, еще хранящая тепло тела ткань все равно оказывается в руке младшего, обхватившей собственный мокрый верх в панике. - Не верю, - шипит Чимин на чужую инициативу, понимая, что обернуться и увидеть полуголого дровосека ему однажды придётся. Под звуки леса и бегущей из маленького водопада воды, блондин все же стягивает с себя ледяную ткань мокрой кофты и надевает чужую. Она оказывается не такой уж и обтягивающей, какой казалась, однако всё ещё плотно прилегающей, подстраивающейся к телу, а пахнет... Пахнет дымом, хвоей, землей, чужой кожей. Этот запах обволакивает, согревает изнутри лучше любой куртки. Пак невольно зарывается носом в ворот, делает глубокий, жадный вдох и на секунду закрывает глаза, утопая в этом знакомом, успокаивающем аромате. - У меня и хвост есть, - хмыкает Мин где-то совсем рядом, отвечая на недавний комментарий Чимина - Показать? В воздухе щелкает застежка рюкзака, набрасываемого на голые плечи. Пшеничный, все еще в плену запаха и странного, сладкого головокружения, неосознанно оборачивается. Его взгляд скользит по мощным плечам, четко очерченным в последних лучах света, по линии ключиц, по груди, на которой играют тени от веток. И сам собой, тихо, вырывается ответ: - Покажи. Юнги поджимает губы, явно сдерживая ухмылку. Вместо ответа он просто указывает большим пальцем на уходящую в сумерки тропинку. Предложение тронуться в путь очевидно. Но прежде чем Чимин делает шаг, дровосек, сохраняя каменное лицо, добавляет низким, нарочито серьезным голосом: - Ну, ты учти, он у меня с другой стороны торчит... И его руки медленно, демонстративно тянутся к застежке на поясе собственных штанов. Только сейчас, с запозданием на целую вечность, в сознании Пака щелкает. Он вздрагивает, краснея, и, что-то невнятно бормоча про "детский сад" и "невозможного человека", спешит прочь по тропе, едва не споткнувшись о корень. Мин, оставшись стоять, тихо фыркает. Наклоняется, подбирает с травы оставленные младшим сырые насквозь кроссовки и для чего-то взвешивает их в руке. Поправляет рюкзак на плече и неспешным, размашистым шагом трогается следом за мегаполисным, который впереди что-то сердито и смущенно бубнит себе под нос.

***

Чонгук, как и предполагалось, лишних вопросов не задает, увидев эту парочку, вылезающую из высоких кустов: один полуголый и босой, довольно несущий в руках мокрую обувь и два рюкзака, второй, наоборот, в одежде, зато сырой насквозь и хмурый. Мин, кратко поглядывая на пшеничного, молча шагающего за ним, заходит в чужой дом, поднимается на второй этаж и проходит в одну из комнат. Там, уже под наблюдением двух пар глаз, достает из шкафа Гука сменную одежду и обувь, впихивает добычу в руки городскому и, похлопав по плечу другу, выходит вместе с ним в коридор, оставляя Пака наедине с сухими вещами. Чимину требуется время, чтобы проанализировать последний час и события, произошедшие с ним за этот короткий период, но он старается не медлить. Быстро стягивает с себя мокрые брюки, не брезгует даже напялить чужие трусы на голое тело, прежде чем надеть Чонгуковские широченные карго, переобувается в, теперь уже более подходящую по размеру обувь, и свободно выдыхает, понимая, что, наконец, не мёрзнет от влажных тканей на коже. А затем изучающе осматривает незнакомое помещение, подмечая, что Гук, хоть и является деревенским парнем с рождения, комнату обустроил в городском стиле. Минимализм, светлые обои на стенах, аккуратные полки и их незамысловатое содержимое: учебники по менеджменту, словари, справочники. Возможно, вещей здесь так мало, потому что большую часть времени парень проводит в Сеуле на учёбе, а по выходным не особо успевает развести беспорядок, помогая родителям с хозяйством. Пак ненадолго задерживается у зеркала, пытаясь привести в норму высохшие по пути волосы, с горем пополам придает причёске целесообразный вид, чтобы не быть похожим на электрика, получившего разряд током, поправляет широкие штанины чёрных карго, мысленно признавая, что обтягивающая футболка Мина со свободным низом выглядит впечатляюще, и покидает комнату. Застает городской Юна и Гука в процессе жаркой дискуссии, в которой младший из них упёрто доказывает свое нежелание покидать дом ради "свистопляски местных петухов". Чимин не понимает ничего из сказанного, но молча слушает, стараясь вникнуть в разговор. Дровосек спокойно напоминает товарищу о том, что неделю назад Чон рвался на это "торжество маргиналов" больше всех, чтобы "зенки залить", а сейчас "Дуню из себя строит" и не может ради друга "седлом подрыгать". Тот недовольно на старшего смотрит, громко цокает, закатывая глаза, обещает подъехать позже, когда "вся шелуха разбредётся" и обращает внимание на блондина, ставшего невольным слушателем этой душераздирающей сцены, обнажившей все жемчужины деревенского лексикона. - Всё ради этого? - бросает с непонятной интонацией Чон, наблюдая за тем, как дровосек рассматривает пшеничного. - Варежку прикрой - резко звучит в ответ от брюнета, и он, всё это время стоявший с голым торсом, прислонившись к косяку, вдруг отталкивается от стены, хмуро взглянув на друга, и снова заходит в его комнату, как к себе домой. Через минуту Мин возвращается в коридор. На нём чёрная спортивная зипка "Nike", наброшенная поверх очередной чёрной футболки. Он коротко кивает в сторону оставленных у двери рюкзаков, намекая Чону, что вещи останутся у него, а затем кладёт руку на плечо Пака, лёгким движением разворачивая его в сторону лестницы на первый этаж. Они выходят на крыльцо, и ночной воздух обволакивает прохладой, пахнущей дымом и мокрой от росы травой. Небо теперь синее, усыпанное звёздами, которых в городе Чимин и не припомнит, чтобы видел такими яркими. Ветер несёт по воздуху звуки нечеткой мелодии, глухих, равномерных басов, обрывки смеха и криков. Городской идёт рядом с мужчиной, и его сердце стучит от странного, щекочущего предвкушения. Они не идут домой. Не торопятся собирать вещи и прощаться. Они опять идут куда-то. И этого "куда-то" с дровосеком достаточно, чтобы лёгкая дрожь от холода по спине смешалась с внутренним жаром. Юн шагает уверенно, спрятав руки в карманах спортивных штанов. Он бросает короткий взгляд на городского, и в уголке его губ играет та самая лисья усмешка. - В клубы в городе часто ходишь? - спрашивает старший, и его голос звучит особенно низко и бархатисто. Блондин отрицательно головой качает. - Тогда сравнивать не с чем будет. А жалко. - У вас тут и клуб есть?! - догадывается о месте, куда они направляются, младший, сам удивляясь громкости своего голоса. Мин тихо хмыкает. - У нас тут всё есть, что для жизни нужно. Только чур.. - он вдруг останавливается и поворачивается к Чимину - Не пугайся. Там может быть... колоритно. И мегаполисный послушно кивает, потому что поскорее хочет оказаться в новом месте, на людей новых посмотреть, увидеть, как деревенские развлекаются. Парни сворачивают с главной улицы на грунтовую дорогу, ведущую к большому, приземистому зданию из тёмного дерева, на котором висит, явно несколько раз перекрашенная, табличка с надписью "Дом культуры". Из-под его двери и приоткрытых окон действительно льётся свет и тот самый бас. Воздух здесь пахнет уже не просто дымом, а жареным мясом, пивом и чем-то сладким, вроде варенья. На крыльце и вокруг, в пятнах света от фонарей, кучкуются люди. Молодые парни в спортивных штанах, девушки в ярких платьях, пожилые мужчины с бородами, а рядом с ними и бабушки - все смешались в одном гуле голосов. Увидев приближающихся, многие оборачиваются. Их взгляды, любопытные, оценивающие, дружелюбные, скользят по незнакомому светловолосому парню, а затем узнающе и почтительно задерживаются на Мине. Кто-то кивает, кто-то спешит отвернуться, словно столкнулся взглядом с главарём местной банды. Брюнет отвечает скупыми кивками, но его присутствие, кажется, сразу меняет атмосферу вокруг: дети и подростки спешат выйти на улицу, а ребята постарше, наоборот, широко улыбаются и, переговариваясь, толпятся у входа. Юн довольно ухмыляется, понимая, что реакция деревенских ребят неплохо поддерживает его образ "своего в доску" жителя. Видит, как пшеничный пытается услышать, о чем те говорят, и потому демонстративно близко подходит к одной из компаний и завязывает разговор, представляя Пака. Из обрывков фраз, которыми обменивались юноши с дровосеком, блондин улавливает, что Юнги здесь ждут всегда, потому что от его присутствия напрямую зависит и количество детей, мешающих остальным отдохнуть, и музыкальное сопровождение. Дети и подростки его побаиваются, потому что брюнет приезжает только поздним вечером, когда малышам быть в радиусе дома культуры уже неположено. Из здания клуба сами выходят, понимая, что музыка, подходящая им по возрасту, играть вот-вот перестанет, и остаются на улице, в окружении дедов и бабулек с гармошками и запасом частушек, или уходят в лес на афтепати. А ребята постарше Юна уважают за флешку с популярной городской музыкой с матами и за игнорирование звенящих в их рюкзаках и пакетах бутылок с пивом. Запас вежливых слов у дровосека быстро кончается, так что он прекращает бессмысленные разговоры с компашкой поддатых парней и толкает тяжелую входную дверь плечом, пропуская Чимина вперёд. Внутри царит полумрак, перемешанный с разноцветными вспышками гирлянд, натянутых под потолком. Музыка гремит уже отовсюду - что-то среднее между старой попсой, народными мотивами и электронным битом. В центре зала находится импровизированный танцпол, где несколько пар отплясывают что-то энергичное и не слишком координированное. По стенам стоят длинные столы, заваленные тарелками с едой, бутылками, стаканами. У стены напротив, на горе из старых ящиков, стоит еще один стол. За ним, неумело придерживая наушники рукой, в конвульсиях дрыгается местный диджей. Воздух густой, тёплый, звенит от смеха, звона посуды и громких возгласов. И на секунду Пак замирает на пороге, оглушённый этим шквалом жизни, таким грубым, простым и невероятно настоящим после тишины леса и озера. Он чувствует, как за спиной возникает твердая, уверенная теплота. Мин встаёт чуть ближе, его плечо почти касается плеча блондина. - Ну? - его голос звучит прямо у уха, перекрывая грохот музыки - Говорил же, колоритно. Пойдём? Старший, направляя взгляд к центру зала, где под мигающими гирляндами уже колышется плотная масса танцующих тел, кивает в их сторону, отвлекая Пака от мыслей. Там, на танцполе, небольшим полукругом плавно двигаются девушки в пёстрых юбках, хихикая над парнями в штанах с тремя полосками, которые танцуют, как в последний раз. Подальше от них несколько влюблённых пар обжимаются, забив на окружающих, а кучка пожилых мужчин умудряется отплясывать, явно не обращая внимания на ритм, что-то в стиле африканских тик-токеров. У Чимина внутри всё сжимается в тугой, горячий комок. От одной мысли выйти туда, на всеобщее обозрение, рядом с дровосеком, сердце начинает колотиться так, что заглушает басы. Он видит себя со стороны: неловкого, городского, в чужой одежде, с горящими щеками. Его ноги будто вросли в липкий от пролитого пива пол. - Нет, - вырывается у него резко, почти испуганно, пока сам парень качает головой, отводя взгляд - Все же смотрят. Неудобно как-то... Он произносит свой ответ тихо, будто стыдясь его здесь, в этой грубой, настоящей реальности. Но Юнги слышит. Его брови чуть-чуть, почти незаметно, ползут вверх. В его карих глазах, отражающих разноцветные вспышки, не мелькает разочарование, а, наоборот, быстрая оценка, понимание, а затем решение. Вместо того чтобы настаивать, он просто кладёт свою тяжёлую, тёплую ладонь городскому на спину, между лопаток, и лёгким, но все же давлением направляет его не к танцполу, а в сторону длинного стола, заваленного бутылками и стаканами. - Неудобно срать в почтовый ящик. Соседи в шоке и попе от газет щекотно - его голос звучит прямо у уха, спокойно и буднично. Мин останавливается у края стола, заслоняя младшего от назойливого потока взглядов, и обхватывает длинными пальцами горлышко полупустой бутылки с бесцветной жидкостью. Мужчина достаёт из груды посуды у стены два относительно чистых гранёных стакана, стучит ими друг о друга, стряхивая невидимые крошки, и наливает до самого края. Запах бьёт в нос. Резкий, терпкий. Самогон. - Лекарство от неудобств. Пей, - требует Юн, поднимая свой стакан. Он не чокается. Лишь смотрит на Чимина пристально, испытующе, будто ждёт, переступит ли тот ещё одну невидимую черту. А мегаполисный вновь на секунду вспоминает о предстоящем отъезде, о своих непонятых ощущениях рядом с брюнетом, о делах в городе, на работе. И думает о том, что, наверное, для храбрости, выпить немного алкоголя ему не помешало бы. Стоит хотя бы попробовать меню местного бара на коленке. Он берёт свой стакан. Пальцы дрожат, и жидкость колышется, отражая мигающий свет. Юноша видит в ней своё искажённое, растерянное отражение. И отражение брюнета рядом. Такого привлекательно уверенного в своих словах и действиях. Красивого безумно. Пак зажмуривается и делает первый глоток. Огонь проносится по горлу, разливается в груди жидким жаром, заставляет выдохнуть со стоном. Глаза тут же наполняются влагой. Он на мгновение теряется, а затем, возможно от переживаний, начинает сам себя мысленно убеждать в том, что уже точно, вот сейчас, за секунду, успел опьянеть. Улыбается кратко от глупости своей же и вновь на контингент отвлекается. Дровосек же наблюдает за этим, и на его лице появляется что-то вроде одобрения. Он опрокидывает свой стакан одним движением, не моргнув, лишь слегка щурится, и ставит его на стол с глухим стуком. Его взгляд становится острее, сосредоточеннее, как будто алкоголь не расслабил его, а, наоборот, обострил все чувства и намерения. - Теперь другое дело, - произносит старший тихо, больше для себя. И почему-то вновь тянется коснуться пшеничного. По голове погладить хочет, за руку взять, на танцпол увести, но видит, что парень все ещё руки на груди скрещивает, мёртвой хваткой к телу прижимает, словно боится потерять равновесие от лишнего движения, с паникой в глазах на местных поглядывает, щеки изнутри кусает. А стоит только блондину с кем-то глаза в глаза встретиться, пусть через весь зал и на секунду, он дёрганно траекторию взгляда меняет или опять в солдатика оловянного превращается, замирая на месте. Вот только дровосек сюда не в сторонке постоять пришёл, а личные границы городские нарушить, почву окончательно прощупать, шаг очередной сделать, поэтому брюнет в полумраке глаза щурит, ястребиным взором по местным пробегается и жертву находит. У стены, прислонившись к столу и жуя соломинку, стоит долговязый парнишка лет семнадцати. Мин не зовёт его, не делает крупных жестов. Просто смотрит. А парнишка, словно получив электрический разряд, тут же оживляется, срывается с места и пробирается к мужчине сквозь толпу. Тот встречает его, уже отведя городского чуть в сторону от стола, в тень от массивной балки. Кладёт подростку руку на шею, наклоняя его голову так, чтобы удобнее говорить было и что-то требовательно объясняет. Его губы двигаются прямо у уха парня, слова тонут в грохоте. Чимин видит только профиль Мина - сосредоточенный, властный - и то, как он суёт мальчику в руку маленькую, чёрную флешку. Паренёк слушает, кивает, а потом его быстрые, любопытные глаза перескакивают на Чимина. Он смотрит на него оценивающе, от макушки до носков чужой обуви, и на его лице расплывается понимающая, чуть ехидная ухмылка. Он снова кивает Юнги, уже увереннее, хлопает его по плечу и, сжав флешку в кулаке, ныряет обратно в толпу, прокладывая путь к столу диджея. Городской стоит, чувствуя, как жар от выпитого бороздит по венам, смешиваясь с новым приступом смущения. Его "неудобно" обернулось выпивкой, а потом каким-то тайным поручением, этой странной, хитрой усмешкой незнакомого пацана. Он смотрит на старшего, а тот уже снова стоит к нему почти вплотную, скрестив руки. Его лицо в полумраке кажется каменным, но в глазах горит та же плохо скрываемая азартная искра, что и тогда, на обрыве. Пшеничный оборачивается, заметив, что дровосек кивает кому-то за его спиной, и наблюдает за тем, как парнишка что-то кричит на ухо диджею и тычет ему в лицо флешкой. Диджей, тот самый, что только что пародировал эпилептический приступ, вдруг замирает, смотрит на флешку, а потом через всё помещение - прямо на Юнги. И коротко, почти по-военному, кивает в ответ. Мол, принято. Сделаем. Чимин хочет верить, что сейчас в доме культуры сменится музыкальный "караул" и многие уйдут на улицу, но внезапно музыка замирает на полуслове. Все огни в зале, мигающие гирлянды, тусклые лампочки под потолком, гаснут разом. За окнами остаётся лишь глубокая синева ночного неба, а внутри - непроглядная, густая темнота, наступившая так внезапно, что даже гул голосов умолкает на пару секунд. Несколько подростков разочарованно мычат. В чёрной мгле, прорезаемой только узкими полосками лунного света из окон, люди застывают на месте. Их фигуры, смутные, неясные, лишённые лиц и деталей, сливаются в единый, колеблющийся массив в центре зала. Единственный островок света, там, где сидит диджей, становится центром внимания из-за внезапной тишины и темноты. От экрана ноутбука и светодиодов микшера на его лицо падает холодное, синеватое свечение. Оно выхватывает из темноты его сосредоточенные брови, движение губ. - Ё-мае, опять генератор перегрелся - его голос, усиленный микрофоном, который ещё работает, звучит в гробовой тишине неестественно громко и нарочито расстроенно - Щас, ребят, разберёмся! Пока танцуем в темноте. В зале раздаётся смешанный гул: кто-то смеётся, кто-то ахает, девчонки визжат от восторга или испуга. Но общего хаоса, паники нет. Это воспринимается как очередная, типичная для подобных мероприятий ситуация. Вечная проблема со скачками электричества. Через секунду в клубном помещении вновь звучит музыка, и Чимин даже узнает трек, потому что слышал его ранее. Флешка дровосека пригодилась. Вот только знакомой композиции мегаполисному недостаточно для спокойствия и он инстинктивно тянется рукой в темноту, где только что стоял хозяин леса. Хочет спросить, часто ли бывает подобное, и почему флешку мужчина приносит сам, а не оставляет кому-то, кто каждую субботу посещает дискотеку, но не находит рядом с собой Мина и оборачивается, быстро моргая, чтобы в темноте лучше разглядеть обстановку. И вместо целого, на достаточном расстоянии стоящего Юна, блондин видит лишь его глаза. В кромешной тьме, буквально в шаге от него, горят два уголька. Они светятся изнутри тёплым, живым, хищным, плохо скрываемым, ликующим, хитрым блеском. Тонкий луч лунного света пробивается через дырку в деревянной балке, прибитой к окну, и освещает в сумраке тот самый лисьий прищур. И до городского доходит. Всё в порядке с генератором. Ничего не сломалось. Эта темнота - подарок. Искусственно созданная, идеальная клетка, в которой нет посторонних глаз. В которой чиминовского "неудобно, все смотрят" больше не существует. В которой он может быть кем угодно, делать что угодно. И никто, кроме одного человека с горящими во тьме глазами, этого не увидит. - Смотри-ка, - басистый голос звучит у самого уха, перекрывая музыку, и блондин чувствует, как чужая горячая рука опирается на стену рядом с его головой - Лекарство подействовало. И прежде чем Пак успевает осознать, принять или сгореть, мир сужается до единственной точки давления. Вторая ладонь Юнги обхватывает его запястье. Не сжимает, лишь обвивает кожу стальным обручем абсолютной, безраздельной уверенности. - Иди за мной - голос дровосека больше не бархатится, озвучивая очевидное. Он басит. Низким, густым тоном под себя подминает городское самообладание и некогда трезвый рассудок. От лица мужчины пахнет спиртом, слышатся ноты тяжелого парфюма и шампуня с кедром. А сам он находится так близко, что младший даже в полной темноте, лишь на уровне ощущений от чужого горячего дыхания у самой шеи и громкости голоса, понимает, что сопротивляться, отнекиваться и повторять городскую мантру о неловкости бесполезно, и почти видит, с каким лицом в этот момент рядом с ним находится Юн. Наверняка, этот подлец вновь слабо улыбается, возможно, медленно моргает и щурится, пытаясь разглядеть что-то в полумраке, но, что точно ясно, так это его настрой. Настроен дровосек серьёзно. Настолько серьёзно, что не дожидается даже малейшего телодвижения или писка от пшеничного, намекающего на согласие, и ведёт его в самый центр танцпола, рассекая толпу пьяных и не очень тел. Чимин же, оглушённый то ли музыкой, то ли чужим напором, послушно следует за брюнетом, старается проморгаться и начать видеть хоть что-то, но только врезается без остановки в людей, спотыкается о чью-то ногу. Чувствует, как чужая хватка на запястье становится крепче, его притягивают ближе, и вдруг отпускают. Блондин моментально начинает паниковать, пытаясь нащупать руку дровосека в куче людей и натыкаясь лишь на неопознанные части их тел, вертит головой в разные стороны, надеясь вновь заметить хотя бы блик чужих карих глаз, но не зовёт. Понимает, что бессмысленно пытаться перекричать музыку. Метается из стороны в сторону юноша всего пару секунд, но за это время уже жалеет о том, что сомневался, есть ли необходимость в этой прогулке рука в руке по залу. И только почувствовав, как всё та же горячая ладонь пробегается по его спине, обтянутой чёрной футболкой, мегаполисный принимает правила игры. Его запястье осталось без уверенного деревенского наручника лишь для того, чтобы тот мог передислацироваться. Очевидная смена тактики. Нападение со спины. Тяжёлая рука впечатывается в талию младшего, прижимая его к себе. Юн стоит сзади, и теперь Чимин чувствует его всем телом: каждый вдох, раздувающий мощную грудную клетку, каждый мускул живота, каждую прожилку на руке, что держит его в полуобъятии. Мин не танцует. Он держит позицию. Стоит, как синяя скала у озера, и терпеливо ждет, когда пшеничный расслабится и, как тонкий ручеек водопада, просто примет обстоятельства, даст знак. Хоть какой-нибудь. Желательно, одобрительно-побуждающий. Пак же, по привычке, замирает на месте и даже задерживает дыхание. Резкая смена обстановки после домашних посиделок и неприлично личных купаний, и смена состояния после самогона, или что они там пили в итоге, даёт о себе знать. Низ живота сводит, колени почему-то подрагивают, голова становится слишком тяжёлой. Юноша медленно выдыхает, стараясь вернуться в настоящее, но чувствует, как чужая рука вновь меняет положение, плавно переползая с правого бока на живот. Прощупывает, будь он проклят, мужлан деревенский и почву, и почки. Чимин чувствует себя жертвой. Пойманной добычей, которую вот-вот порвут на части, схватив уже достаточно крепко, чтобы не убежал. Но, сам не знает почему, улыбается, поджимая губы, взгляд опускает вниз, желая увидеть чужую руку, вокруг него застывшую, и вечно напряжённые плечи расслабляет, осторожно облокачиваясь на грудь дровосека. - Вот видишь. Всем до фéни. Танцуй. Никто на тебя не смотрит, - отзывается громким голосом на его действия брюнет, сильнее к себе прижимая, а затем вновь к самому уху наклоняется и добавляет тише - Кроме меня. Ещё никогда глаза городского не расширялись так быстро. Вот он - знак. Что-то всё-таки значили все эти взгляды, действия, слова дровосека. Он младшего сюда не потусить напоследок привёл, а вот так со спины обнимать. Не как гостя, друга, знакомого. Он тоже чувствует. Что-то чувствует. И как же сильно это "что-то" в Чимине отзывается. "Нахуй Сеул" - мимолётной вспышкой появляется в мыслях и дрожь, которую парень списывал на страх и алкоголь, меняет свою природу. Она становится гусиной кожей от близости, слабостью в теле от власти низкого голоса, быстро бьющимся сердцем. Ритмичная музыка, наконец, перестаёт бить по мозгам. За громким треком следует приятная песня на иностранном языке. Танцпол быстро редеет, некоторые пары торопятся оказаться в самой его середине, компании более молодых людей собираются в небольшие круги и, склонив головы вниз, общаются друг с другом о планах, хвалятся новыми шмотками. Но для мегаполисного в помещении местного клуба все ещё слишком темно, чтобы это заметить, да и не особо теперь это всё важно. Ему важен шанс. Он осторожно отталкивается от груди дровосека, чувствуя, как тот мягко расслабляет руку и отпускает, и на секунду паникует, не понимая, что собирался делать дальше: дать заднюю или газануть. Но тело решает за него. Пшеничный разворачивается на месте, вылавливает в темноте силуэт старшего, чтобы примерно знать где он, и, сначала неуверенно, будто против своей воли, шагает вперёд и тянет руки, робко обвивая его талию. Пальцы нащупывают под грубой тканью зипки твёрдые, выпуклые мышцы спины и боязливо касаются их. Всего на секунду. А потом мегаполисный сдаётся и сильнее прижимается, ладонями лопатки дровосека накрывает и голову в сторону отводит, не понимая, куда её дальше девать. Не танцевал он раньше с парнями. Не умеет. Не знает, как правильно. Дровосек расслабленно выдыхает, издавая мычащий звук, похожий на глубокое одобрение или удовлетворение, и блондин скорее чувствует это из-за вибрации чужого тела, чем слышит, но прекрасно понимает эмоции мужчины. Пшеничный чувствует каждое мимолетное дуновение ветра от поднятых рук старшего, знает, где они окажутся через секунду, и ждёт. Понимает, что оба они сейчас только учатся проявлять свои чувства, привыкают к подобной близости. Руки Юна опускаются не просто на талию городского, а чуть ниже. Обнимая, пальцы вдавливаются в плоть над бедрами, заявляя свои права, и тянут ближе, ещё плотнее, ещё горячее. Пак медленно, словно слепой котенок, практически по запаху находит удобную ложбинку между ключицей и плечом дровосека свои подбородком и утыкается в нее носом от смущения. Чувствует, как брюнет сдавленно выдыхает вновь, как наклоняет голову в сторону, а потом чувствует горячее дыхание на своей шее. Мин словно прикуривает сигарету без касаний, затягивается ароматом чужой кожи, вдыхает полной грудью, не стесняясь того, что мегаполисный все его действия ощущает и распознает. Наслаждается деревенский доверенным ему личным пространством, ныряет в него, брызгается, словно до этого всю жизнь в пустыне провел и тепла человеческого не испытывал. Почти касается губами шеи в мурашках, сильнее на поддатливую поясницу давит, к себе тянет. А затем, вспомнив про музыку, мягко юношу руками направляет, из стороны в сторону вместе с ним перемещаясь мелкими шагами. Оба они осознанно не меняют положение рук, продолжают находиться непозволительно близко друг к другу, но начинают плавно покачиваться на месте, переступая с ноги на ногу. Чимин закрывает глаза и впервые позволяет себе вдохнуть запах тела дровосека. Вот так, вплотную, а не издалека. Словно до этого не изучил все нижние и верхние нотки, не запомнил наизусть аромат шлейфа. От Юнги действительно пахнет лесом. Сначала городской чувствует резкий запах укропа или борщевика. Так пахнет хвойный лес после грозы, смола дикого фенхеля или кора многовекового дуба. Подобный аромат в парфюмерии называют галбанумом. Его ноты колючие и холодные, от них веет запахом дорогой кожи, хорошего коньяка и проливным дождем с градом. Сразу после них в нос врезается новая волна запахов - та самая "душа" аромата, которая проявляется после того, как верхние ноты парфюма развеятся. Она смешивается с естественным амбре кожи человека и всегда отличается от заложенных в описании духов стандартов. От футболки на Мине пахнет чёрным кедром, древесиной, которая никогда не знала солнца, и мхом, влажной зеленью, похожей на перину природы. Этот букет кажется странным, но сразу за ним следует другая волна ароматов: пряный шафран и цедра цитруса. Апельсина или мандарина. И внезапно пасмурная влажность и холодность становится ярким акцентом, поцелуем в лоб, цветущими цветами в поле, громким искренним смехом. Пахнет не только смесью этих незабываемых растений и смол, но и кожей. Это сквозь верхние и базовые, душевные ноты прорезается кремовый, молочный, чистый аромат белого сандала. Тот самый запах кожи новорождённого, детской присыпки и пыльцы. Это и есть нижняя нота - результат смешения всех ароматов на теле дровосека. И даже она пахнет лесом настолько явно, что Чимин не хочет открывать глаза. Он хочет остаться в этом моменте, рядом с брюнетом, и никогда в жизни не отходить от него ни на шаг, чтобы не потерять связь с этой бурей ароматов. Говорят, что от правильного человека всегда пахнет правильно. Даже запах его пота будет казаться вам приятным, если телам суждено было столкнуться друг с другом. И мегаполисный верит теперь этим словам, как молитве, как незыблемой истине. И если раньше он лишь издалека чувствовал часть аромата чужого тела, сталкивался с нотами на одежде Мина и его вещах, то теперь, в полной мере окунувшись в омут чужой парфюмерии, Пак согласен захлебнуться, утонуть в нём навсегда. Блондин мерно качается в такт движениям старшего, размышляя о том, насколько его мысли адекватны и верны, не повлияли ли на них чувства или алкоголь, и сдаётся. В этом полусне, во тьме, чувствуя дыхание мужчины, что продолжает крепко держать его в своих руках, рядом, юноша признает лишь одно. Да. Он влюбляется. В этого мужчину. В его голос, улыбку, манеры и принципы. В его бесконечное терпение и понимание ко всем и вся. В его тёплые руки, хитрые глаза, глупые деревенские фразочки. Влюбляется в тихий, безмятежный, надёжный и безопасный, укромный и только ему искренне открывшийся мир Мин Юнги. Городской набирает полные лёгкие воздуха и медленно выдыхает, чтобы прийти в себя. Но мысли о том, что губы старшего могут коснуться его кожи, или чужая рука повернёт его лицо для поцелуя, или сильное деревенское тело придавит его к стене... Чимин уже не отпрянет. Он откроется. Примет. Даст, наконец, имя тому огню, что пожирает его изнутри долгую неделю. Он готов. Мысли путаются, опьянение от самогона и от этого открытия сливаются в один коктейль. И мир взрывается. Давящую, мрачную электронику разрывает в клочья яростный, стремительный бит. Резкие гитары, ломаный ритм, что-то дерзкое, панковское, требующее не плавления, а взрыва. Мин отпускает пшеничного. Его руки исчезают с изящного тела так же внезапно, как и появились. В скудном свете от диджейского пульта Пак опускает и свои руки тоже и видит, как тёмный силуэт отступает на шаг. В клубе культуры начинают мигать огни гирлянд, включается цветная подстветка, толпа подростков возвращается в самый центр, а дровосек стоит, глядя в глаза своему найденышу, и, вдруг, начинает корчиться. Поднимать ноги, хлопать ладонями, качать головой. Танцует. Дровосек дергает плечами, топает, его движения нарочито нелепы, угловаты, лишены всякой грации. Он похож на медведя, который решил почесать спину о дерево, но дерева не нашёл. И при этом Юнги смотрит на городского и улыбается. Широко, бесстыдно, по-мальчишески, смывая одним махом всё то сексуальное, давящее напряжение, что висело между ними секунду назад. И младший, всё ещё пьяный от стакана самогона и от шока эмоциональных американских горок, ломается. Его собственное тело, уже разбуженное, жаждущее движения, вырывается на свободу. Хриплый, заливистый смех вылетает из его горла. И он, не думая больше ни о чём, начинает прыгать. Скакать на месте, подняв руки к потолку. Высоко, нелепо, еле отталкиваясь от липкого пола, задирая голову. Он дёргается в такт бешеным барабанам, кричит что-то невнятное. Рядом Юнги, смеясь уже в полный голос, подхватывает его безумие. Их нелепые прыжки превращаются в соревнование, в дурацкий, очищающий ритуал. Брюнет останавливается на секунду, чтобы отдышаться, опирается руками на свои колени, опускает голову, видит, как кроссовок с ноги пшеничного слетает, зацепившись за торчащую липкую балку пола, и улетает прямо к стене в другом конце зала, когда кто-то из танцующих рядом деревенских ребят задевает его ногой. Дровосек давно так сильно не смеялся, он готов был выхаркать свои лёгкие в истерике от удивленного взгляда Чимина, приземлившегося на доски в одном кроссовке. В этом хаосе не было больше соблазнителя и соблазняемого. Были только два дурака, прыгающие в темноте под оглушительную музыку, которую один из них притащил сюда специально. Они возвращались к столу с алкоголем ещё дважды. Юн измученный прекращал танцевать, хватаясь иронично за сердце, и дождавшись, когда увлеченный дискотекой мегаполисный это заметит, выпрямлялся, подходил, опускал свою руку на лопатку Пака и вёл его сквозь толпу. Наливал. Бесцветная жидкость больше не обжигала, а лилась внутрь тёплой волной. И после каждого глотка Чимин поднимал глаза, затуманенным взглядом находил взгляд Юнги и улыбался так сильно, что переставал видеть всё вокруг себя, жмуря глаза. А потом они снова ныряли в толпу. И танцевали, прыгали, кричали. Периодически Мин замедлялся, прекращал двигаться и просто наблюдал за младшим. Любовался. После очередного похода к импровизированному деревенскому бару, парни возвращаются на танцпол и блондин тут же вклинивается в компанию шумящих парней и девушек. Дровосек же, по-отцовски, остается стоять в стороне. Но рядом. Он опирается плечом о стену, скрестив на груди руки, и смотрит. Всё его внимание приковано к одной точке - к светловолосому парню, который в пьяном забытье крушит собственные комплексы под дешёвыми лампочками в клубе культуры и ни на секундочку не вспоминает о городе, работе и делах. Мин видит, как пот блестит на висках пшеничного, как мокрые волосы липнут ко лбу. Как широко распахнутые глаза, обычно бегающие в поисках опасности, теперь сияют абсолютным, детским счастьем. В этом и есть его красота, которую заприметил мужчина с первого взгляда. Красота искреннего, свободного, счастливого Чимина. Красота мальчика из города, который знает себе цену, но выбирает оставаться собой и не качать права попусту. Мальчика, который заливает пионы на грядках, бегает от пчел, портит полотенца, бесконечно очаровательно дует губы, когда его ругают, и невозможно потешно выглядит, стараясь не засмеяться после шутки. Настоящего Чимина красота. Нужного здесь, в этой деревне, рядом с дровосеком Чимина. И брюнету так приятно осознавать, что всё это возможно. Что план действует, деревня парню нравится, он быстро привыкает и учится, меньше переживает о Сеуле и чаще интересуется вещами простыми, самим Юном интересуется. Мужчина вспоминает как тело, хрупкое и доверчивое, то самое, что сейчас выдаёт фристайл под громкие крики поддержки, прижималось к нему в темноте. Как холодные пальцы мегаполисного впивались в спину старшего, цепляясь, боясь, что его отпустят. Как он осторожно опустил свою белобрысую голову на чужое плечо, как уткнулся носом в ключицу, как послушно двигался по заданной траектории. Мин сделает всё, чтобы завтрашний рассвет с машиной и прощанием оказался лишь миражом. Он этого не допустит. Не отпустит. Или отпустит за вещами с условием вернуться в лес навсегда. У дровосека есть план. После дискотеки сбежать на поле, постелить куртку на траву и улечься с городским в обнимку смотреть на звезды. Зайти издалека, иначе, уже знает, не сможет, с разговором о чувствах и признаться первым. Не дать младшему и шанса слинять, поставить его перед фактом. Не отпускать. А потом поцеловать. Хотя бы в лоб или щеку. Чуть-чуть губами коснуться, закрепить эффект. И домой увести. В одеяло там завернуть, как пупса, чтоб выпутаться не смог, спать уложить, двери запереть и до конца следующего дня проспать. Не отдавать найденыша другу его сеульскому. Мужчина ещё долго прокручивает в голове схему действий, наблюдая за Чимином, и когда тот, запыхавшийся, сияющий, закончив свой джем, оборачивается к нему, Мин встречает его взглядом полного одобрения. Его лицо неподвижно, но в глубине зрачков, поймавших отблеск гирлянды, вспыхивает и тут же гаснет огонёк. Короткий, яркий блик триумфа охотника, который уже видит свою добычу в шаге от капкана и знает, что та, во что бы то ни стало, по своей воле или нет, шагнёт и попадёт в ловушку. Клуб гудит, как растревоженный улей. Тела сбиваются в кучки плотнее, воздух густеет от пара и перегара, смех гремит громче, грани размываются. И в какой-то момент давление толпы, эти посторонние взгляды, скользящие по разгулявшемуся городскому уже с неприкрытым любопытством, начинают ощущаться даже сквозь алкогольную пелену. Юнги чувствует это раньше, чем сам Пак. Его рука, тёплая и тяжёлая, снова ложится на шею городского, вытягивая его из центра событий. - Пошли воздуху хлебнём - бросает брюнет прямо в ухо, не спрашивая - Душно здесь. И ведёт. Не к выходу сразу, а в сторону, в тёмный закоулок между стеной и заваленным пустыми ящиками углом. Прохладная тень охватывает их, отсекая шум и свет. Тут пахнет сырым деревом и пылью. Старший разворачивает мегаполисного, внимательно всматривается в его залитое румянцем, счастливое лицо, проводит большим пальцем по мокрому от пота виску и смахивает непослушную прядь. - Подождёшь меня тут - сообщает Мин, указывая на крыльцо, и его голос звучит низко, убаюкивающе - Я быстро, кусты полить схожу и вернусь. Не убегай далеко. Блондин, пьяный и безмерно довольный, только кивает. Он бесконечно счастлив. Получил столько внимания, столько взглядов, и все они от одного человека. Сейчас его голова похожа на тёплый, ватный комок, в котором нет места сложностям. Не думает он ни об ориентации, ни о проблемах на работе. Его волнует только одно: как они сейчас попрутся домой через тёмный лес, как он завалится в свою кровать и уснёт до утра. И как будет невероятно хорошо, если он решится и попросится лечь рядом с дровосеком на диване. Просто рядом. Чувствовать его тепло, его запах. Юноша выходит на крыльцо, опирается спиной о прохладное бревно стены и глупо улыбается в ночь. Звёзды над головой пляшут в такт остаткам музыки за дверями. И тут его взгляд цепляется за знакомую фигуру. Тот самый рыжий парень, что приезжал за Юнги на мопеде. Он стоит в кучке таких же подвыпивших ребят, что-то громко рассказывает, жестикулируя, и вдруг указывает пальцем прямо на Чимина. Его друзья оборачиваются, хохочут. Рыжий ловит взгляд Пака и подмигивает. Дерзко, вызывающе, с той же наглой самоуверенностью, что и в их первую встречу. И пшеничный, размягчённый алкоголем и всеобъемлющим счастьем, вместо того чтобы нахмуриться или отвернуться, расплывается в ещё более широкой улыбке. Он чувствует себя своим. Частью этого места, этих людей, этой ночи. Он легкомысленно машет рукой рыжему в приглашающем жесте, подзывает к себе, мол, поговорить хочу. Тот, явно удивлённый такой реакцией, на секунду замирает, перебрасывается парой слов с приятелями, а затем, оттопырив подбородок, неспешной, развалистой походкой направляется к крыльцу. Подходит он, не спеша, перекатываясь с пятки на носок. Его ухмылка растягивает тонкие губы, взгляд скользит по мегаполисному сверху вниз, медленно, оценивающе. Он останавливается в полушаге, слишком близко для незнакомца. Пахнет от него дешёвым табаком и потом. - Тебя за углом не ждут? - бросает рыжий, и голос его сиплый, нарочито небрежный, звучит так, словно он не интересуется, а бросается грязью, желая утопить в ней собеседника. Пак моргает. Затуманенный разум с трудом цепляет смысл сказанного. Парень всё же понимает намёк, но отказывается верить в такую наглость. - Что? - его собственный голос звучит глухо, растерянно. Рыжий фыркает, будто ждал именно такой реакции от городского дурачка. Он наклоняется чуть ближе, и его глаза, узкие и насмешливые, сверкают в свете фонаря. - Или ты только оттуда? Он договаривает, и ухмылка становится ещё шире, обнажая неровные зубы. И тут в голове Чимина, будто спасительная нить, всплывает чужая фраза. Фраза, которая раньше звучала как защита. Он хватается за неё, как утопающий, и выдыхает, пытаясь казаться таким же невозмутимым: - Варежку прикрой. Он даже немного гордится собой. Ответил. Как дровосек. Но деревенский задира даже не морщится, не отступает. Наоборот. Он откидывает голову назад и издаёт короткий, хриплый звук, похожий на лай. Его плечи трясутся от наигранного смеха. - Слышишь, ты. С парнем своим так будешь разговаривать - бросает он, и в его тоне сквозит уже откровенная гадость. Чимин чувствует, как тёплая, пьяная волна внутри начинает стынуть. Его брови непроизвольно сдвигаются. - Нет у меня никакого парня, - почему-то оправдывается он уже чётче, но в голосе слышна не злость, а защитная, детская обида. - Пф, - рыжий отмахивается, будто от назойливой мухи - Ты это берестянке своей скажи. Его палец, покрытый мазутом и царапинами, тычет в воздух по направлению к груди пшеничного, где под футболкой угадывается выпуклость кулона, подарка от дровосека. - А это тут причём? - голос блондина повышается в раздражении - Это оберег. - Ага, - рыжий кивает, раздувая щёки, и поворачивается немного боком, к своей кучке приятелей, повышая голос так, чтобы те точно услышали - Оберег. От жопы порванной бережёт. Из темноты у стены тут же раздаётся взрыв грубого, неприкрытого хохота. Смех, в котором нет веселья. Только злорадство и похабный намёк. Чимин замирает. Слова доходят до него с опозданием. Мозг отказывается складывать всё сказанное в одну картину, всё ещё пытаясь нащупать дно в этом внезапном потоке грязи. - Что? - вырывается у него снова. Рыжий закатывает глаза с преувеличенным театральным страданием. - Ну ты тормоз, - сипит он, растягивая слова - Мин тебе его дал? - Да. Лицо рыжего озаряется триумфальной, гаденькой улыбочкой. Он добился своего. Поймал. Нацелился. Готов плеваться ядом. - Ну значит, права у него на тебя. Застолбил, так сказать. Обычаи у нас тут такие, - произносит тот с особой, мерзкой сладостью, смакуя каждый слог на языке. И вот тогда лицо городского меняется. С него сползает пьяное, глупое счастье, как маска. Щёки, ещё секунду назад розовые от смеха и выпивки, резко бледнеют. Глаза, сиявшие восторгом, сужаются. В них проступает не понимание, до полного понимания ещё далеко, а первая, острая вспышка злости. Чистой, животной злости от того, что что-то прекрасное и хрупкое только что вытащили, плюнули на это и растоптали грязным сапогом. Рыжий видит эту перемену. Видит, как сжимаются кулаки у парня в слишком больших карго. И этого ему достаточно. Его миссия выполнена. Реакция запущена. Он издаёт ещё один короткий, победный смешок, разворачивается на каблуке и, засунув руки в карманы потрёпанных джинсов, неспешной, развалистой походкой возвращается к своему гогочущему клану у стены, оставив блондина одного на крыльце с разбитым вдребезги вечером и сердцем. Мегаполисный старается успокоиться, проанализировать полученную информацию, опровергнуть поспешно сделанные выводы, но мыслить трезво будучи пьяным слишком сложно. Он вновь обращает внимание на взгляды местных, которые никуда не исчезали все это время, на выражения их лиц. Пару минут назад ему не были интересны ни эти люди, ни их мысли или мнение о нем. Он наслаждался моментом, радовался, влюблялся. А теперь чувствует себя картиной непонятого художника, висящей в галерее, на которую приходят поглазеть смеха ради. "Я хочу домой. В Сеул."

***

Юнги возвращается к крыльцу, с лёгкостью в шаге и тихой, глубокой уверенностью в груди. План ясен, как ночное небо. Звёзды уже ждут. Глаза горят. Всё идёт, как надо. Мужчина мысленно повторяет заранее продуманные фразы, с которых начнётся его длинный разговор о чувствах к пшеничному, облизывает пересохшие губы на всякий случай и поправляет волосы. Услышать отказ ему, безусловно, страшно, но попробовать, хотя бы рискнуть и признаться, очень хочется. Да и после этого вечера, после громкого смеха, объятий, танцев, взглядов, сомнений в том, что Чимин внезапно сообщит о своей гетеросексуальности, становится все меньше. Какой из него натурал, если он на пресс дровосека разве что слюни не пускает, краснеет, как школьник, и смущается от намеков. Натуралы на подобное реагируют кулаком в челюсть или, как минимум, нейтрально. Мин готов к любому развитию событий. Он слишком поверил в судьбу, встретив этого бледного городского в лесу, меньше, чем за сутки до этого, попросив у вселенной знака. Он пообещал себе не упустить шанс, пообещал впустить в свой дом того, кто окажется у крыльца и попросит о помощи. Пообещал довериться кому-то еще, кроме самого себя и леса. И вот этот момент настал. Брюнет слабо улыбается, выходя из-за угла здания и видя прислонившегося спиной к стене пшеничного. Подходит ближе и понимает, что тот милый, немного пьяный мальчик, которого дровосек всего на пять минут оставил одного, теперь был на самого себя непохож. Скованная поза, плечи поджаты. Лицо повёрнуто в сторону. Губы сжаты в тонкую, белую полоску. Глаза смотрят в темноту перед собой, невидящие, а в них густая, осевшая на дно обида. Юн замирает на ступеньке совсем рядом. Всё внутри него - планы, ожидания, предвкушение - натыкается на стену ледяного молчания. "Что случилось? Перепил? Тошнит? Тронул кто? Просто устал и хочет домой или я оказался слишком.. слишком? Скучает по городу...?" - мысли носятся вихрем, но ни одна не находит ответа. Старший видит только результат: его мир, построенный за этот вечер, треснул. Его мегаполисный - настоящий, нежный, нужный - разбит. Мин делает шаг ближе, подходя вплотную к юноше, и, стараясь звучать спокойно и уверенно, спрашивает: - Скучал? Но блондин не отвечает. Даже не поворачивает голову в сторону звука, словно внезапно оглох и ослеп. Игнорирует. - Чего застыл? Наступил на коровью лепёшку? - дровосек не умеет общаться с обиженными мальчиками, дующими губы, но очень старается. По крайне мере, ему кажется правильным разрядить обстановку нелепой фразой. Это должно было вызвать хоть какую-то эмоцию на лице Чимина, будь то хмурый взгляд или глупая ухмылка. Да пусть глаза закатит, в конце концов. Но городской не отвечает. Не шевелится. Не дышит, кажется. - Это ты ещё в местном поле не был. Там вообще все в минах. Молчит. Почему молчит? - Ладно, пойдём - сдается Юн, понимая, что на предложение уйти от клуба куда-то в сторону дома младший уж точно согласится - Я тебе кое-что покажу. И это должно было сработать. Должно было вызвать любопытство, улыбку, хоть какое-то движение. Но Пак шарахается. Не физически. Всем телом он остаётся на месте. Но его голова резко поворачивается, и взгляд, полный осуждения, впивается в дровосека. В нём нет ни доверия, ни предвкушения, ни интереса, ни той самой теплой, всеобъемлющей симпатии, с которой юноша смотрел на брюнета на танцполе. Во взгляде боль, нефильтрованная злоба. - Домой идём, - бросает пшеничный сухо - Мне завтра рано вставать. Домой. Не на поле, не к звёздам. Вставать ему рано завтра. Намёк, прозрачный, как воздух. Найдёныш собрался в город. В груди у Юнги что-то обрывается с тупым щелчком. Весь его хитросплетённый план рассыпается в прах за секунду. Его не просто ослушались. Его отвергли. После всей этой близости в темноте, после доверчивых рук на его спине, после сияющих глаз. В голову, холодной и страшной, приходит единственная логичная для мужчины в этот момент мысль: парень протрезвел. Алкоголь выветрился, и с ним ушло всё то ласковое, гибкое, позволительное, что было в Чимине. Остался только трезвый, городской рассудок, который теперь смотрит на него, деревенского дровосека, и видит ошибку. Грубую, нелепую, которую нужно срочно исправить, пока не поздно. Пока не засветло. Расставить границы. Возвести стену. Оттолкнуть и дать понять главное: он здесь временно. А время, которое, как правило, и без того всегда спешит, теперь уже истекло. Аста ла виста, дровосек. Иди в лес и найди себе другого мальчишку. Этот в тебе незаинтересеован. Паника, острая и безобразная, сжимает горло Мина. - Хорошо, - хрипит старший, опуская взгляд, чтобы скрыть навернувшуюся в глазах ярость от бессилия, и добавляет - Домой так домой. Будто у него есть выбор. Будто, будь он чуть смелее или увереннее в чужих чувствах, закинул бы мегаполисного на плечо и отнёс туда, куда нужно по плану. Но дровосек не такой. Он знает, что насильно мил не будешь, потому и принимает правила игры, которую затеял Пак. Но от цели докопаться до истинной причины такой смены настроения у младшего не отказывается. Выжидает. Чимин все еще стоит на месте, даже услышав согласие мужчины выдвинуться в обратный путь. Сам не знает, чего ждёт. Парень хочет поднять голову и посмотреть на небо, вдохнуть полной грудью и уже тогда выдвинуться, но видит, как Юнги тянет к нему руку. Ту самую, что только что уверенно вела по танцполу, что лежала на городской талии. Протягивает, чтобы взять за локоть, за кисть, чтобы восстановить связь, физический мост, который ещё совсем недавно казался таким прочным. Но блондин отмахивается. Резко, нетерпеливо. Его движение короткое, отрывистое, полное неприязни, отвращения. - Не стоит - бросает он через плечо уже отворачиваясь и спускаясь по ступеням с крыльца - Я в состоянии передвигаться самостоятельно. И уходит по тропинке к дороге, по которой они вместе пришли к клубу культуры несколько часов назад. Юн некоторое время стоит в замешательстве, не понимая, как лучше отреагировать на подобное поведение, чтобы не обидеть юношу, и решает следовать стратегии базовой. Лесной. Спокойно поговорить, когда пшеничный остынет, извиниться, если нужно, и пообещать больше не косячить. Только понять бы, в чем заключается косяк. Мужчина зачесывает одной рукой волосы назад, непроизвольно оттягивая их слишком сильно, тихо сругивается, поглядывая на местных, с любопытством наблюдавших за приватной драмой двух передрузей, спрыгивает со ступеней и спешит нагнать блондина. Тот шагает не развалистой, пьяной походкой, что была час назад. Он идёт прямо и быстро, почти марширует, вбивая кроссовки в пыльную дорогу. Его спина напряжена, словно парень несёт на плечах невидимый, тяжёлый груз. Силуэт в чужой футболке и широких штанах в свете луны кажется хрупким и чужеродным, как призрак, который вот-вот растворится в предрассветном тумане, уйдя обратно в свой мир, из которого его случайно выдернули. Он уходит. И с каждым его шагом рушится не просто план на ночь. Рушится тихая уверенность Юнги в том, что он всё контролирует. Остаётся только ледяной ветер пустоты, свистящий в разбитых иллюзиях, и осадок на языке от самогона, который вдруг стал горьким, как полынь. Спустя некоторое время деревня кончается. Пшеничный бесстрашно заходит в лес, который днём был зеленым убежищем, а ночью превратился в иное, чужеродное пространство. Тропа еще виднеется, так что парень уверенно движется вперёд, примерно помня направление. Каждый шаг отзывается хрустом сучьев под ногами, далёким эхом. Воздух, ещё недавно тёплый и пьяный от запахов клуба и тел, здесь кажется кристально чистым, холодным и острым. Он пахнет сырой хвоей, прелой листвой и глухой, ночной сыростью из оврагов. Пахнет Мином. Лунный свет пробивается сквозь частокол елей и сосен редкими, бледными лучами, выхватывая из тьмы корявый корень, серебристый мох на камне. Ночная прохлада забирается под одежду, заставляя ежиться, но ни один из путников не замедляет шаг, чтобы согреться. Они идут в тишине, которая ощущается громче любого крика. Мин идет сзади, держа дистанцию в два-три шага, но внимая каждому шороху от впереди идущего. Ведёт себя, как телохранитель, озираясь по сторонам, убеждаясь в том, что мегаполисный не сошёл с тропы и не упадёт сейчас ненароком, запнувшись о корень. Младший же с яростью бьет руками по веткам, растущим на пути, и совсем не думает о том, что позади него от них еле уворачивается дровосек. Ему плевать. Чимин зол, напуган, встревожен, всё ещё пьян. В его голове крутятся сотни, если не тысячи, мыслей и все они связаны с Юном. Юноша не оборачивается проверить, идёт ли мужчина за ним, прекрасно зная, что его не бросят ночью в лесу, и слыша, как тот чертыхается шепотом, ловя очередную оттянутую колючую ветку в лоб. Они прошли так половину пути. Тропа то сужалась, заставляя их идти почти след в след, то расплывалась. Тогда Пак, не замедляясь, резко останавливался. Он не оборачивался, не спрашивал дорогу. Просто замирал, как каменный столб, на месте, позволяя Юнги молча обойти его, найти в темноте тропу и снова указать путь. И как только брюнет делал это, отступая назад, младший вновь бросался вперёд, будто сама близость дровосека его обжигала. Эта погоня в тишине, игра в молчаливого проводника и упрямого ведомого, выматывала. В голове Мина метались обрывки мыслей. Он ловил себя на том, что сравнивает эту спешащую в темноту спину с той, что доверчиво прижималась к нему в темноте клуба. Неужели всё это было иллюзией, порождённой алкоголем и его собственным отчаянным желанием? Мысль о том, что чистый, нежный мальчик из города просто вежливо терпел его домогательства, чтобы не остаться на улице, застряла в горле колючим комом. Юн не мог молчать дальше. Ему нужно было услышать. Хоть слово. Ускорив шаг, он поравнялся с городским. Лес в этом месте расступился, открывая лунную дорожку. Мужчина осторожно, будто боясь спугнуть, протянул руку, и его пальцы коснулись напряжённой мышцы на плече светловолосого. - Чимин, что-то случилось? Прикосновение, должно быть, вернуло юношу из мыслей в реальность. Он вздрогнул, остановился на месте, резко повернул голову и посмотрел в глаза старшему. - Пизда с хуем разлучилась, - стиснув зубы прохрипел Пак и поспешил вновь уйти вперёд по тропе, виляющей меж стволами деревьев. Мин замирает. Не от смысла - для него такие словесные обороты обычны. Он замирает от того, кто их произнёс. Как этот грязный, уличный сор вырвался из уст человека, который краснел от слова "дурак" и смеялся тихим, сдавленным смешком? Рука мужчины беспомощно опускается и он потерянно следует за пшеничным. Догоняет его, поровнявшись, и, спустя еще несколько молчаливых минут в пути, вновь спешит разобраться во всем, стараясь заглянуть в отвернутое от него и тропы под ногами лицо. - Давай поговорим? И в этом "давай" нет приказа. Старший просит, почти умоляет. Его голос становится ещё тише, глубже, в нём слышится усталость и полная потеря ориентации. Он выглядит так, будто получил удар в солнечное сплетение и до сих пор не может выпрямиться. Просит. Без капли привычной уверенности. Он выглядит потерянным, сбитым с толку могучим мужчиной, который вдруг обнаружил, что дерётся с тенью. - Пожалуйста, - добавляет он, все ещё сохраняя спокойствие. Терпит. Старается. Не хочет пугать, ругать, обижать. Младший же не отвечает. Он лишь фыркает и заставляет себя идти еще быстрее. Но шаг его уже не такой уверенный. Сбивчивый, нервный. Парни выходят к опушке, за которой уже угадывается тёмный силуэт дома дровосека, и хозяин леса, чувствуя, как время и пространство играют против него, решает предпринять последнюю попытку. Он добегает до городского, обгоняет его и останавливается, загораживая путь собой. - Я тебя… - выдыхает брюнет, готовый признаться в собственной слепоте - Чем-то обидел? Он перебирает в голове каждое своё прикосновение, каждый взгляд, каждую шутку, пытаясь найти ту роковую черту, которую переступил. И не находит. Чего он не заметил? Где ошибся? Городской остановился, видя на своем пути преграду в виде чужого тела, но отвечать не торопился. Лишь спустя время и мучительный сеанс гляделок с дровосеком, блондин медленно, как на заведённых пружинах, выпрямляет плечи, поднимает голову и набирает воздуха в грудь. Словно готовится к драке, к смертельному бою. Будто хочет всем своим видом показать и доказать, что не боится, не стесняется. Лунный свет падает на него прямо, выхватывая из тьмы мраморную бледность кожи, тень от длинных ресниц и горящие глаза. Он не говорит ни слова. С преувеличенной, почти театральной чёткостью, юноша запускает руку под ворот футболки и вытягивает наружу кулон из бересты. А затем, подняв на Юнги пылающий взгляд, шипит, вкладывая в каждый слог всю накопившуюся горечь и унижение: - Ты меня пометил. Дровосек непонимающе моргает. Он видит берестяной кулон в сжатой руке Пака, видит его пылающий взгляд, слышит ядовитый шепот. Но смысл слов его ускользает. Пометил? Эта мысль настолько чудовищно далека от всего того, что брюнет чувствовал, даря этот маленький знак внимания юноше, что чужая интерпретация воспринимается не как оскорбление, а как абсурд. Он смотрит на блондина, и в его карих глазах виднеется полная, оглушающая потерянность. Мин будто проваливается сквозь землю, не находя под ногами привычной почвы из общих намёков и молчаливого понимания. - Что? - вырывается у него. Голос звучит негромко, приглушённо, лишённо всякой интонации, словно искренний, растерянный запрос на перевод с незнакомого языка. Лицо дровосека отражает полное непонимание: чуть приподнятые брови, приоткрытый рот, взгляд, блуждающий между кулоном и глазами городского, в тщетной попытке найти связь между его словами и действиями. Чимин же в ответ лишь закатывает глаза с таким гиперболизированным презрением, что у старшего ёкает сердце. Юноша разжимает пальцы, позволяя кулону бессильно упасть обратно на ткани футболки, и скрещивает руки на груди в классической, замкнутой, оборонительной позе. Его лицо искажает гримаса нетерпения. - Не притворяйся глупым, - выдыхает парень, и каждый слог пропитан ледяной, уставшей горечью. Тон голоса сквозит разочарованием, будто блондин ожидал этого отрицания и только получил подтверждение своим худшим подозрениям. - Чимин? - имя соскальзывает с губ мужчины уже с лёгкой, сдерживаемой хрипотцей. Он хмурится. Ему не нравится этот тон. Не нравится эта снисходительная, обвиняющая манера, с которой с ним говорят. Внутри закипает смесь злобы и отторжения, но Юн глотает первый порыв прикрикнуть, заставить говорить прямо. Терпит. Потому что где-то в глубине ещё теплится уверенность, что всё это одно большое недоразумение. Ссора. Недопонимание. Стоит только разобраться и всё вернётся на круги своя. Его пшеничный снова станет тем, кем был час назад. Собой. Но у Чимина другие планы. - Ты реально, как пёс, ходишь и метишь, вместо территории, людей, не спрашивая их мнения. Пшеничный произносит это ровно, но под холодной оболочкой слышится дрожь обиды, унижения, возможно, страха. Он стоит, выпрямившись во весь свой невысокий рост, подставив лунному свету бледное лицо. И в этот момент, даже в ярости, он для Юнги невероятно красив. Тонкие черты, раздувающиеся от гнева ноздри, влажный блеск глаз. Всё это делает мегаполисного живым, хрупким, настоящим. Но эта красота теперь ледяная, отстранённая, пугающе далёкая. Он похож на редкую, ядовитую бабочку, которой нельзя коснуться. Его вспыльчивость и недовольство не отталкивают, а гипнотизируют, потому что они, эти эмоции, - часть Пака. Ещё более желанная и недоступная одновременно. Дровосек слушает, и поначалу его раздражение растёт. Сравнение со псом, демонстративная грубость, пренебрежение. Всё это так неприятно и неправильно. Но брюнет всё ещё цепляется за свою версию событий. Причиной чужому поведению являются эмоции. Мелкий перепил, устал, что-то не так понял. Всё ещё можно вернуть в спокойное русло. Старший делает маленький, почти незаметный шаг вперёд, и на его губах появляется слабая, вымученная улыбка. Его голос звучит нарочито спокойно, почти шутливо, как будто он предлагает перевести дух и посмотреть на ситуацию проще. - Так проблема в подвеске? - спрашивает он, кивая на кулон. Пытается заразить своим мнимым спокойствием эту бушующую городскую стихию перед ним. Мол, давай не будем распыляться. Разве так важно всё это сейчас? Пустяк. Но для блондина это не пустяк, не безделушка, не тема для разговора на пять минут. Всё его показное, холодное спокойствие взрывается, как плотина. Он не кричит, а вопит, и звук рвёт ночную тишину леса, заставляя вздрогнуть где-то в чаще спящую птицу. - Это не оберег нихрена, это ошейник! Он даже топает ногой, ребячески, отчаянно, вкладывая в этот жест всю свою беспомощную ярость. Слёзы обиды предательски копятся в глазах, но парень запрокидывает голову назад и яростно моргает, сгоняя их. И вот тут, наконец, до Юнги доходит. Не смысл обвинения, его он всё ещё не принимает, а масштаб трагедии. Это не мелкая ссора. Это фундаментальное недопонимание. Этот подарок, жест, в котором была вложена вся его тихая, неумелая нежность, был воспринят как акт агрессии и собственничества. А его попытка сгладить, пошутить, была воспринята как насмешка. Всё натянутое спокойствие деревенского, вся надежда на мирное решение конфликта испаряются. На его лице появляется не гнев, а что-то вроде горького, усталого изумления. Он откидывает голову назад, смотрит на звёзды, будто ища у них ответа, а потом опускает взгляд на Чимина. И на его губах уже нет и тени улыбки. Только усталость и нарастающее раздражение, которое уже трудно сдержать. Мужчина выгибает одну бровь в жесте полного скепсиса и почти прежней, привычной снисходительности, и тяжело выдыхает. - Ну дурость же говоришь. Сам-то себя слышишь? - произносит он тихо. Голос низкий, ровный, и в нём впервые за весь вечер звучит лёд. Мин не кричит в ответ. Констатирует факт. Для него слова парня и правда дурость, нелепое, болезненное заблуждение, в котором он отказывается видеть свою вину. Лицо мегаполисного меняется. Тот надменный гнев, с которым он бросал обвинения, внезапно даёт трещину, и в широко распахнутых глазах мелькает что-то похожее на испуг и растерянность. Чимин видит, как последние остатки той мягкой, терпеливой нежности испаряются с лица дровосека. Улыбка исчезает. Глаза, всегда такие тёплые и внимательные, теперь смотрят на него с нарастающей напряжённостью. Дровосек стоит перед ним, угрюмый, подавленный, его поза стала жёстче, плечи расправлены, и даже в полумраке видно, как напряжены мышцы его шеи. Для Чимина он в этот момент выглядит пугающе чужим. Не тем спасшим его великаном, а чем-то... непредсказуемым. И это пугает ещё больше, чем злость старшего. В голове Пака с новой силой всплывает образ рыжего: его мерзкая, торжествующая ухмылка, похабный смех его друзей, палец, тыкающий в воздух. "Права у него на тебя. Застолбил." Эти слова, как инфекция, теперь отравляют каждый жест брюнета, каждый его взгляд, каждое слово, превращая их в подтверждение худших подозрений юноши. Страх сменяется новой волной гневной обиды. Городской не позволит себя унижать. - Я не вещь, чтобы меня себе присваивать, - произносит он, громко, чётко, отчеканивая каждое слово, и смотрит старшему прямо в глаза, бросая вызов. Этот тон, эта уверенность, наконец, рвут последнюю нить в Мине. Всё его вымученное спокойствие и терпеливое игнорирование грубых слов в свой адрес рассыпаются в прах. - Да кто тебе сказал, что я тебя присвоил?! - срывается Юн. Его голос не взлетает до крика, а, наоборот, становится ниже, гуще, тяжелее. Звучит угрожающе, словно сдавленное рычание. Дровосек зол. Глубоко, по-мужски зол и оскорблен чужими обвинениями. Но даже сквозь эту громкую боль, пробивается отчаянное желание докопаться. Кто? Кто вложил эту чушь в светлую голову? Что заставило парнишку перевернуть все с ног на голову и переиначить смысл каждого поступка и слова старшего? Надежда на звёздную ночь меркнет, её место занимает горькое, обидное разочарование. Не в Чимине, нет. В самом себе. Как он мог быть таким слепым? Как не увидел, что его простой жест был воспринят так извращённо? Он чувствует себя дураком. Наивным, деревенским дураком, который поверил в сказку. - А мне птичка на ушко начирикала, - отвечает на вопрос задумавшегося мужчины Пак, и в его голосе звучит ядовитая, едкая неприязнь. Он почти передразнивает, смакуя собственную грубость, - Что я собственность твоя, раз бересту на шее таскаю. И вот тут Юнги не выдерживает. Взрывается изнутри. Его челюсти сжимаются так, что на скулах выступают жёсткие бугры, а зубы скрипят под давлением. Кулаки непроизвольно крепнут, ногти впиваются в ладони. В глазах вспыхивает неконтролируемая ярость, смешанная с полным бессилием. Он хочет схватить этого взбешённого дурака, прижать к себе так крепко, чтобы выдавить из него весь этот бред, заткнуть рот и привести в чувства. Чтобы не просто слушал и додумывал, а услушал его. Хочет заставить мегаполисного всё рассказать по порядку: кто, что, когда. Защитить его от этих грязных намёков, от чужих ухмылок. Объяснить, что этот кулон был просто подарком. Это лишь маленький, глупый кусок дерева. На память. Чтобы был. Нет никаких меток, никаких деревенских обычаев про бересту не существует. Он не имеет на него прав, пока тот сам не даст добро. Юн это знает. А пшеничному, видимо, плевать на чужие попытки донести правду. Неужели Юнги, по мнению городского, неспособен на нормальные чувства? Каким тогда считал его Пак все это время? Мужиком, которому от людей нужны только поебушки, да ватрушки? Эта мысль, что младший считает его грубым, примитивным собственником, лишённым чести и уважения, бьёт по мужской гордости мужчины больнее любого оскорбления. Он никогда. Никогда не поступил бы так с тем, кто ему дорог. - Ах, мы теперь птичкам верим? - вырывается у него срывающимся, хриплым голосом. Вопрос звучит не как насмешка, а как вызов, полный горького разочарования и накопленной злобы. - Да, верим, - бросает тот едко, и, демонстративно опустив глаза, словно Юн уже не стоит его внимания, резко проходит мимо, почти задевая мужчину плечом. И идёт вперёд, к дому, спиной к буре, которую только что призвал. - А человеку, который с тобой неделю няньчится, мы довериться не собираемся?! - кричит ему вслед дровосек, и его голос уже не сдерживает громкость. Он срывается на откровенный крик, рёв, рокот грома. Делает несколько крупных шагов, чтобы догнать, и рефлекторно тянется руками схватить юношу за плечи, встряхнуть, остановить этот нелепый, оскорбительный спектакль. Заставить остыть, прийти в себя, выплеснуть тот яд, что его отравил. В глубине души брюнет всё ещё пытается найти логичное объяснение. Всё это алкоголь. Перегрузка. Слишком много нового за день: и лес, и соседи, и озеро, и толпа, и танцы, и выпивка. Эмоции перехлёстывают через край. Оттого городской и беснуется, говорит гадости, в которые на трезвую голову никогда бы не поверил. Надо просто переждать этот шторм. - Няньчится? - фыркает Чимин, с силой сбрасывая со своих плеч чужие тяжелые ладони - Я не ребёнок! Он стоит, отвернувшись, но его профиль виден: губы обиженно выдвинуты вперёд, брови сведены. Он похож на взъерошенного, надувшегося котёнка. И этот вид, эти самые надутые, детские губы, действуют на мужчину, как удар обухом по голове. Вся его ярость, всё напряжение на секунду теряются, уступая место знакомому, тёплому умилению. Не может сдержаться. Углы его губ сами собой ползут вверх. Юн трясёт головой, и из его груди вырывается сдавленный, почти смеющийся выдох. Глупость какая. Ссорятся, как семейная пара у подъезда. Сейчас всё уляжется. - Сопли вытри, - хмыкает Юнги, и голос его звучит уже добрее и мягче. Ласково. Как всегда звучал до этого вечера. Но этот тон, эта снисходительность становятся последней каплей. Пак резко оборачивается. В его глазах, секунду назад полных детской обиды, вспыхивает настоящая, ледяная ненависть. Он чувствует, что его снова не воспринимают всерьёз. Считают истеричным ребёнком. - А ты рот закрой! - выдыхает он. Тише, чем кричал раньше, но с такой плотной, сконцентрированной яростью, что слова падают между ними, как отточенные лезвия. Улыбка замирает на лице брюнета, затем сползает, стирается, как будто её смыло ледяной водой. - Чего? Голос становится плоским, металлическим. Всё то мимолётное умиление, вся надежда на спад эмоций пропадают, и вспыхивает новая, уже знакомая эмоция. Гнев. Но теперь не от растерянности, а от оскорблённого достоинства. Мужчина спустил бы на тормозах любые слова от парня, но подобное неуважение после стольких попыток наладить положение, найти выход, выяснить проблему, успокоить, кажется слишком несправедливым. Мегаполисный не отводит взгляда. Он стоит, сжимая кулаки, и произносит медленно, с паузами, вбивая каждое слово, как гвоздь: - Я. Сказал. Заткнись. И, развернувшись на месте, почти бежит по знакомой тропе к дому, к забору, к иллюзии безопасности. Он уже хватается за скобу калитки, чувствуя, как мир плывёт от остатков алкоголя в крови, когда сзади раздаётся не крик, а шокированный, почти недоуменный окрик: - Чимин?! Мин стоит в нескольких шагах. Он стоит на месте, как глыба льда, айсберг, о который вот-вот разобьется городской Титаник, и непонимающе смотрит на блондина. Смотрит так, словно впервые увидел. Не узнаёт этого человека. Кто этот взбешённый, грубый незнакомец, занявший место его тихого, смешного найдёныша? Младший оборачивается, опираясь на калитку для равновесия. Голова кружится, и он уже не может отделить опьянение от ярости. Ему кажется, что сейчас последует нравоучение. Очередное. И старается опередить оппонента. - Что? - его голос срывается на визгливую, истеричную ноту - Теперь отчитаешь меня, как мамка? Жизни учить будешь?! Юноша кричит, выплёскивая всю накопленную за вечер горечь от чужих взглядов, намёков и этого ужасного ощущения, что он — вещь. И вот тут лицо Юнги меняется в последний раз. Всё мягкое, всё терпеливое, всё, что пыталось понять и простить, окончательно отступает. Его брови сходятся в той самой, холодной и отстранённой складке, что появилась на его лице в лесу в день их встречи. Взгляд становится пустым, как зимнее небо. Когда Юн говорит, его голос звучит тихо, ровно и смертельно спокойно. Теми же интонациями, что и тогда в лесу. Пусто, безэмоционально. - Имей уважение. Это не просьба, а последнее предупреждение. Граница, за которой кончается терпение, растоптана. Но мегаполисный лишь на секунду теряется, пугаясь чужого тона, а затем вновь вспоминает, как перед сном надумывал себе совместную жизнь в лесу, видел, казалось, чужие влюбленные, гордые, заинтересованные взгляды, радовался вниманию и даже ревновал, когда это внимание доставалось кому-то другому, и вспыхивает. - А ты меня уважал, когда клеймил, как дворняжку? - выпаливает блондин, не сводя глаз со старшего. Стоит, вцепившись в калитку, еле держится под напором чужого взгляда. А Мин от его слов сходит с ума. Последние нити сдержанности рвутся. Его лицо искажает гримаса невыносимого раздражения, смешанного с обидой. - Да блять, никто тебя не клеймил! - его голос, наконец, срывается на крик, низкий и густой, разносящийся по спящему двору - Это просто подарок. Просто подарок! Он почти скулит от бессилия, сжимая и разжимая кулаки. Ему хочется встряхнуть этого упрямца, чтобы слова наконец проникли в его красивую, забитую чужими сплетнями голову. Пшеничный, видя его ярость, лишь отворачивается и продолжает, как будто не слыша крика. - А мне сказали... - начинает он тише, принимая позицию защиты. Но мужчина не даёт договорить. Он делает резкий шаг вперёд, сокращая дистанцию до минимума. Его тень накрывает Пака. - Да мало ли что тебе там сказали! - почти шипит он, горячо и прерывисто дыша - Ты вообще не так всё понял! С самого начала не так всё понял... В его взгляде боль. Боль от того, что всё, что он делал, всё, что чувствовал, было трактованно неверно и смешано с грязью. Блондин фыркает, глядя куда-то мимо его плеча, в тёмный сад, и его следующая фраза звучит язвительно, свысока: - Ну конечно. Мне до ваших традиций аборигеновских далеко. Это удар ниже пояса. Удар по самой сути, по корням, по всему, что есть в брюнете. Он замирает. Кажется, даже воздух вокруг них перестаёт двигаться. Потом его губы растягиваются в холодной, безрадостной ухмылке. Он медленно, преувеличенно вежливо кивает. - Не нравится, - выдыхает он - Выбрось его нахер. Он кивает на кулон, всё ещё болтающийся на шее у парня. - Да не нравится! - почти визгливо бросает в ответ Пак, хватая кулон и дергая его, но не срывая, в прямом, детском отрицании всего и вся, включая собственные недавние чувства. Юнги смотрит на него, и в его взгляде окончательно гаснет последняя искра тепла. Остаётся лишь усталое, циничное раздражение. - Ты просто городская нюня, которую вечно что-то не устраивает, - констатирует он голосом, полным презрительной усталости. Он больше не борется. Надоело. А светловолосый чувствует себя припертым к стенке, униженным, непонятым. В его собственном взгляде не только злость, но и отчаянная, мальчишеская жестокость, желание ранить так же глубоко, как ранили его. И в отчаянии парень бросает то, что, как ему кажется, будет больнее всего услышать: - Так оставил бы меня в лесу. Зачем домой потащил, спасатель хренов? И попадает. Ранил. Убил. Морской бой из грубых фраз заканчивается. Флотилии городского вдрызг разносят три несчастные лодки дровосека, еле держащиеся на плаву. Фраза повисает в воздухе и мужчина не отвечает сразу. Он долго и пристально смотрит перед собой на кулон из бересты, мысленно виня во всем лишь его, а потом медленно, без единого слова, разворачивается и отходит на пару шагов, поворачиваясь к дому спиной. Он стоит, глядя в ночной лес, широкие плечи напряжены. Кажется, Мин больше не видит и не слышит того, кто стоит у его калитки. Между ними выросла стена из обидных слов и непоправимых недопониманий. Слова оказываются точным выстрелом в самое незащищённое место. Они бьют не по гордости, а по той самой, хрупкой и глупой надежде на принятие, что тайно жила в груди брюнета все эти дни. "Спасатель хренов." В этих словах прячется вся чудовищная несправедливость мира в глазах старшего. Потому что в его внутренней, никому не видимой правде, всё было наоборот. Не он спасал. Его спасали. Этот бледный, неловкий городской, заблудившийся в его лесу, стал глотком воздуха для человека, который уже начал задыхаться в тишине собственного одиночества. Юну было жизненно необходимо это внимание, этот смех, эта суета на кухне, эти глупые вопросы. Он нуждался в спасении от самого себя, от вечного молчания стен. Но в глазах Чимина он навсегда остался просто "спасателем". Сильным, властным, снисходительным, который из милости приютил дворняжку. Мысль о том, что его собственная, глухая нужда в другом человеке была так грубо искажена, вывернута наизнанку и брошена ему в лицо, вызывает в Юнги чувство полного опустошения. Он не смотрит больше на Чимина. Он медленно поднимает голову вверх, к чёрному, усыпанному звездами небу, и понимает, что разглядывать эти звёзды теперь будет некому. И незачем. Всё, что они для него символизировали - надежду, обещание, близость - рассыпалось в прах. Всё, что осталось от плана - горький осадок и пустота. - Вот и помогай после этого городским, - шепчет он разочарованно, почти для себя. Устало констатируя крах собственной, наивной веры в то, что можно построить мост между двумя такими разными мирами. Но мегаполисный слышит в этой фразе не личную трагедию дровосека, а укор в неблагодарности. Его обида, уже и без того раздутая до небес, вспыхивает с новой силой. Он же старался! Копал, поливал, был послушным! А его сначала "застолбили", как футболку на распродаже, как свободный столик в забегаловке, как парковочное место в центре города, и теперь бросают и ещё винят во всех бедах мира? Нет, так не пойдёт. - Ты деревенщина! - плюётся оскорблением парень. Пользуется последним, что осталось в запасе - грубым, примитивным унижением. Хозяин леса даже не оборачивается. Он стоит спиной, и его голос доносится ровный, смертельно спокойный, как воды океана перед цунами. - А ты неженка, - звучит грубо - Привык жить на всём готовом? Так пиздуй и приготовь сам. - Вот и пойду! Бросает Чимин, делая шаг от калитки, но не к лесу, а к дому. К тому самому "всему готовому". - Вот и иди, - с безразличием в голосе парирует мужчина, пожимая плечами и не двигаясь с места. - Иду! Старший, наконец, медленно оборачивается и наблюдает за тем, как пшеничный демонстративно уверенно поднимается по небольшим ступеням крыльца к дверям дома, снимает с петли ключ, отпирает замок и толкает дверь в дом. Лицо брюнета в лунном свете кажется высеченным из камня. Он смотрит Паку прямо в глаза, и в его взгляде нет больше ни боли, ни надежды. Только пустота. - Ну и иди. Плевать уже. Шагай. Блондин оборачивается на пороге, словно чувствуя чужой взгляд, злится от его наплевательского отношения. - Завтра, - заявляет он, пытаясь вложить в слова последнюю каплю собственного достоинства - Ноги моей больше в доме твоём не будет. И неуверенно отчего-то смотрит на свои ноги, будто сомневается в своих же словах. - А чо ты только ногу в город отправишь? - спокойным будничным тоном уточняет Юн, уже не скрывая явного раздражения - Давай целиком съебывай. И младший на крыльце вновь замирает. Свет из коридора освещает его лицо, делая силуэт тонким и беззащитным, но для дровосека видны лишь напряженная спина и примерзшие к вязанному половику ноги. Он молчит пару секунд, и сквозь сжатые зубы, уже из-за порога, выдыхает последнее, что может, все же не повернувшись лицом к мужчине. - Так и сделаю. И захлопывает дверь. Звук сухого удара дерева о дерево прокатывается по тихому двору, ставя жирную, бесповоротную точку в вечере, неделе, а возможно, и во всём, что могло быть после. Мин остаётся один под звёздами, которые теперь смотрят на него не с обещанием, а с холодным, безразличным сиянием. План выполнен. Его городской точно не убежит в город. Не придётся его удерживать, уговаривать, останавливать. Потому что не было никогда у Юна "его" городского. И не будет.

***

Дверь захлопнулась с таким грохотом, что в ушах зазвенело. Чимин, отшатнувшись, прислонился спиной к прохладному дереву, словно эта дверь отрезала не просто комнату, а всё, что было хорошего за эти дни. Злость, ядовитая и жгучая, ещё пульсировала в висках. Он грубо, с досадой стащил с ног чужие кроссовки, швырнул их в угол, где они глухо шлёпнулись о стену. Босиком по холодному полу он прошёл в свою, нет, чужую, комнату и плюхнулся на кровать лицом в подушку, впитавшую запах леса и чужого мыла. В голове гудело. Мысли не строились в цепочку, а кружились бешеным вихрем, в центре которого пульсировало одно ёмкое и бессильное: "Блять". А потом, сквозь эту ярость, начали пробираться сожаления. Острые, как осколки стекла. Зачем он всё это сказал? Каждое слово теперь отдавалось в городской груди жгучим стыдом. Паку хотелось выскочить из комнаты, вылететь на улицу, схватить дровосека за руки и выпалить всё, что копилось внутри: что он не ненавидит его, что он, чёрт возьми, уважает его так, как никого прежде. Ценит каждое мгновение здесь. И, возможно, Господи, возможно, любит. Иначе почему слова какого-то рыжего ублюдка впились в него, как ножи? Почему он так взорвался? Будь он проклят, этот рыжий. Морду бы ему набить. На глазах, наконец, выступают слёзы, что пшеничный рьяно сдерживал на улице. Он вытирает их тыльной стороной ладони, резко, зло, будто сердясь на собственную слабость. И затихает, прислушиваясь. Тишина леса снаружи теперь казалась такой же пустой и безжизненной, как и взгляд брюнета. Мегаполисный слышал звуки природы, свистящий ветер на чердаке, стрекот цикад, но совсем не слышал дровосека. Он ушёл? Куда? Спустя несколько десятков минут ожидания, послышался отдалённый, нарастающий шум колёс по грунтовке. Фары на миг мелькнули в окне, озарив потолок полосой света. Машина остановилась у дома. Чимин слышал мужские голоса. Жизнерадостный Чонгук примчал в гости. Его чуть хрипловатый тембр долетал обрывками. Он коротко сообщил, что привёз оставленные у него дома рюкзаки парней, потому что не нашёл их в клубе. Подколол старшего за ранний уход с дискотеки и попытался узнать, как прошёл вечер. Ответа Мина блондин не расслышал. Только низкое, неразборчивое бурчание. Но даже по тону было ясно, что Чон был послан домой без подробностей. Вскоре вновь слышится рёв мотора, и машина, взвыв, уезжает обратно в ночь, оставив после себя ещё более гнетущую тишину. Затем - шаги на крыльце. Скорые, тяжёлые. Скрип открывающейся двери. Звук снимаемой обуви, шуршание ткани: мужчина доставал вещи из рюкзака. Его шаги прошли по коридору, мимо двери комнаты блондина, и удалились на кухню. Где-то у самой двери заскулил Пёс, решившийся выйти из своего укромного местечка за диваном в зале. Юноша, затаив дыхание, приподнялся с кровати. Сердце колотилось где-то в горле. Злость отступала, сменяясь липким, тошнотворным страхом и жгучим желанием всё исправить. Он подкрался к двери и приник к ней ухом, закрыв глаза, пытаясь кожей, слухом, всем существом ощутить то, что происходит за тонкой деревянной преградой. Он чувствовал. Чувствовал разбитость Мина. Она висела в воздухе дома тяжёлым, гнетущим облаком. Не злость, не ярость - опустошение. То самое, которое теперь сжимало и его собственную грудь. Решимость вспыхнула внезапно и ярко. Надо выйти. Сейчас. Извиниться. Объяснить. Пак взялся за ручку, сделал глубокий вдох и распахнул дверь. И замер. Прямо перед ним, в полумраке коридора, стоял дровосек. Он не ушёл на кухню. Был здесь, всего в шаге от двери. Его руки были опущены, лицо погружено в тень. Казалось, он, как и младший, неуверенно гипнотизировал закрытую дверь, пытался подслушать, ждал. И в его неподвижной, мощной фигуре, в этом молчаливом ожидании, было что-то пугающее. Не опасное, а бесконечно чуждое и непроницаемое. Испуг и новая, дикая волна обиды от того, что за ним следят, что у него нет ни секунды уединения, нахлынули на блондина с новой силой. Разум, готовый к извинениям, отключился. Сработал инстинкт загнанного в ловушку зверька. Не говоря ни слова, Чимин резко шагнул назад и изо всех сил захлопнул дверь прямо перед неподвижным лицом дровосека. Дерево с глухим стуком врезалось в косяк. Юноша стоял, прислонившись к двери спиной, слушая собственное прерывистое дыхание. Сначала по ту сторону не было слышно ни звука, а затем тихие, размеренные шаги удалились в сторону кухни и затихли. Только тогда пшеничный, дрожащими руками, сдвинул щеколду, запирая дверь изнутри, и поспешил на кровать. Натянул одеяло с головой, словно мог спрятаться от самого себя и от густой тишины дома, в котором теперь жили два одиноких человека, разделённые парой метров коридора и целой пропастью обид и несказанных слов, и закрыл глаза, заставляя себя дышать ровнее. Ему хотелось лишь одного - чтобы эта бесконечная ночь, наконец, закончилась.