Там, где начинается лес

Наполнив тишину леса гулом своих мыслей и воспоминаний, городской сидит, облокотившись спиной на дверь чужого дома, и разглядывает знакомый участок. Прошёл год, но почти ничего не изменилось на этой земле: всё те же кусты пионов, обрамленные у стены небольшими камнями, те же садовые инструменты, грабли, вилы, топоры и лопаты. Забор такой же деревянный и высокий, местами немного ранее подкосившийся, а теперь, видимо, не без труда дровосека, выровненный, закрывает тихий участок от лёгкого лесного ветра. Пахнет здесь, как и раньше, свободой. Свежестью и жизнью. Травой зелёной, корой деревьев многолетних, шишками и смолой. Пахнет лесом. Пахнет Мином. Вернувшись сюда своим ходом, Чимин не ожидал встретить это место в одиночестве. Он надеялся, что ещё в лесу, паркуя свою машину в высоких зарослях борщевика, он окажется замеченным. Что ему не придётся лгать о своём здесь появлении, не будет нужды в глупых играх. Но дровосека не оказалось ни на участке, ни в доме. Это мегаполисный понял по тишине, просидев у крыльца несколько часов, вспоминая все события год назад. В памяти возвращался к образу мужчины с карими глазами и таял от тоски и мучительного ожидания. Пшеничный прибыл сюда не просто так. Он вернулся ради Юнги и сделает всё, что в его силах, чтобы показать свои чувства старшему. Даже если тот уже тысячу раз забыл о существовании блондина из Сеула и не хочет его больше видеть в своем лесу. Пёс, лежа рядом, укладывает тяжёлую мохнатую голову юноше на колени, напоминая о своём присутствии, и время от времени глубоко вздыхает, будто разделяет не столько ожидания, сколько тяжесть, что сдавливает чужую грудную клетку изнутри. У Чимина нет иного выхода. Сидя здесь, на чужой территории, он может лишь прокручивать плёнки воспоминаний в голове. Он помнил и помнит до сих пор каждый миллиметр этого дома: шершавость бревенчатой стены у изголовья кровати, холод от железной ручки двери, узор на ковре, в который юноша впивался взглядом, не в силах заснуть. Он помнит каждое слово, брошенное тем низким голосом, и ласковое, и едкое. Помнит каждый взгляд дровосека: прищуренный от солнца, искрящийся насмешкой, тёмный и нечитаемый в полумгле, горячий и прямой в доме культуры во время дискотеки. Дискотека. Пшеничный помнит вспышки музыки, вкус алкоголя, запах чужой кожи, абсолютную тьму, устроенную специально для него. Помнит свое тело, забывшее про стыд, движущееся в такт, вплотную к другому телу. То была высшая точка счастья, после которой всё пошло под откос. Помнит рыжего. Его наглое лицо, похабный шёпот, хохот его дружков. Слова, как ядовитые семена, упавшие в уже взрыхлённую почву городского страха. И лесную тропу обратно тоже помнит. Слова свои собственные, отвратительные, ребяческие, вырвавшиеся из самого тёмного уголка неуверенности. И реакцию мужчины на них: сначала непонимание, потом раздражение, а под конец - ледяное, ранящее презрение. Они уничтожили друг друга за какие-то минуты, сведя всё, что между ними было, до низости предательства. Пак не будет врать: он был и остается неправ. Слишком много сказал лишнего, слишком громко. Но то было сказано от обиды, от злобы сильной. Не хотел он быть частью игры деревенской, а может и хотел, оттого и взбесился. Хотя и Мин не стоял в стороне, тоже плевался мерзкими словами, тоже бил по больному. Только вот теперь, спустя четыре сезона, мегаполисный понимал чужие эмоции. Сейчас, вернувшись в чужой лес, Чимин осознавал, чем именно он обидел старшего. Какими словами и действиями он запачкал душу искренне пытающемуся разобраться в проблеме деревенскому. И если бы Пак тогда, год назад, знал, что весь этот конфликт можно решить спокойным разговором, если бы поверил дровосеку и услышал его, если бы воспринял чужое внимание и намёки правильно и проигнорировал похабщину от рыжего, ничего бы не случилось. Не было бы этих грязных обзывательств, не было бы прощания, гонения, ледяных взглядов и разочарованного голоса. Не было бы больно. Но больно было. В тот вечер, переходящий в ночь, и утром после него. Чимин помнит, как проснулся не от пения птиц и не от света солнца в окне, а от резкого и громкого гудка машины за забором. Помнит, как сердце билось так сильно, что отдавало в рёбра, как он в панике подскочил с кровати, на ощупь в темноте собрал разбросанные вещи в рюкзак и выбежал в коридор. В голове была лишь одна мысль: нужно увидеть Юнги. Хотя бы извиниться. Попрощаться. В доме стояла мёртвая тишина, пахнущая догоревшими в камине бревнами. Городской прошёл в зал, а затем, не найдя там того, кого искал, ринулся на кухню. Мин полулежал на столе. Голова его покоилась на скрещенных руках, тёмные растрёпанные волосы падали на лоб. Лицо, даже в беспамятстве, сохраняло следы напряжения: сведённые брови, глубокие тени под глазами. Рядом стояла пустая стеклянная стопка и недопитая бутылка алкоголя. Дровосек просидел так всю ночь и вырубился на рассвете. Сломленный усталостью человек, которого он, мегаполисный, довёл до этого состояния своей истерикой и недоверием. А вокруг мужчины - кухня. Та, в которой Пак съел плесневелый хлеб из чужих рук. Где пил чай с мятой. Где они с Юном вместе молча завтракали по утрам и вместе сидели у окна ночами. Пшеничный стоял на пороге этой кухни, буквально и метафорически, и чувствовал, как дверь захлопывается у него за спиной навсегда. Дверь в жизнь, которой он так хотел жить. Он не разбудил Юна. Постоял ещё минуту, дрожа от стресса, а потом развернулся и вышел из дома, не оглядываясь. Прыгнул в поджидавшую машину и приказал Тэхёну гнать что есть мочи. Глупо. Так ведут себя нашкодившие в углу комнаты котята, увидев злую хозяйку, или подростки, пойманные за актом вандализма за гаражами. Сбегают и прячутся. Но в том момент, решение вернуться в город казалось Чимину самым верным из всех возможных вариантов. В мыслях все еще свежи были слова обидные, мерзкие. Душа болела, чувства догорали. Блондин до последнего не хотел верить своему сердцу, отнекивался от высокого пульса, ссылаясь на стресс и похмелье, объяснял свое желание быть ближе к мужчине банальной потребностью в общении, внимании, социуме. И, только отъехав на достаточное расстояние от чужого дома, пшеничный понял что потерял. Ветер гуляя по участку заглядывает за дом и со свистом ударяется о плечо сидящего на крыльце мегаполисного. Возвращает в чувства. Мол, хватит тебе, городской, о былом вспоминать. А пёс рядом уши поднимает и к калитке их поворачивает, вслушивается. Пак тоже туда смотрит, надеясь увидеть дровосека, но, вместо мужчины, видит чёрного кота, запрыгнувшего на забор. Кот крупный, с длинной шерстью цвета угля. Уши с острыми кисточками, хвост, как у белки, пушистый. Животное спрыгивает с забора, приземляется на землю с грацией падающего осеннего листа, оглядывается янтарными глазами по сторонам и останавливает свой взгляд на незнакомце. Изучая белобрысое существо на крыльце дома, кот медленно, с королевским безразличием, проходится вдоль двери калитки, словно обозначая свои владения, и только после этого направляется напрямую к чужаку. Садится напротив, завернув хвост вокруг лап, и продолжает свой неспешный осмотр. Голову наклоняет, ушами шевелит, моргает медленно, уверенно. А потом внезапно, юрко запрыгивает на первую ступеньку, вскарабкивается прямо на пса и осторожно тянет мокрый нос, чтобы понюхать мегаполисную протянутую для знакомства руку. Пёс же даже голову не поднимает, когда чует чужие мелкие лапы на своей спине, лишь хвостом приветливо машет, признавая своего, и тяжело вновь вздыхает. А кот, понюхав чужую замершую перед ним руку, глаза медовые сужает и одобрительно, тихо мурчит. Словно и не хочет, чтобы новый знакомый услышал и понял, что понравился ему. Мурчит и на колени пшеничного с опаской забирается, сначала передние лапы поставив, а затем и задние подтягивая. Обходит круг на неустойчивых ляжках, утаптывает лапами удобное место, и укладывается, свернувшись тёплым, бархатным комком. И снова мурчит. Чуть громче. Будто благодарит за возможность рядом побыть. Блондин опускает руку на голову животному и гладит, мягко улыбаясь. Всегда любил котов. Вслушивается в мурчание и, почему-то, вместо кошачьего моторчика, слышит мотор машины друга, которая увозила его рано утром из леса. И снова воспоминания накрывают волной. Дорога обратно в Сеул. Липкое молчание в машине, которое пшеничный прервал лишь спустя час, начав рассказывать про лес, про спасение, про пионы, про баню, про дискотеку, про кулон, про рыжего, про ссору. Тэхён слушал, широко раскрыв глаза, а потом рассмеялся. Громко, искренне, потому что со стороны это и вправду было похоже на сюжет нелепой мелодрамы: городской недотёпа влюбляется в сурового лесного жителя из-за пары подколов и тарелки похлёбки. Но смеялся он недолго. Услышав, как голос друга срывается на хрип, а потом переходит в сдавленные всхлипы, Ким резко замолчал, припарковался на обочине, посмотрел на лицо друга, вымазанное слезами, и предложил логичное решение. - Давай развернёмся? Поедем обратно, разбудим этого твоего дровосека, ты ему всё скажешь, нормально попрощаешься. Или не попрощаешься...? Но пшеничный лишь мотал головой, вытирая мокрые щеки рукавом. Нет. Ему было ещё слишком больно от чужих слов, брошенных в темноте леса, и невыносимо стыдно за свои собственные, такие же ужасные. Мысль о том, чтобы увидеть Юнги, проснувшегося, с холодными от обиды или похмелья глазами, казалась пыткой. Тем более, Чимин тогда был уверен, что своим побегом делает лучше для них обоих. Очищает пространство от себя, от своей токсичной нервозности и незрелости. Оставляет дровосека в покое, в его правильном, упорядоченном мире, а сам… Сам как-нибудь забудет. Свыкнется. Переболеет. Отпустит. Ошибался. Вернувшись в Сеул, парень погрузился в работу с утроенной силой. Пытался жить. Даже принял своё влечение к мужчинам, ходил на свидания. Милые парни, успешные, ухоженные, с правильными темами для разговоров. Но каждый раз, сидя за столиком в модном кафе, Пак ловил себя на том, что сравнивает улыбку собеседника с той десневой, редкой и бесценной. Шутки городских теперь казались плоскими, а руки - слишком мягкими. Сердце и голова были заняты другим. Лесом. Запахом дыма и смолы. Грубыми руками с землёй под ногтями. Отчаяние и тоска накапливались медленно, как вода в подтапливаемой лодке, и спустя полгода душа взвыла слишком громко. В истерике посреди ночи, рыдая в подушку, блондин жалел о каждом своём слове и взгляде, корил себя за глупость и неприступность. А после начал собирать чемоданы. Искал в сети объявления о продаже домов в той области. Серьёзно подумывал выставить свою квартиру на продажу, уволиться и просто уехать. Даже если Юнги не захочет его видеть. Чимин был готов жить в палатке на окраине деревни, лишь бы быть рядом. Просто знать, что дровосек где-то там, за деревьями, топит печь, поливает пионы, отчитывает Пса за раскуроченные грядки. Верил, что однажды, увидев его у калитки, брюнет сжалится и снова впустит в свой дом. Простит. Но в ту зимнюю ночь, после потока слёз и приступа физической боли под рёбрами, Пак так и не сел в машину. Он лежал на полу своей стерильно-чистой гостиной, в полной темноте, и смотрел в потолок. Вокруг мерцали огни ночного Сеула - символ жизни, которая теперь казалась ему чужой и отвратительной. Отвратительным казался и он сам. Мальчик, не способный держать эмоции при себе, разрушающий всё, до чего докоснётся. Он ненавидел себя за вспыльчивость, за глупую, детскую обиду. За то, что будучи достаточно взрослым, проживя десятки лет на планете, все еще не научился слушать свое сердце. Уверял себя, что Юнги, конечно же, забыл о нём. Стер образ назойливого городского нытика из памяти, как стирают пыль с полок. Что только он, Чимин, глупая, сентиментальная неженка, никак не может выбросить чужой образ из головы, делает из случайного эпизода трагедию вселенского масштаба. Что его тоска - лишь плод его богатого воображения и неумения жить в реальном мире. Глупо. Кот на его коленях потягивается, выпуская острые когти, и мягко утыкается головой в ладонь, требуя продолжения поглаживаний. Чимин вздыхает и выполняет просьбу животного, думая о том, что этот кот, пожалуй, может быть новым домашним питомцем дровосека. Пёс его охотно принимает, да и похожи они сильно. Неужели и этот пушистый стал очередной находкой Юна в лесу? Мыслей в голове становится так много, что парню приходится с силой зажмурить глаза, чтобы справиться с ними. Да, он знал, что вернётся сюда. Знал, что будет сложно. Понимал, что действовал импульсивно ранее, а теперь, вроде как, хотя бы немного подумал, прежде чем сделать, но состояние его души, так сильно жаждущей наконец увидеться с Мином, было похоже на озеро: на поверхности относительно спокойное, ведь дело уже сделано - Чимин приехал в этот лес и не намерен уезжать, но на глубине озера - муть, ил и всё, что поднялось со дна с вязкими воспоминаниями и обидой. Юноша принял свою влюблённость ещё в Сеуле. Формально. Как принимают диагноз хронической болезни: да, это со мной, это часть меня, с этим придётся жить. Эти чувства стали фактом его биографии, неизгладимым шрамом на душе, самым ярким и самым болезненным воспоминанием. Но принять - не значит успокоиться. Гораздо сильнее, чем принятие, в Паке жил животный, парализующий страх снова обжечься. Страх оказаться правым в своих самых низких подозрениях. А подозрения эти, отточенные за год самобичевания и анализа, звучали хуже некуда: А что, если тогда, после дискотеки, он всё понял правильно с самого начала? Что если вся эта забота, эти подколы, этот долгий путь от незнакомцев к чему-то большему был лишь сложной, многоходовой охотой? Охотой деревенского одиночки на свежее, наивное мясо из города. Что кулон, объятия в темноте, комплименты не были шагами к чему-то настоящему. Они были финальными аккордами в ритуале соблазнения. А физическая близость - единственной истинной целью. А когда Чимин отшатнулся, испугавшись ярлыка собственности, дровосек просто напросто разозлился, что дичь ускользает в самый последний момент. И его гнев в лесу был гневом неудачливого охотника, а не болью человека, которого неправильно поняли. Свои переживания городской, конечно, озвучивал другу. Тэхен выслушивал, попивая кофе, устало вздыхал и повторял одну и ту же мысль разными словами. - Чимин-а, ты и правда вёл себя как малолетка. Влюбился, пообжимался чо-то на танцполе, почувствовал, что в трусах тесно, и сбежал, прикрывшись благородным гневом из-за какого-то кулона. Это, прости меня, тупо. Да даже если этот Юнги реально хотел тебя хухры-мухры, как сардельку на шампуре, разве ты против был что-ли? По-моему, наоборот: хотел и в зад, и в рот. Или я неправильно интерпретирую твоё ежедневное "я скучаю по лесу"? Видя хмурое лицо блондина, Ким объяснял: - Ты поверил гопнику, который решил пошутить похабно, и оттолкнул человека, который сколько раз пытался до тебя достучаться? Который тебя чуть ли не в жопу целовал просто за то, что ты рядом ошиваешься, пока он дела делает свои деревенские. Он водил тебя на озеро, устраивал эту дискотеку в темноте, чтобы ты расслабился. Пытался поговорить после твоего срыва. А ты чо? Ничо. Вот то-то и оно. Страшно было признавать, что Тэхен прав, но мегаполисный, со временем, всё же смог. Потому что он вспоминал Юнги в бане, раздражённого, уходящего в себя после удара дверью и новости про сгоревшее полотенце, но возвращающегося добрым и ласковым, переводящим все неловкости в шутку. Он так старался, чтобы Чимину было комфортно, не давил. Учил колоть дрова, подвязывать кусты, готовить вкусные блюда. Кормил, поил, отдал целую комнату в распоряжение, чтобы пшеничному хорошо спалось. Юн пытался сделать все, чтобы городской себя лишним не чувствовал. Чужим не был. И даже после клуба искренне хотел разобраться в проблеме. А кэшбеком получил только "фу", отстранённость и истерику с лесу. Приехав сюда спустя год, разобравшись в себе, своих чувствах, и мыслях, Пак боялся лишь одного: увидеть в глазах старшего не гнев, а равнодушие. Увидеть, что тот действительно забыл. Или, что ещё хуже, увидеть холодную, железную стену, которую Чимин сам же и возвёл между ними год назад своим недоверием и жестокими словами. И все же он вернулся, чтобы как минимум извиниться. Чтобы снять с души этот камень вины. А как максимум… Как максимум он надеялся, что та стена не такая уж и монолитная. Что где-то в ней есть трещина, и через неё всё ещё можно пробиться к тому теплу, которое он однажды почувствовал и так трусливо оттолкнул. Внезапный, низкий рокот, будто кто-то перевернул вдалеке огромную каменную глыбу, заставляет юношу вздрогнуть и поднять голову. Небо затянутое ровным, скучным свинцом, без намёка на рельеф туч, смотрит на пшеничного с презрением. Пак и рад бы ответить ему тем же, но внезапно осознает, что круг замкнулся. Ровно год назад, когда городской жил в доме дровосека, шел дождь. Тот самый сильный ливень, из-за которого Юн вернулся из деревни промокшим и уставшим. Ливень, который подарил им двоим несколько дней теплого совместного быта, кратких улыбок, касаний, разговоров по душам. Круг замкнулся и природа, словно отмечая годовщину чужой глупости, снова собирается обрушить на землю воду. Год. Целый год пшеничному пришлось прожить в городе, чтобы понять, что ему уже не нравится быть частью мегаполиса. И теперь, решившись бросить все, Пак привёз с собой из Сеула этот гребанный дождь. Первые капли падают неспешно, с расстановкой. Тяжёлые, единичные, они шлёпаются на высохшую за недели жары землю, оставляя на пыли тёмные, идеальные круги. Пёс, лежащий рядом, недовольно хмыкает, поднимается, отряхивается и, взобравшись по ступеням, укладывается на верхней из них, под самым козырьком крыльца, чтобы не промокнуть. Двигается ближе к спине Чимина, прижимается тёплым боком и вновь засыпает. Кот на коленях юноши зевает. Его бархатные уши отклоняются назад, тело напрягается на мгновение, а затем, с тихим, недовольным мурлыканьем, он встает, делает полный круг на узком пространстве Чиминовых бёдер и заново ложится, но теперь ещё ближе к чужому телу, к самому животу. Греется. Сам же парень не двигается. Он знает, где спрятаны ключи. Под третьим камнем у фундамента с восточной стороны, где мох лежит. Знание щемяще жжет его изнутри, но мысли войти в дом без приглашения даже не возникает. Это было бы новым вторжением, новой наглостью. У Пака есть теплая куртка, термос с крепким сладким чаем и бесконечное терпение. Он выдюжит. Просидит здесь хоть до ночи, под этим навесом, слушая, как дождь меняет ритм с редких ударов на сплошной, шумный поток. Он прислушивается к шуршанию воды по крыше, к её переливам в водосточной трубе, к редким щелчкам, когда особенно крупная капля попадает в небольшую лужу. К тихому, ровному дыханию Пса у своей спины и к мурлыканью кота на животе. И ко всему остальному. К хрусту ветки, к скрипу калитки, к возможному звуку шагов, которые Пак боится услышать и ждёт больше всего на свете. Парень выглядит как призрак собственного прошлого. Бледный от бессонных ночей и городского образа жизни. Светлые волосы падают на лоб мокрыми прядями от брызг. Глаза, широко распахнутые и слишком яркие на грустном лице, остаются прикованными к той точке, где лесная тропинка исчезает за поворотом. В них читается не детская надежда, а взрослая, выстраданная решимость. И глубокая, всепроникающая усталость. У Чимина был и есть план. Дождаться. Увидеть. Прочесть в первом же взгляде, в первом же слове: возвращение ли это старого знакомого, по которому скучали, или появление незваного гостя, о котором успели забыть? И лишь тогда действовать. Либо выпалить заготовленную, дурацкую легенду о том, что вновь потерялся, либо сказать правду, либо уйти. Дойти до машины, спрятанной в чаще и уехать. Навсегда. Другого варианта не дано. Хотя если Юн скажет, что остаться можно, но только в собачьей будке, как в ту самую первую ночь... Блондин чувствует, как уголки его губ сами собой тянутся в горькой усмешке. Он, наверное, согласится. Даже на это. Любое "можно" будет лучше, чем снова погружаться в бездну городской пустоты. Любое разрешение быть здесь, будет благодатью. Парень прижимает ладонь к тёплой спине кота, нежно поглаживая, и ждет, когда дождь допоёт свою противную мокрую песню.

***

Время тянется мучительно медленно, но свинцовый свет дня, наконец, тускнеет, сменяясь холодным пепельным вечером. Дождь стихает, оставляя после себя лишь тихое капанье с крыши и промозглую свежесть. Влажный воздух пробирается под куртку, и Чимин несколько раз сжимает и разжимает закоченевшие пальцы. Для себя юноша решает: если до полной темноты, до той черты, когда лес станет единой чёрной массой, дровосек не появится - Пак уйдёт к машине. Переждёт ночь и вернётся с первыми лучами. Он должен увидеть его. Он хочет увидеть его. Хочет убедиться, что всё в порядке. Кот, дремавший у мегаполисного на коленях, вдруг потягивается, выгибая спину дугой. Спрыгивает на ступеньку, садится, устремляя янтарный взгляд на калитку, и замирает. Уши-кисточки напрягаются, чуть поводят из стороны в сторону. И лишь потом, сквозь вечернюю тишину, до Чимина доносится звук машины. Сердце, затихшее за долгие часы, ударяет с такой силой, что в глазах темнеет. Парень замирает, не в силах пошевелиться. Он слышит, что машина не заезжает в гараж за домом, а останавливается прямо за забором, с той стороны, где начинается просёлочная дорога. Слышит, как глохнет мотор, хлопают двери. И смех слышит. Голос чужой. Низкий, басовитый, узнаваемый до каждой вибрации. Юнги. Он здесь. Сейчас. За забором. Блондин, не отдавая себе отчёта, встаёт. Ноги, затекшие от долгого сидения, пронзает острая боль, но он не обращает на неё внимания. Стоит, парализованный, уставившись на калитку, пытаясь вдохнуть, но воздух не идёт. Прошёл год. Год тоски, самоистязания, надежды и страха. И сейчас между ними всего несколько метров и деревянная преграда. И, только рвано выдохнув и облизнув высохшие губы, готовясь к разговору, городской слышит второй голос. Искренний, раскатистый смех Чонгука. Узнав его, Пак чувствует, как вся решимость, всё мужество, собранное по крупицам за долгие месяцы, мгновенно улетучивается, оставляя лишь ледяной ужас и жгучую неловкость. Он лишний. Он вторгся не просто в жизнь Мина, он ворвался в его вечер, в его общение с кем-то другим, с тем, кто явно здесь желанный гость. Мысль испортить этот момент, увидеть на лице Юнги не удивление или гнев, а досаду от его навязчивого появления, невыносима. Парень делает шаг назад, в тень крыльца, желая провалиться сквозь землю. Калитка скрипит и распахивается. Но на участок входит не Юнги. Чон с яркой открытой улыбкой, которая ещё не успела сойти с лица, несёт несколько тяжёлых пакетов с продуктами в руках и что-то кричит через плечо, видимо, старшему, оставшемуся у машины. Но через секунду взгляд Гука падает на фигуру, застывшую в тени крыльца, и улыбка с его лица медленно сползает. Широко распахнутые глаза, секунду назад искрящиеся весельем, становятся настороженными, почти ледяными. В них нет ни радости, ни даже простого любопытства. Только вопрос, граничащий с неприятием. Он останавливается как вкопанный, и в наступившей тишине слышно лишь его тяжёлое дыхание. Парни смотрят друг на друга всего несколько мгновений, а затем темноволосый бросает пакеты на мокрую траву, пугая наблюдающего за ним кота, и без лишних слов стремительно подбегает к Чимину. Его руки, сильные и цепкие, впиваются в плечи пшеничного, заставляя того вздрогнуть от боли и неожиданности. - Зачем ты вернулся? - шипит Чон с паникой в голосе. И паника эта сдавленная, ясная, отчаянная. Егo глаза бегают по лицу блондина, словно ищут ответ раньше, чем тот успеет его дать. Городской, онемев, пытается заглянуть за чужую спину, туда, где скрипнула калитка, надеясь увидеть знакомую тёмную фигуру, но за Чонгуком находится лишь пустая поляна и забор. Чёрный кот нервно машет хвостом, поглядывая на Чона, и спешит скрыться за домом. Чужды ему человеческие разборки. От машины доносятся звуки. Хлопок двери багажника, скрежет ключа в замке двери - Я хотел увидеться с Юнг... - Уезжай, - Гук перебивает светловолосого - Уходи. Блять, только не сейчас, я тебя прошу, городской. Он отпускает плечи пшеничного на секунду, проводит рукой по лицу, поправляя упавшие на лоб волосы, и сжимает губы. С тревогой оглядывается назад и вновь поворачивается лицом к гостю. - Нахуй ты здесь появился? Ты всё испортишь. Чон хмурит брови, злится, почти скалится, словно горный волк. Его слова звучат так, будто он уверен в том, что он единственный, кто понимает, что все летит в тартарары, и только он в последний момент может схватить за руку человека, что тянет чеку гранаты. Вдалеке громко щёлкает замок машины, слышны тяжёлые уверенные шаги по гравию у кромки песчаной дороги. Чонгук вздрагивает и снова вцепляется в Пака. - Слушай меня! Спрячься за дом. Я его отвлеку, а ты уйдёшь, когда он зайдёт внутрь, - Чон трясет чужие замерзшие плечи, пытаясь привести парня в чувства - Он не должен тебя увидеть. Понял? Но Чимин ничего не понимает. Он и не особо слушает. Разум, затуманенный холодом и долгим ожиданием, отказывается собирать полученную информацию воедино. Что он может испортить? Вечер? Встречу? Но почему его присутствие должно что-то портить? И на ум приходят самые неприятные догадки. Может, они... Может, сейчас между ними что-то есть? И Чимин своим появлением вскроет старые раны, разрушит нечто хрупкое и новое? Эта мысль такая неприятная, унизительная, что парень почти сдаётся. Почти кивает. Мысленно он уже видит себя, крадущегося за угол дома, жалкого, уходящего прочь, так и не увидев человека, ради которого приехал. Но затем мегаполисный вспоминает, что вернулся он не для того, чтобы снова сбегать при первом же намёке на сложности, так что он не двигается с места. Стоит, бледный, с трясущимися от холода и напряжения руками, и смотрит в глаза младшего. Блондин слышит, как скрипит калитка, и видит, как Чонгук отпрыгивает от него в сторону, как от раскалённого железа, и за секунду пытается принять нейтральное выражение лица. Взгляд Чимина же впивается в чужую фигуру напротив и юноша чувствует, как слабы с каждой секундой становятся его колени. Дровосек буквально в паре метров от него. Они, наконец, встретились. Мин изменился. Широкая, знакомая грудная клетка и плечи стали ещё рельефнее. Щетина, которую брюнет раньше всегда сбривал, теперь стала мягкой, тёмной тенью, подчёркивающей резкую линию скул и подбородок. В мочках ушей блестят серебряные колечки. И одежда… Ни потрёпанной куртки, ни рабочей рубахи. Простая, но дорогая на вид чёрная рубашка, облегающая торс, и тёмные брюки. Мужчина выглядит по-городскому. Но не как переодетый деревенщина, а так, словно эта сдержанная элегантность и есть его естественное состояние. Юнги набрал в весе, подкачался и стал еще больше похож на настоящего дровосека. Он без труда держит забитые продуктами пакеты в сильных руках и, пока городской растерянно разглядывает его, отвечает таким же непонимающим ничего взглядом сам. Даже секунды не проходит с того момента, как Пак врезается глазами в чужие карие зеркала напротив, но он готов поклясться, что в них точно ничего не изменилось. Омуты, в которых мегаполисный когда-то так боялся утонуть, всё так же красивы. Невыносимо красивы. И они смотрят вновь только на пшеничного. Брюнет не хмурит брови, не шевелит ни единым мускулом на лице, пряча истинные эмоции внутри. В его взгляде нет ни намёка на холод или гнев, он не собирается прогонять или ругать младшего, но, отчего-то кажется городскому, что во взгляде чужом не столько удивление, сколько недоверие таится. Словно не верит дровосек тому, что видит, потому и не может перестать в ответ разглядывать. И всё в Чимине, от онемевших пальцев до колотящегося сердца, замирает под тяжестью этого немого приветствия. Калитка за спиной мужчины слабо поскрипывает от ветра, напоминая о недавней непогоде, но его теперь это мало волнует. Уголки чудных глаз цвета древесины чуть смягчаются, намекая на сдерживаемую улыбку, но мужчина все ещё не говорит ни слова. Не бежит обниматься. Не бросает пакеты, как это сделал Чонгук. Он уверенным, спокойным шагом направляется к своему дому. Пёс, лениво поднимаясь, отходит в сторону, освобождая хозяину путь, а сам Мин, проходя мимо парней, поднимается по ступеням, почти касаясь плеча мегаполисного своим, останавливается спиной к парням у самой двери, перекладывает пакеты в одну руку и свободной рукой ищет ключ в кармане брюк. - Юнги, - первым подаёт признаки жизни Гук, вставая у стены дома, чтобы видеть лицо старшего - Мы уже обсуждали это. Пшеничный, застывший, переводит взгляд с одного на другого, пытаясь прочесть, расшифровать необъяснимое. Его сердце колотится где-то в горле, а в лёгких заканчивается воздух. Мин не оборачивается. Дверь с тихим щелчком отпирается. - Старый, грабли! - уже почти рычит Чонгук, толкая брюнета в плечо рукой. Тот замирает на пороге. Не оборачиваясь, тихо, скорее в приказном тоне, Мин произносит всего одно слово: - Рот. И Чон замолкает. Его лицо искажает гримаса злости. Он яростно впивается взглядом в спину дровосека, затем переводит такой же ненавидящий за всё на свете взгляд на Пака, но не говорит больше ни слова. Парень резко разворачивается на месте и быстрым, срывающимся на почти бег шагом направляется к машине. На ходу с силой пинает стоящую у клумбы жестяную лейку. Та со звонким, жалобным лязгом подскакивает и откатывается в сторону. Чонгук исчезает за забором. Следом доносится рёв заводимого двигателя и машина срывается с места, вздымая в вечерний воздух клубы пыли и брызг. В наступившей внезапной тишине звучит низкий, невозмутимый голос. - Проходи. Юн, всё это время стоявший в проёме двери спиной к забору и городскому, не дожидается ответа и первый уходит вглубь коридора. Чимин на автопилоте переступает порог и следует за ним. Опускает свою сумку на пол у входа, машинально чешет за ухом подошедшего Пса, и замирает. Он не знает, куда идти. Следовать ли за старшим? Остаться в сенях? Куда проходить? Мимо ног юноши в сторону кухни проскальзывает чёрный кот, вальяжно виляя пушистым хвостом, и пшеничный следует за ним. Останавливается в дверном проёме, не решаясь шагнуть ближе, и наблюдает за тем, как дровосек достаёт из пакетов продукты. Чимин открывает рот. Двенадцать месяцев он готовил речь. Тысячу раз прокручивал в голове слова, а сейчас не может даже звука издать. Но положение, как обычно, спасает Юнги. - Давно ждёшь? - спрашивает он, не оборачиваясь. Городской понимает, что старший в первую очередь интересуется самым главным, но все равно не может понять его. Почему Мин делает вид, будто все в порядке? Будто Пак не на год пропал, сбежав без объяснений, а на недельку по делам в Сеул сгонял и вернулся. Словно они договаривались, что снова встретятся, словно не было разговора на повышенных тонах в лесу, никто не хлопал дверями в доме и не разбрасывался оскорблениями. - С утра, - все же выдыхает блондин. Юн медленно оборачивается, отвлекаясь от контейнера с полуфабрикатами из магазина, и внимательно смотрит на юношу. Гипнотизирует. Сканирует. Изучает каждую черту, каждый след прошедшего года на его лице, каждую тень под глазами. А затем, так же спокойно, задаёт следующий вопрос. - Замёрз? И снова отвлекается на покупки. Чимину было бы в тысячу раз проще, если бы мужчина был зол или расстроен, потому что мегаполисный продумал все возможные реакции деревенского на появление потеряшки на территории леса. Кроме этой. Кроме, сейчас Пак понимает, вполне логичного для Юнги, принятия. - Я снова заблудился, - выпаливает младший первое, что приходит в голову, и тут же чувствует, как по спине бежит ледяная волна ужаса. Он выдал себя. Выдал всю свою панику, всю эту хлипкую, детскую ложь. Он едва сдерживается, чтобы не закрыть рот рукой, понимая, что всё кончено. Он всё испортил в первые же секунды. Мужчина смотрит на него с абсолютным пониманием во взгляде. Брюнет выглядит так, будто раскусил чужой план ещё в ту секунду, когда увидел пшеничного на крыльце, но, не решаясь подшутить и честно признаться в проницательности, он лишь медленно кивает, отворачиваясь, чтобы поставить на полку банку с консервами. - Я так и понял, - спокойно произносит Юн - Твоя комната свободна. Можешь располагаться. "Твоя комната" Мегаполисный смущенно улыбается впервые за сутки, кивает дровосеку в спину и спешит заглянуть в спальню, где раньше ночевал. Его радует не столько факт возможности остаться в доме старшего на ночь, и даже не спокойная реакция мужчины на встречу, а притяжательное местоимение "твоя". Эта комната всё ещё принадлежит ему, он может закрыться там, если что-то пойдёт не по плану, может спрятаться, переждать, а потом вернуться. Чимин знает, что радоваться путям отхода глупо, если изначально он был намерен топить до талого и серьезно поговорить с Юнги, но все же так приятно осознавать, что у него до сих пор есть собственный уголок в этом доме. Блондин распахивает дверь и замирает, жадно втягивая воздух. Пахнет в комнате по-прежнему, но чувствуются и новые запахи. Пахнет кофе и мужским одеколоном. У стены стоит рабочий стол из тёмного дерева, на нём - ноутбук, аккуратные стопки бумаг, несколько стикеров с заметками, очки с тонкой оправой и кружка. Рядом со столом стоит удобное компьютерное кресло, обтянутое кожей. У стены до самого потолка из бревен возвышается книжный шкаф, а коробки, в которых раньше хранились книги старшего, пропали. Но главное - на отдельном кофейном столике у кровати, вычищенный до блеска, стоит знакомый виниловый проигрыватель, а под ним, на аккуратной полочке, лежат знакомые картонные конвертики с пластинками. Комната стала еще уютнее. Осмысленнее. Видно, что ей пользовались не как гостевым углом, а как своим пространством. Возможно, она всегда была комнатой Юнги, когда он жил один, и год назад, до вторжения городского, и после, когда он уехал. Но теперь она вновь является приютом для пшеничного, и парень бесконечно этим доволен. Под присмотром кота, вырнувшегося с кухни и устроившегося в центре кровати, Чимин почти уверенно начинает доставать вещи из сумки, а потом и из рюкзака. Закончив с одеждой, юноша оборачивается, убеждается, что дровосек ушёл за оставшимися на земле пакетами на улицу, и делает самое главное - достаёт телефон, зажимает кнопку питания и полностью выключает устройство. Экран гаснет. Теперь в руках городского лежит простой кусок пластика и стекла, потерявший связь с миром. Задумка Пака проста и гениальна: он "заблудился", телефон "сломался", и теперь ему волей-неволей придётся ждать до выходных, потому что раньше этого времени с другом он никак не свяжется. Идеальный предлог задержаться на несколько дней в гостях. Время на разговор. На исправление. Вот только Чимин не ожидал двух вещей: что Чонгук, который год назад заявлялся в деревню только по выходным, окажется здесь в понедельник, и что связь в лесу будет работать. Судя по ноутбуку на столе и общей обстановке, вышка работает без нареканий, а это значит, что в любой момент Мин, услышав хлипкую историю о повторном блуждании по знакомым тропам, может просто молча протянуть врунишке свой телефон со словами: "Звони. Пусть за тобой приедут". И весь план рухнет, как карточный домик. Но пока что телефон лежит мёртвым грузом в руке, а из кухни доносится спокойный стук посуды. У мегаполисного есть эта комната и разрешение остаться, есть шанс извиниться, поговорить, признаться, и Чимин цепляется за него изо всех сил. Проходит около десяти минут прежде чем дровосек оказывается вне кухни. Ему потребовалось время, чтобы проанализировать положение дел и принять решение о дальнейших действиях. Мужчина бесшумно проходит по коридору в сторону спальни, ожидая столкнуться с закрытой дверью, но вместо нее видит всю комнату целиком. Пшеничный не закрыл дверь. Значит ли это, что Мин может зайти? Брюнет останавливается в дверном проёме, стараясь не создавать лишнего шума и не пугать младшего, и осторожно наблюдает за ним. Парень сидит на кровати, свесив вниз босые ноги и возя пятками по ковру, машинально гладит кота, уставившись в шкаф с одеждой и кусает щеки. Кот же развалился рядом, подставляя пузо под чужую тонкую руку, и довольно жмурится. Юн смотрит и не может отвести взгляд. Чимин здесь. В его комнате, на его кровати, с его котом. Живой, настоящий. Не мираж, не сон, не белочка, пойманная после самогона дяди Чхве. Его светлые волосы ещё чуть влажные от вечерней сырости падают на лоб мягкими прядями. На лице, таком же бледном, как и в прошлый раз, заметны скулы. Мальчик похудел в городе. В мегаполисе, где на каждом шагу кафе и рестораны, умудрился потерять свои прекрасные щечки. Непорядок. Куртка на нем какая-то странная, с сотней непонятных молний и замков, на несколько размеров больше самого юноши, прячет обычную белую футболку под собой, но совсем не греет. Нос у городского красный, шея открытая. Продрог, наверняка, весь, и всё равно ноги без носков морозит. Тапки ему надо найти. Брюнет чувствует, как стучит его собственное сердце, как в легких толпится набранный воздух, как в голове гудит. Хочется завернуть блондина в одеяло, посадить перед камином и хорошенько накормить, прежде чем задавать вопросы. Юнги безусловно счастлив. До дрожи, до жара в груди, до желания подойти и просто прижать к себе так сильно, чтобы Пак никуда не убежал, не пропал, не уехал. Снова. Пусть пищит про дистанцию что-нибудь, фукает, ёрзает, но только рядом. Но мало ли зачем пшеничный на самом деле вернулся. Дровосек не хочет вновь оступиться, показав свою привязанность. Вместо этого он стучит кулаком по открытой двери, обращая на себя внимание. - Ты так и не ответил на мой вопрос, - напоминает старший, облокотившись на дверной косяк. Блондин поднимает взгляд и готов поклясться, что за секунды пьянеет. Он так рад видеть родное лицо Юна и слышать его голос. Рад возможности разглядывать, замечать под глазами мужчины тёмные впадины, будто он тоже не слишком хорошо спал эти месяцы, видеть на щеке свежую царапину. Думать о том, как она появилась. Веткой зацепило или кот постарался? Чимин хочет дотронуться до деревенского. Провести пальцами по этой щеке, по скулам, по шее. Прижаться и вдохнуть запах, по которому так сильно скучал. Зарыться лицом ключицы и просто сидеть молча, пока сердце не перестанет выпрыгивать из груди. Внизу живота тянет. Мягко, но настойчиво. Тело помнит. Всё помнит. И голос, и руки, и ту дискотеку в темноте, когда они были так близко, что можно было касаться губами чужой кожи. В горле пересохло. Он так скучал. Так дико, так отчаянно тосковал, что сейчас, глядя на старшего, не может справиться с эмоциями и теряется в мыслях и словах. - Чимин. Голос Юнги выдёргивает из мыслей. Тот чуть наклоняет голову, внимательно вглядываясь в лицо блондина. И спрашивает всё тем же тихим, осторожным тоном: - Ты замёрз? Щёки вспыхивают. - Нет, - выдыхает пшеничный - Нет, всё в порядке. Он пытается улыбнуться, но выходит криво. Слишком много эмоций внутри, чтобы прятаться за маской вежливости и нейтральности. Дровосек не верит. Лицо брюнета меняется. Улыбающиеся глаза сужаются, брови чуть сдвигаются. Взгляд становится пристальнее, темнее. Он изучает, но не так, как минуту назад, жадно и тайно, а внимательно. Беспокойно. - А дрожишь ты, как банный лист, - низким голосом отзывается Юн - Потому что меня рад видеть? Старший отталкивается плечом от дверного косяка и шагает в комнату. Подходит почти вплотную к кровати, к Чимину, который так и сидит, замерев на месте. Останавливается близко, коленями касаясь края матраса и оказываясь между ног младшего. Кот недовольно фыркает, спрыгивает на пол и уходит, но светловолосый этого даже не замечает. Он смотрит снизу вверх на Юнги и, кажется, уменьшается в размерах от чужого командного тона и властной позы. Всё происходит прямо как год назад на кухне: брюнет нависает над младшим, как коршун, заполняя собой всё пространство комнаты, и смотрит так уверенно и возбуждающе, что у мегаполисного на секунду темнее в глазах от переизбытка эмоций. В комнате становится тихо. Слишком тихо. Слышно только, как стучит кровь в висках у обоих и как где-то в коридоре шуршит пустым пакетом кот. Городской чувствует жар, разливающийся по телу. Так хочет прикоснуться. Протянуть руку и положить на чужую талию, притянуть ближе. Или чтобы старший сам сделал первый шаг, наклонился, взял за подбородок, заставил запрокинуть голову. Хоть что-то сделать, лишь бы не словами свои чувства показывать. Пальцы сами сжимаются в кулаки на простыне. Низ живота тянет остро, почти до боли, а Юн молчит. Просто стоит между чужих разведённых бёдер, смотрит в глаза и ждёт чего-то. Смотрит с поволокой во взгляде, будто только что очнулся ото сна и никак не может понять является ли все происходящее реальностью. Зрачки расширенные почти закрывают радужку. Блондин тонет в этом взгляде. Забывает дышать. - Юнги, я очень сильно... В голове крутится только одно. Одно слово, одно имя, одна мольба. "Скучал. Тосковал. Хотел вернуться к тебе." "Хочу тебя поцеловать." Но вместо этого городской отводит взгляд. Опускает глаза туда, где под чёрной рубашкой угадывается грудь широкая, твёрдая, накачанная. А ниже - бёдра. Сильные, обтянутые тёмной тканью брюк. Мегаполисный громко сглатывает. - Замёрз... - шепчет он хрипло, почти виновато и совсем неубедительно. Мин смотрит на него ещё секунду. Две. А потом выдыхает рвано, шумно, будто сбрасывает напряжение, и отстраняется. Делает шаг назад. Разрывает этот дурацкий, сводящий с ума контакт. - Потому что одеваться нормально надо, - бубнит мужчина, отворачиваясь к шкафу. Скрещивает руки на груди и напрягает плечи. Он звучит и выглядит расстроенным. Разочарованным. Будто ждал совсем других слов и действий. Городской тоже расстроен. Зол на себя. Потому что трус. Потому что язык не повернулся сказать самое главное. Потому что опять выбрал безопасную ложь вместо правды. Но он не сдастся. Он будет говорить. Будет искать момент, тему, лишь бы наконец обсудить то, что год назад развело их по разные стороны. - Я нормально оделся, - говорит он, всё ещё сидя на кровати и пытаясь звучать уверенно, но выходит не очень - Куртка тёплая. Дровосек, не оборачиваясь, тянется к шкафу и достаёт полотенца с одной из полок. - Стою на асфальте в лыжи обутый, то ли лыжи не едут, то ли я ебанутый, - недовольно басит он в пространство - Не по погоде куртка твоя. Чимин улыбается. Эти прибаутки и манера ворчать одна из самых любимых его черт в старшем. Как же он скучал по этому. По грубому, но такому приятному душе голосу. По этим странным, бессмысленным перепалкам. - Но холодно мне не было, - отнекивается Пак, поднимаясь с кровати. Ноги сами несут его следом. Останавливается прямо за спиной старшего, пока тот возится с полотенцами. Близко. Слишком близко. Брюнет резко оборачивается и снова между ними сантиметры. - Ты же сказал, что замёрз, - выгибает бровь в недоумении Юн, подкипая. - А я соврал, - отвечает младший с вызовом и еле останавливает себя от порыва показать деревенскому язык. Смотрит прямо. Не отводит взгляд. Хочет добавить что-то ещё, объяснить, признаться, но вдруг чихает неожиданно для самого себя и сразу теряет весь свой воинственный настрой. Мужчина в ответ пялится на него с непонятным осуждением во взгляде и обречённо вздыхает. - Ещё раз увижу, как по дому без носков ходишь, голову откручу, понял? Голос Мина суровый, почти злой, но пшеничный слышит лишь тревогу и почти ласковое, оберегающее волнение в нём. Юнги переживает. Юнги злится. Потому что боится, что городской простудится. Потому что ему не всё равно. Младший кивает растерянно и провожает покидающего комнату дровосека взглядом, но слышит "За мной" и спешит натянуть носки и выбежать в коридор. Они выходят во двор. Вечерний воздух бьёт в лицо свежестью, пахнет мокрой травой и лесом. Брюнет шагает по тропинке из мокрой после дождя земли к бане, а Пак идёт следом, мельком оглядывая сад. Почти ничего не изменилось. Те же кусты, те же грядки, тот же забор. - Взяли моду одеваться как попало, - снова бубнит дровосек впереди, шагая прямо по грязи в ботинках для огорода. Чимин улыбается ему в спину, довольный до невозможности. Как же хорошо, что он вернулся. Как же правильно. - Вот как мне тебя сейчас в баню отправлять, если ты заболел, а? - Юн резко останавливается и разворачивается. Блондин еле успевает затормозить и почти утыкается носом в чужую грудь. Замирает. Они стоят посреди грядок. Вокруг тишина, только где-то вдалеке ухает сова. Юнги сверлит его взглядом тяжёлым, требовательным, но в глубине - испуганным. Чимин смотрит в ответ и чувствует, как губы сами расползаются в широкой улыбке. - Желательно без сопровождения... - говорит он тихо, с хитринкой, и видит, как дёргается чужой кадык. Юнги злится. Юнги переживает. Юнги стоит так близко, что его горячее дыхание обжигает воздух у лица юноши. А тому, кажись, это нравится. Старший отворачивается и идёт дальше, но Чимин успевает заметить, как дёрнулся уголок его губ. - Без сопровождения, - фыркает себе под нос дровосек. Тропинка до бани узкая после дождя превратилась в полосу препятствий. Грязь под ногами хлюпает, заставляя подошвы обуви скользить. Юнги шагает уверенно, ставит ноги по самому краю, туда, где земля ещё тверда и трава высокая не смешалась с почвой. Гость плетётся следом, как утёнок за мамой-уткой, в резиновых, великоватых и неудобных сапогах, которые хозяин дома выдал ему в прихожей. Пак перебирает ногами осторожно, стараясь ступать точно в чужие следы. Получается так себе. Он прыгает с одного края дорожки на другой, балансирует руками, пытаясь удержать равновесие, и выглядит при этом до смешного нелепо. Мин слышит чужое пыхтение за спиной и вновь хочет обернуться. Снова оказаться с найдёнышем лицом к лицу, убедиться в том, что он все еще вхож в чужое личное пространство. Прикоснуться к нему хочет. Год об этом думал. Желал этого. Мечтал. Брюнет уже открывает рот, чтобы сообщить младшему о своих намерениях, как вдруг слышит громкий визг "Ох, бля!" и всё же разворачивается корпусом на шум. Пшеничный, только что прыгавший с кочки на кочку, поскальзывается. Нога в огромном резиновом сапоге уезжает в сторону, тело теряет равновесие, и он плашмя, грудью вниз, лицом прямо в самую гущу, встречается с землёй. Лужа, щедро сдобренная дождём и размокшей почвой, принимает юношу с распростёртыми объятиями. Юнги замирает, не зная, как реагировать на увиденное. Мегаполисный поднимает голову и морщится. Его щёки в грязи, лоб в грязи, волосы в комках земли. Подбородок встретился с лужайкой особенно тесно, и теперь с него медленно стекает коричневая жижа. Глаза, распахнутые, полные ужаса и обиды, смотрят на старшего снизу вверх. Кажется, до Чимина только дошло, что он упал. И Юн ломается. Сначала с его стороны слышится тихий всхлип, потом короткий выдох, после брюнета прорывает. Он смеётся так, что плечи трясутся, спина сгибается, а руки сами собой ложатся на колени для опоры. - Не смейся! - обиженно орёт младший, пытаясь встать. Опирается руками на траву по краям дорожки, но пальцы скользят по мокрым стеблям, ноги в этих чёртовых сапогах не слушаются, и он снова плюхается обратно, вздымая брызги грязи. - Извини! - выдавливает дровосек сквозь смех, садясь на корточки напротив парня. Но стоит ему взглянуть на картину целиком - городской красавчик, который полчаса назад строил ему глазки в комнате, а теперь сидит в луже, вымазанный с ног до головы - как мужчину накрывает новой волной. Он хохочет уже в голос, запрокинув голову, и эхо его смеха разносится по всему участку. Светловолосый смотрит на него зверем диким. Челюсть сжата, брови нахмурены, и даже сквозь слой грязи видно, как он краснеет. Брюнет всё ещё смеётся, но делает шаг вперёд, наклоняется, подхватывает парня под мышки и ставит на ноги одним легким движением, будто крошку от хлеба с пола поднял, а не человека. Ставит прямо перед собой, почти вплотную, и продолжает тихо посмеиваться, разглядывая младшего. Городской стоит перед ним злой, мокрый, грязный. Губы надуты, из-под грязи на щеках проступает румянец. Волосы, светлые, любимые, теперь украшают комья земли, и Юнги машинально тянется, чтобы убрать их, стряхнуть грязь. Он даже не пытается остановить себя, в процессе осознав, что делает, потому даже так, перепачканный с ног до головы, Чимин невыносимо красивый. Старший молча сбивает землю с чужих светлых волос, пока мегаполисный яростно машет руками, чтобы стряхнуть налипшую на них грязь и чертыхается. - Ну хватит, не смейся, - ноет Пак, и вдруг морщится - Тьфу ты блять! Он сплёвывает на землю грязь, попавшую в рот с нижней губы, вновь милейшим образом хмурит брови и трёт рот тыльной стороной ладони, но только размазывает слякоть почвы ещё больше по подбородку. Юнги не смеется. Он смотрит хищно на губы чужие, а потом тянет руку к лицу младшего. Пальцами касается грязной щеки, проводит по скуле, стирая налипшую землю. - Извини. Больше не буду. Всё. Голос низкий, мягкий, ласковый. Пальцы скользят ниже, по подбородку, по линии челюсти, осторожно убирая грязь. А потом добираются до губ. Мин проводит по нижней губе пшеничного подушечкой большого пальца, стирая грязь, и замирает в таком положении. Не двигается дольше, чем нужно Дольше, чем можно. Блондин стоит ни жив ни мёртв. Сердце колотится где-то в горле, перед глазами плывёт. Палец на его губах своими прикосновением выносит остатки мозга начисто. Оба тяжело дышат. Дровосек смотрит и не может насмотреться. Глаза его тёмные, зрачки вновь расширенные. Он наслаждается тем, что может прикоснуться, дотронуться, наконец, до мегаполисного своего. Потеряшка здесь. Он стоит напротив злой и красивый до одури, растерянный и смущенный, но не боится, не убегает, не отводит взгляд. Мина тянет к нему неимоверно сильно. Чимин чувствует это каждой клеточкой своего тела, каждым нервом под кожей. От чужого прикосновения, от пальца, задержавшегося на губе, по телу бежит ток. Низ живота вновь сводит лишь недавно отступившей сладкой судорогой, дышать становится невозможно. Парень не хочет, чтобы Юнги убирал руку. Где-то вдалеке вновь ухает проклятая сова, и старший одёргивает руку. Резко, будто обжёгся. Отводит взгляд, прочищает горло и делает шаг назад. Между ними снова появляется расстояние и скользит прохладный вечерний ветер. - Пойду принесу чистую одежду, - сообщает севшим голосом Юн, обходя городского по широкой дуге - Оставлю в предбаннике. И уходит быстрым шагом, почти бегом, по той же скользкой тропинке, не оглядываясь. Спина прямая, плечи напряжены. Блондин остаётся один посреди грядок, весь в грязи, с ног до головы перепачканный, и смотрит вслед удаляющейся фигуре. Сердце колотится где-то в горле, отдаёт в висках, в ушах, в кончиках пальцев. Ещё немного и правда выпрыгнет, шлёпнется в ту же лужу, из которой Пак только что вынырнул. Юноша стоит так ещё минуту, широко распахнув глаза и медленно моргая. Две, пытаясь дышать ровно. Трогает до сих пор горящую от касаний губу кончиками пальцев и пытается собраться с мыслями. Затем наклоняется, стягивает с ног резиновые сапоги и носки. Всё равно они в грязи. Остаётся босиком. Земля под ногами холодная, мокрая, приятно липнет к коже. Мегаполисный шагает осторожно, широко расставляя ступни, чтобы удержать равновесие, и медленно, как канатоходец, движется к бане. Дверь в деревянную постройку поддаётся легко. Внутри темно, пахнет деревом и золой. Чимин шарит рукой по стене, находит выключатель. Тусклая лампочка под потолком заливает предбанник жёлтым светом. Дрова в печи давно догорели, только угли алеют сквозь поддувало. Парень смотрит на них, соображая. Он никогда не топил баню сам, но логика вроде ясна: разжечь огонь, подкинуть дров, чтобы жар вернулся, и поддать воды. Блондин забрасывает пару поленьев, прикрывает дверцу. Ждёт некоторое время, а потом осторожно льёт ковш на камни. Испаряющаяся вода шипит, пар взмывает вверх, обжигающе горячий, и городской довольно улыбается. Получилось. Он раздевается быстро, бросает грязную одежду прямо на пол. Вода в баке чуть тёплая, но для первого раза сойдёт. Он окатывается с ног до головы, смывая с себя основную грязь, и чувствует, как по телу бегут мурашки. Намыливает мочалку и трёт кожу до красноты, оставляя на теле запах дегтярного мыла. Закончив с основными процедурами, переходит к своей одежде, осторожно всполаскивает от земли и тем же мылом натирает ткань. Позже поддаёт ещё пару ковшей воды на камни, пар становится гуще, воздух обжигает легкие и слизистые носа и глаз. Пак жмурится, дышит глубоко, голова начинает кружиться и юноша усаживается на верхнюю скамью. Слишком жарко. Перестарался. Сердце колотится где-то в горле, перед глазами плывут разноцветные круги. Чимин решает прекратить водные процедуры, слезает со скамьи, хватается за полку, пытаясь устоять на ногах, но жар накрывает с головой. Парень с трудом выползает из парилки в предбанник. Садится на влажную холодную лавочку, тяжело дыша. Тело горит, пот катится градом, но так приятно всё это. От перепада температур тело забылось, возбуждение прошло. Осталось только удовлетворение души от тепла воды и воздуха, чистой кожи и разума. Юноша некоторое время довольно улыбается, изучая свои голые ноги расфокусированным взглядом, а затем замечает на низкой полке аккуратную стопку вещей, оставленных дровосеком. И когда он только успел? Парень заворачивается в полотенце, сидит так несколько минут, ловя ртом прохладный воздух. Сердце постепенно успокаивается, голова перестаёт кружиться. Самое время переодеться. Ткань приятно облегает чистое тело и блондин не может перестать улыбаться. Когда он открывает дверь бани и выходит на улицу, останавливаясь на крыльце из брёвен, замечает, что солнце уже спряталось за горизонт и участок погрузился в ночную тишину. Лес шелестит листьями, перешептываясь с ветром. Где-то вдалеке гремит гром, звёзд на небе не видно из-за темных туч, но даже в непогоду огород Юна выглядит, как самое безопасное на планете место. И лишь опустив взгляд ниже, Чимин обращает внимание на тропинку. Узкая дорога до дома дровосека выложена чистыми досками прямо поверх грязи. Ровно, плотно, чтобы можно было идти, не боясь поскользнуться. По краям тропки в размягченную дождем землю воткнуты ветки, а к ним, скотчем, наспех, приклеены карманные фонарики, направленные вниз. Шагай, найдёныш, и больше не роняйся. У самого входа в баню, прислонённые к стене, стоят знакомые резиновые сапоги-предатели, но теперь чистые, только что обданные водой из шланга, без единого комочка земли. Пшеничный оглядывается по сторонам на всякий случай и тихо радостно пищит. Дровосек принес полотенце и сухую одежду. Дровосек выложил доски на тропинку. Дровосек осветил путь до дома. Дровосек помыл сапоги. Для городского. Всё для него одного. Что это, если не забота? Пак натягивает обувь на ноги, возвращается за своими постиранными вещами в баню, заодно проверяя, все ли там в порядке, торопливо вывешивает одежду на натянутую у гаража бельевую веревку и идёт домой. Домой. Шагает медленно, отчего-то наслаждаясь каждой секундой своего пребывания на территории леса, прохладой летней ночи, что окутывает горячую после бани кожу, убаюкивающими звуками природы. Воздух пахнет мокрой травой, дымом из трубы и свежестью. Блондин идёт и думает о том, как же ему здесь хорошо. Как он скучал по этим запахам, по тишине, по ощущениям. По тому, как лес дышит рядом, как звёзды всё же осторожно выглядывают из-за туч. Он вернулся. Он правда вернулся. И пусть всё сложно, пусть год разлуки, пусть неловко, но Чимин чувствует себя счастливым. Он дома. Он там, где должен быть.

***

Юнги места найти себе не может. Уже десять раз проверил дрова в камине, переставил кружки на полке, протёр и без того чистый стол, поменял белье постельное в спальне. Суп на плите давно готов, томится на медленном огне, сам деревенский уже готов, а городского всё нет. "Сколько можно мыться? Он кто? Русал? Дельфин?" Не то чтобы дровосек против. Ему воды не жалко, пусть Пак хоть всю в мире потратит, намыливаясь. Проблема не в том, что Чимин в бане долго, а в том, что долго в бане находится. Вдруг он от перепада температур в обморок шлепнулся? О печь обжегся? Вообще всю баню спалил нахрен и теперь шкерится по кустам, чтобы не отхватить от хозяина? Мин признает, что скучал бесконечно по этим ощущениям. Никто и ничто весь этот год так не волновало его, как нахождение мегаполисного в радиусе дома. И даже сейчас, понимая, что, зайдя в баню, он рискует вновь получить дверью в нос, брюнет все равно накидывает флисовую коричневую куртку прямо поверх домашней футболки и выходит из дома. Обходит здание, шагая по мокрой траве почти бесшумно, и выныривает из-за угла как раз вовремя, чтобы увидеть своего найдёныша посреди участка. Пак медленно ступает по тропинке из досок, прижимая к груди обеими руками полотенце, разглядывает тёмное небо над головой и так довольно улыбается, что Юну эта картина кажется сном. Он думает, что задремал в машине в пути, упахался за день и отрубился. Вот-вот Чонгук разбудит его. Но, молча разглядывая пшеничного, мужчина все же понимает, что всё это по-настоящему. Чимин действительно вернулся. Старший останавливается у края лужайки, там, где начинаются доски. Год. Целый год он представлял, как увидит этого белобрысого снова. И в самых смелых мечтах не мог вообразить, что это все же случится. Чимин опускает голову и замечает дровосека. Их взгляды встречаются, но Мин не двигается. Стоит, вросший в землю, и смотрит, как городской уверенно шагает к нему навстречу по доскам. Как приближается с каждым шагом. Как не отводит глаз. Городской подходит вплотную. Между ними какие-то сантиметры и Юнги чувствует запах мыла и шампуня с ароматом мяты, исходящий от чужой кожи. Старшему хочется схватить, сжать ладонями чужие щеки, вобрать в себя эту улыбку, прижаться к губам и не отпускать никогда. Потому что красивый этот городской до невозможности. Неземной просто. Он светится изнутри, разгоняя вечернюю мглу лучше любых фонарей на палках. - Погода хорошая, да? - выдыхает дровосек хрипло и продолжает в глаза чужие горящие смотреть, зрительный контакт не разрывает. В груди тесно от чувств. Радость, нежность, благодарность - всё перемешалось в один тугой комок, который застрял где-то в горле и мешает говорить. Городской кивает несколько раз. Он понимает, что если сейчас откроет рот, то вывалит на старшего все свои мысли о том, как ему приятна чужая забота, все эти сапоги, доски, фонарики. И то, что старший встречать его вышел, тоже приятно очень. Они стоят так несколько мгновений. Просто разглядывают друг на друга, будто впервые увидели, а потом, одновременно, словно сговорившись, оба делают шаг к дому. Пёс, лениво поднявший голову, и кот, восседающий в центре коридора, встречают их у самого входа. Чимин тут же забывает про всё на свете, усаживается прямо на пол в проходе и запускает руки в собачью шерсть. Пёс довольно жмурится, подставляя ухо. Кот тут же трётся о колено, требуя свою порцию ласки. Мин тихо хмыкает за спиной. Стоит, прислонившись плечом к дверному косяку, и наблюдает за младшим, наглаживающим животных. Пёс громко гавкает, слыша ласковые тихие слова от молодого хозяина, а кот урчит, как трактор, наворачивая вокруг него круги. Идиллия. - Какая кличка у кота? - интересуется пшеничный, не оборачиваясь - Тоже просто Кот? Он слышит, как старший осторожно обходит его по дуге, стараясь не задеть, и скрывается на кухне. Пахнет оттуда умопомрачительно: домашней едой, чем-то наваристым, сытным, настоящим. - Его зовут Хомяк - отвечает Юн низким голосом из комнаты и начинает греметь посудой. Блондин замирает на секунду, а потом тихо смеётся. Всё у этого деревенщины продумано: пёс - Пёс, кот - Хомяк. Вот дурной. Юноша поднимается с пола, отряхивает колени и идёт следом. Заходит на кухню уверенно, без стеснения, и садится на тот самый стул, на котором сидел год назад. Кот и пёс выглядывают из-за угла, убеждаясь, что в их миски ничего не упало, и остаются в прохладном коридоре. Дровосек молча ставит на стол две тарелки с супом и садится напротив гостя. Они едят молча. Слышны лишь звуки ударов ложек о тарелки, тихое дыхание и стрекот сверчков за окном. Закончив с поздним ужином, парни встают одновременно. Чимин тянется убрать посуду, но брюнет молча перехватывает его руку, забирает тарелки и ставит в раковину, кивком головы показывая в сторону зала. Мол, иди. Младший слушается, уходит сначала в свою комнату, чтобы немного привести волосы после бани в порядок, а затем, услышав, как Мин выключает воду на кухне, идет в зал и замирает там на пороге. Диван разложен. Две подушки, одеяло, сбитое на один край, будто кто-то совсем недавно здесь спал, или собирался спать. Или спал каждую ночь. В голове мгновенно всплывает образ Чонгука. То, как он заходил на участок, как разговаривал со старшим, как смотрел на нежданного гостя взглядом собственническим, злым испуганным. "Ты всё испортишь". Конечно, Гук был здесь, ночевал здесь. Может, каждую ночь. Может, не один. Лицо у пшеничного вытягивается, глаза становятся пустыми, губы сами собой сжимаются в тонкую линию. Он смотрит на разложенный диван так, будто тот его предал. Юнги заходит следом и видит в лице чужом и ревность, и боль, и эту дурацкую детскую обиду, которую юноша даже не пытается скрыть. Стоит столбом посреди комнаты, сверлит взглядом подушки и молчит. - Чонгук... - начинает Пак голосом тихим и неуверенным. Он и сам не знает, о чём хочет спросить. Спали ли они? Долго ли? Кто они друг другу? Почему Чонгук говорил про "грабли" и что они там "уже обсуждали"? - Его родители сейчас в отпуске - перебивает мужчина, быстро - А ему скучно одному дома. Вот ко мне и прибился. Мин говорит ровно, спокойно, и уже через секунду начинает деловито убирать постельное бельё. Подушки летят в ящик дивана, одеяло следом, механизм складывается с привычным щелчком. Городской молчит. Стоит и смотрит, анализирует чужой ответ, факты додумывает, но легче не становится. Потому что старший не слышал того, что говорил Гук. Не слышал злости в его голосе, страха не слышал, ревности. И предложения спрятаться за дом тоже не слышал. Дровосек, как ни в чем не бывало, усаживается на уже собранный диван и хлопает ладонью по месту рядом с собой. Приглашает. Пёс реагирует быстрее юноши. Радостно гавкая, он резво выбегает из коридора, подходит к хозяину и с грохотом укладывается прямо в ногах, кладя морду на лапы. Кот тут же запрыгивает следом, устраивается на бёдрах брюнета и довольно жмурится. А Чимин так и стоит столбом. Не надрессирован ещё мегаполисный пока. Пялится на диван, на кота, который сидит там, где, возможно, сидел Чонгук. И в голове крутится: "Они спали вместе? Юнги прикасался к нему? И Чонгук... он... прикасался к Мину не как к другу?" Лицо у пшеничного каменное, но внутри всё дрожит. Старший смотрит на него, слабо улыбается и закатывает глаза. Такой этот мегаполисный предсказуемый дурилка, все у него на лице написано. - Я в спальне ночевал. И Пак выдыхает. Плечи расслабляются сами собой, лицо теряет напряжённую маску из тревоги и обиды. И вот он уже плюхается на диван рядом с мужчиной, почти прижимаясь бедром к чужому бедру. Довольный до жути. Юн хмыкает тихо, краем глаза наблюдая за мгновенной переменой в поведении младшего, и удобнее устраивается на мягких подушках дивана. "Что, нежный мой, ревнуешь?" Брюнет вопрос из мыслей не озвучивает, только гладит кота на своих ногах, путаясь в пальцами в черной шерсти, пока животное довольно выгибает спину, подставляя пузо, и перекатывается из стороны в сторону. - Давно он у тебя живёт? Младший спрашивает про кота, но думает о Чонгуке. Мужчина все понимает. Слышит, как голос городского неуверенно звучит, осторожно, словно парень боится ответ услышать. Как он глазами по комнате бегает, на кота смотрит, в камин, на кресло рядом, лишь бы не старшему в лицо. И Мину такое поведение приятно. Потому что видно, что пшеничному не все равно. Слышно, что не хочет с кем-то делить внимание, ему оказываемое. Чувствуется, что ревнует. - С Чонгуком неделю - отвечает Юнги ровно - С Хомяком почти год. Пальцы продолжают гладить чёрную шерсть, кот довольно жмурится и мурчит. - Он меня, как и ты, сам нашёл. Чимин поворачивает голову, смотрит с любопытством. - И что мы... похожи? Брюнет задумчиво ведёт бровью. Смотрит на кота, потом на младшего. Улыбается мягко, но с хитринкой. - Похожи... Кивает. - Он тоже с утра пораньше сбегает, а к вечеру возвращается. Пак краснеет мгновенно. Щёки заливаются румянцем, уши горят, и он отводит взгляд, разглядывая свои руки. - Я не сбегал - бормочет он, надувая губы. Он сбегал. Дровосек сдерживает улыбку. Еле-еле. - И ласковый такой же. Затискать хочется порой... - продолжает старший, за реакцией юноши наблюдая боковым зрением - Да нельзя перебарщивать. Царапается. Он поворачивает голову, показывая свежую царапину на щеке. - Городской потому что. Блондин в спине выпрямляется и корпусом к Юну поворачивается. - Городской?! Мужчина усмехается про себя. - Городской. К бабульке местной дети из города привезли кошку свою на сохранение, а она, ещё в городе, так сказать, не сохранилась - Мин делает многозначительную паузу - С котом каким-то дворовым. Чимин прыскает в кулак, пытаясь сдержать смех. Получается плохо - плечи трясутся, глаза смеются. Дровосек смотрит на него хитро, краем глаза. Знает, что смешно. Знает, что Чимин сейчас лопнет от попытки сохранить серьёзное лицо. И продолжает с самым невозмутимым видом: - Ну эта блудная мать детей своих бабульке на чердаке оставила, а сама в переноске с хозяевами опять в город укатила гульбанить. Топить своих почти внуков бабуленция, естественно, отказалась. Мегаполисный тихо смеётся, глядя, как кот крутится на чужих бёдрах. Чёрный комок шерсти извивается под пальцами Юна, требуя, чтобы его почесали везде и сразу. То выгибает спину, то подставляет ухо, то тыкается мокрым носом в чужую ладонь. - Я не хотел котёнка брать. Зашёл только на чердак залезть и спустить потомство к их родственнице, а этот залез в рюкзак ко мне и признаки жизни подал, только когда я уже к дому подходил. Чимин тихо смеётся, представляя эту картину: суровый дровосек посреди лесной тропы с котенком в руках стоит и отчитывает его за поведение. - Получается, ты украл кота? Голос звучит мягко, почти по-домашнему. Взгляд опущен вниз, на кота, длинные ресницы отбрасывают тени на бледные щёки. Волосы ещё чуть влажные после бани, падают на лоб светлыми прядями. В домашней футболке, великоватой, с чужого плеча, он выглядит таким своим, таким уютным. Мину нравится смотреть на своего найдёныша. Хорошенький больно. Мужчина молчит несколько секунд, прежде чем ответить. Руки его скрещиваются на груди, он откидывается на спинку дивана и перестаёт гладить кота. Тот недовольно дёргает ухом, поднимает голову, смотрит на хозяина с явным осуждением в янтарных глазах, и, не дождавшись реакции, встаёт на нетвёрдых лапах, осторожно перешагивает с одного бедра на другое и замирает ровно посередине, между городским и хозяином, там, где их ноги почти соприкасаются. Крутится на месте, утаптывая невидимое место, и с важным видом укладывается, свесив хвост на колено младшего. Парень смотрит на него и невольно улыбается. Тянет руку, чтобы почесать чёрную спинку. - Предлагаю говорить, что он и от бабушки ушёл, и от дедушки ушёл... как Колобок. Глупая шутка, но мегаполисный все равно смеётся, потому что то, с каким серьезным видом Юн размышлял над ответом, а потом озвучивал его, не сравнить ни с каким стендапом. Дровосек просто априори смешной. Чимину это нравится. - А как пёс отреагировал? - пшеничный с хвостом кота играет, пальчиком его касаясь и дожидаясь, когда тот шевельнется, и вообще на брюнета не смотрит. Не видит, как Юнги брови хмурит, вспоминая. - Сначала чуть не сожрал. Пак замирает, поднимая взгляд. - Чего? Мужчина плечами пожимает. - Я сумку на пол поставил, а пёс сразу морду туда засунул. Думал, всё, конец чёрному. А этот, мелкий, как зашипит, как лапой по носу даст ему - Юн кривит губы в усмешке - Любят друг друга теперь сильнее, чем меня. А ведь я их кормлю... Городской смотрит на пса, который дремлет в ногах, положив тяжёлую голову на лапы, и в голове сама собой складывается картинка. Кот нашёлся в лесу, случайно, нечаянно. Как и он сам год назад. Пёс сначала чуть не сожрал, а теперь любит. Как Юнги - сначала рычал, а потом отхватил по носу дверью, и... И они оба здесь. В этом доме. Вместе. Юноша молчит, но внутри разливается тёплое, щемящее чувство. Он умеет читать между строк. И даже если ему кажется, он хотя бы для себя замечает, что история очень похожа на то, что произошло год назад между ним и старшим. Они сидят в полумраке зала. На стене качаются тени от одинокой лампы. Напротив трещит горящей древесиной камин. Чимин, поджав под себя ногу, сидит в чужой одежде с мокрыми ещё после бани волосами и с улыбкой, которая никак не сходит с губ. Гладит кота и смотрит в одну точку, думая о чём-то своём. Ему вроде бы не неловко сидеть здесь, на диване, рядом с мужчиной, но всё равно как-то странно. Они давно не виделись, столько всего не сказано, а он сидит и тупо смотрит в стену, потому что не знает, с чего начать. В голове прокручиваются сотни вариантов: "Прости меня", "Я дурак", "Я скучал". Но язык прилипает к нёбу, и вместо всего этого вылетает: - В бане… Мин напрягается. Плечи каменеют, замирает рука, лежащая на подлокотнике. Дровосек ждёт подвоха. Ждёт, что городской опять во что-то вляпался. - Серая мочалка такая хорошая… Старший выдыхает. Подумал, что пока блондин там мылся, что-то случилось. Что полотенце спалил, сам убился, ударился, обжёгся, и молчит теперь, как в прошлый раз, боится признаться, что накосячил. Юн смотрит хитро, склоняет голову набок и говорит, глядя прямо в глаза: - Я ей пса мою. Пшеничный замирает. Переваривает. - Что? - Пса, - спокойно повторяет деревенский, улыбаясь - Серой мочалкой. Мою. Мегаполисный чувствует, как кровь отливает от лица, а потом приливает обратно с удвоенной силой. Он только что натёрся собачьей мочалкой. Собачьей. Мочалкой. - Скажи, что ты шутишь, - выдавливает он. Голос жалкий, почти писклявый. Глаза распахнуты так широко, что, кажется, сейчас выпадут. Он сидит, вцепившись в подушку, и смотрит на Юнги с ужасом и надеждой одновременно. Тот молчит. Но уголки его губ расползаются ещё шире. - Шутишь же? — в отчаянии переспрашивает младший. Дровосек сдерживает смех. Пытается, но у него плохо получается, плечи ходуном ходят, а в глазах пляшут чёртики. Блондин уже не выдерживает. Хватает подушку и со всей дури бьёт ею прямо в грубиянову грудь. Мин группируется в последний момент, но удар всё равно приходится в цель. Он удивлённо смотрит на парня, потом вырывает подушку из его рук и замахивается в ответ. Пак подскакивает с дивана как ошпаренный. Отбегает на середину комнаты, разворачивается и встаёт в стойку - босые ноги на ковре, руки перед лицом, глаза горят азартом. Мужчина оглядывает его, поднимаясь с дивана и медленно, хищно шагая ближе. - Ты опять без носков? - звучит низкий голос и мужчина перекладывает бедную подушку из правой руки в левую - Я смотрю, ты без пиздюлей, как без пряников, городской? Светловолосый вскидывает кулаки, принимая боксёрскую стойку. Мягкая на ощупь, но жёсткая в полете пуховая подушка против голых еще дрожащих после бани рук - неравный бой, но Пак будет стоять до конца. И тут в игру вступает Пёс. Увидев подушку в руках хозяина, он радостно вскакивает, подлетает и вцепляется зубами в край. Тянет на себя. Юн отпускает, чтобы не порвать ткань, и теперь в его руках ничего нет, а перед ним пшеничный, который всё ещё стоит в стойке и глупо ухмыляется. - Ну держись, - выдыхает дровосек и вскидывает кулаки. Он начинает двигаться. Медленно, ритмично, перетекая с ноги на ногу. Кулаки ходят перед лицом младшего чётко, отточенно, красиво. Правой, левой, правой. Он не бьёт, только обозначает удары, задерживаясь в миллиметрах от кожи юноши, скорее даже балуется, играется, но каждое движение такое точное, такое сильное, что у городского перехватывает дыхание. Брюнет выглядит и двигается как хищник. Гибко, резко, опасно. И при этом контролирует каждое движение, каждую долю секунды. И Чимин знает, что кареглазый намеренно даёт ему возможность уворачиваться, не меняя порядок сторон при взмахах кулаков. Влево. Вправо. Нырнуть. Уйти. Они словно танцуют посреди комнаты, под счастливое поскуливание пса, который скачет рядом, охотясь на руки хозяина. Оба парня понимают, что ведут себя как подростки. И обоим плевать. Потому что в этой игре в воздушных бокс нет прошлого. Нет года разлуки. Нет обид и невысказанных слов. Есть только этот момент. Только они. Мегаполисный смеётся, уворачиваясь. - Профессиональный боец ММА Мин Юнги только что прибыл для открытой тренировки в Сеул! - звонкий запыхавшийся голос гостя пародирует ведущих подобных боёв - В чём секрет ваших тренировок? Юн смотрит на него глазами тёмными, зрачками расширенными, и отвечает низко, с хрипотцой: - Сначала левый боковой. Продолжает двигаться. Кулаки ходят перед лицом блондина, контролируемо, мягко, но всё равно опасно. - Потом глубокий горловой. А дальше счёт идёт на секунды, потому что Пак так расслабился, полностью доверяя осторожности чужих рук, что совсем забывается от неожиданно смешных и жутко пошлых слов и начинает смеяться, запрокидывая голову. Забывает про увороты, про стойку, про всё на свете. И тут же чувствует удар по лицу. Не сильный, но ощутимый. Младший даже не сразу понимает, что случилось. Просто чувствует, как что-то прилетает в щеку, и в глазах на секунду темнеет. Лицо дровосека меняется мгновенно. Он с ужасом, паникой смотрит на свою руку, потом на пшеничного и замирает на месте. - Чимин, я… - голос севший, чужой. - Прости. Я не хотел. Он не знает, что сказать. Стоит, вросший в пол, и смотрит, как блондин хватается за щёку. Тот молчит секунду. Две. А потом его щёки, обе, включая пострадавшую, начинают раздуваться от сдерживаемого смеха. Парень сдаётся через мгновение и хохочет в голос, всё ещё держась за место ушиба. - Ненавижу пиздюли и пряники- истерично трясётся городской и счастливыми глазами смотрит на оторопевшего брюнета. А у того камень с души падает. Старший подходит вплотную, тянется к лицу, пытается отодвинуть чужую бледную руку от щеки. - Дай посмотрю, - голос низкий, взволнованный - Убери руку. Чимин продолжает смеяться, но позволяет убрать ладонь. Ноги у него подкашиваются от смеха, от адреналина, от близости, и он начинает оседать на пол. Мин не даёт. Подхватывает под локоть, придерживает, ведёт к дивану. Усаживает почти насильно и сам садится рядом, разворачивая к себе лицом. - Сядь нормально, - бормочет он, сосредоточенно вглядываясь в чужую щёку. Пальцы его касаются лица пшеничного осторожно и бережно, будто юноша состоит из хрупкого стекла, гладят скулу, проводят по месту удара, проверяют, не опухло ли. Глаза внимательные, встревоженные, в них всё ещё плещется испуг. Младший замирает. Руки Юнги на его лице. Тёплые, чуть шершавые, такие родные. Большим пальцем он водит по щеке, раз за разом, будто не может остановиться. Будто ему самому нужно это прикосновение, чтобы убедиться, что всё в порядке. Руки же городского лежат на чужих коленях. Он не помнит, как они туда попали. Просто чувствует под пальцами ткань домашних штанов и жар тела сквозь неё. Они сидят так. В миллиметре друг от друга. Дышат одним воздухом. Смотрят в глаза. - Извини, пожалуйста - расстроенно шепчет Мин, всё ещё мягко касаясь чужой кожи и не разрывая зрительный контакт с её владельцем. Словно под гипнозом находится. И плевать его, что Пёс вот-вот порвёт несчастную подушку, летая с ней из угла в угол по комнате, а кот нетерпеливо стучит по миске для корма где-то на кухне. - Хватит извиняться - звучит тихий, виноватый голос младшего. Ему стыдно. До слёз, до жжения в груди стыдно, потому что дровосек сидит перед ним, трогает его лицо так, будто он сокровище, переживает, просит прощения за случайный удар в игре, а виноват во всём этом совсем не он. Виноват Чимин, который сбежал год назад, не сказав ни слова. Чимин, который вернулся сейчас и даже поговорить об этом нормально не может. Время тянет, чтобы сразу в чувствах не признаться. Хочет сначала прошлый конфликт обсудить, объясниться, понять, а потом уже к чему-то большему стремиться. Но даже так, пока пшеничный очевидно врёт и недоговаривает, Юн всё равно остается рядом и принимает таким, какой он есть, городской этот непонятный. И от этого на душе ещё поганее. Не заслуживает брюнет такого к себе отношения. - Весь день сегодня прощения просишь - начинает почти шёпотом городской, опуская взгляд на свои руки, что всё ещё лежат на чужих бёдрах - Хотя это я должен был.. Пак нервно перебирает пальцы, не решаясь убрать кисти с ног старшего, но и не зная, может ли их там оставить, и ищет в голове подходящие слова. - Ничего ты не должен - перебивает его Юнги, слабо сжимая горящие щеки своими огромными руками, заставляя юноша поднять голову. Пшеничный смотрит в карие глаза напротив и тонет. Дровосек не злится, не ругает, не разочаровывается, как делал это в лесу. Он смотрит серьёзно, но так по-доброму, что хочется разреветься. Мегаполисный чувствует себя последним трусом. Смотрит виновато, смущённо, не знает, куда деть глаза. - Я ведь действительно сбежал тогда - выдыхает он с досадой. Голос глухой, почти неслышный. - И что? Юнги отпускает его лицо и перехватывает руки внизу. Сжимает чужие пальцы в своих, большими пальцами гладит костяшки. - Главное, что сейчас вернулся. Младший выдыхает. От этих словно намного легче хотя бы потому, что и сам парень бесконечно рад, что собрался с силами, мыслями чувствами и приехал. Светловолосый смотрит на то, как медленно под невесомым, но уверенным давлением со стороны брюнета их пальцы переплетаются в неполный замочек. А потом до него доходит. Чимин напрягается, потому что фраза слишком точная. Слишком правильная. Мин знает. Он знает, что городской не потерялся в лесу, а вернулся специально. Он всё понял. Паника накрывает с головой. Блондин вновь кусает губы, нервно, почти до крови, и спешит заткнуть эту мысль раньше, чем она успеет оформиться в слова. - Я же не по своей воле вернулся… - голос срывается, звучит фальшиво даже для него самого - Потерялся опять. Он смотрит куда-то в сторону, на камин, на пса, на что угодно, лишь бы не в берестяные глаза. - Не ври мне. Голос дровосека тихий, волевой. Он не выпрашивает ласково быть с ним честным, а почти отдаёт приказ излагать лишь правду. А пшеничный смотрит и не знает, что делать. Взгляд его мечется по комнате в поисках спасения, но старший всё ещё держит его руки, не даёт сбежать. - Скажи честно. А теперь Мин Юнги просит. - Почему вернулся? Блондин чувствует, как сердце колотится где-то в горле. Он не может. Не может сказать правду. Не сейчас. Нужна ложь. Новая и более правдоподобная. - Чтобы помочь… - выдавливает он. Юн смотрит выжидающе. - Кому? - Тебе. В уголках чужих губ прячется тень улыбки. - С чем? - так ласково уточняет, будто общается с напуганным ребёнком, потерявшим маму на городском празднике. Младший тонет в нотах чужого мягкого голоса, но продолжает барахтаться. - Ну с хозяйством… - он сглатывает, чувствуя, как горло пересыхает - В огороде. Мне показалось в прошлый раз, что тебе нужна помощь. И время отдохнуть. Он сам себе не верит. Слова звучат жалко, глупо, неубедительно. Мин улыбается. Медленно, тепло, с хитринкой в глазах. И от этой улыбки у мегаполисного в глазах туман проступает. - Так и есть - мычит брюнет двусмысленно - Помощь с моим хозяйством мне нужна. Он отпускает руки парнишки и откидывается на спинку дивана, довольным голосом добавляя: - Завтра, значит, и начнём. Шагай к себе сил набираться. Чимин поднимается с дивана быстро и радостно, потому что его отпустили, не давят, не требуют. Он почти бежит к выходу из зала, счастливый, что этот разговор закончился, и только в дверях до него доходит. Помощь с его чем? Хозяйством? Они оба говорили о грядках и огурцах или дровосек имел ввиду другие продолговатые предметы..? Пшеничный краснеет так, что щёки заливаются жаром до самых ушей. Он замирает на пороге, не оборачиваясь, и шепчет в пустоту: - Что мы завтра начнём? - Как что? - отзывается Юн невозмутимо, будто речь идёт о чём-то совершенно обыденном, но краем глаза видит, как лицо городского окрашивается в цвет спелого помидора, и уточняет, спасая нежного от надумываний - В огороде работать. Тот оборачивается и смотрит неуверенно на старшего, будто не верит его словам из-за интонации или ехидной ухмылки. Брюнет развалился на диване, руки за голову, а глаза хитрые-хитрые в ответ разглядывают. - Чимин. Пшеничный мычит в ответ, не в силах выдавить из себя ни слова. - Давай в люльку и спать. Спокойной ночи. Блондин смотрит на дровосека ещё секунду. Две. Потом выдавливает короткое "Спокойной ночи" и почти бежит в свою комнату. Закрывает дверь, прижимается к ней спиной и сползает на пол. В голове карусель. Весь день пролетает перед глазами. Крыльцо. Его комната. Грязь. Баня. Тропинка. Доски. Фонарики. Подушка. Удар. Горячие руки на лице. Вполне очевидный намёк на близость. Мегаполисный зарывается лицом в ладони и чувствует, как пылает его кожа от смущения и стресса. Жарче, чем в бане, в этом доме деревенском, горячее. Пак тихо смеётся в темноте, сам не понимая от счастья или от нервов, а потом забирается на кровать, кутается в одеяло и ещё долго смотрит в потолок, прокручивая в голове каждое слово, каждый взгляд, каждое прикосновение. И улыбается. Потому что всё у них хорошо. Старший рад возвращению городского в лес, доволен этим. Он всё так же переживает за него, так же заботится и старательно переключается на ласковый тон голоса, когда общается. Он ждал. Юнги ждал, что Чимин вернётся, и тот вернулся. Они снова вместе. И это, кажется, лучшее, что могло случиться.