Там, где начинается лес

Солнце ещё только начинает золотить край окна, в комнате серый полумрак, и тишина стоит такая, что слышно, как скребётся мышь где-то под полом, но городской всё равно просыпается и лежит на кровати, опустив руки вдоль тела, приходя в себя. Размышляет о своих мыслях и планах с прошлой ночи и боится признать, что то желаемое, недоступное завтра всё же наступило. Теперь же юноше остаётся лишь подготовить дровосека к разговору, показав ему выполненную за вчерашний день работу, и подготовиться морально самому, смирившись с возможным отказом заранее. Блондин поднимается, лениво потягивается и сползает с кровати ногами сразу в мягкие тапочки. По привычке шагает на кухню, ожидая увидеть там Мина или готовый завтрак на столе, планирует хорошенько умыться ледяной водой, чтобы окончательно проснуться, вкусно покушать и пойти в наступление, буквально напасть на старшего с признанием, чтобы застать его врасплох и не дать повода улизнуть вновь. Парень смущенно улыбается, представляя удивленное лицо деревенского после услышанной правды, и заходит в комнату, но тут же замирает на пороге, пялясь на пустой стол. На нем ни тарелок, ни еды, ни даже хлебницы. Плита холодная, чайник стоит на месте. Чимин обводит взглядом помещение и не находит ни одного намёка на присутствие старшего на кухне этим утром. "Он ушёл в деревню так рано и даже не поел? И ничего не сказал? Даже маленькой записочки не оставил?" Юноша расстроенно выдыхает и опускает некогда выпрямленные плечи. Обидно ему. Грустно. Весь аппетит пропал. Он нехотя чистит зубы и умывается, а после возвращается в свою комнату и достаёт телефон из-под подушки. Экран загорается, и куча уведомлений возникает в верхней его части. Городской улыбается и открывает чат с Тэхёном.

Ну чё там? Как дровосек? Впустил тебя или ты так и кукуешь у входа?

В лесу опять связи нет или ты очень занят налаживанием своих связей, а?

Алё, база, приём. Длинная картошина уже посажена в молодую влажную землю?

Червячок уже заполз в сочное яблочко?

Голубое небо уже над вами?

Волчья ягодка уже встретилась с волком?

Пчёлка опылила цветочек? Или там прям шершень?

Я устал придумать эту хрень. Напиши, когда сможешь, короче.

Чимин фыркает и принимается печатать ответ для нетерпеливого друга. Рассказывает о том, что Юнги его принял, впустил вновь в свой дом. Описывает, как это произошло, но про Чонгука не упоминает. Пишет про дорогу из досок от бани, про объятия и ночной разговор. Фотографирует комнату, злится, что сообщения слишком долго отправляются и прячет телефон вновь, понимая, что не скоро ещё Ким получит смс и сам что-то пришлёт в ответ. Пшеничный валяется в море из одеял и подушек и планирует свой день, решает, чем же ему заняться на участке в отсутствии старшего и вдруг слышит странное гудение. Этот звук сложно перепутать с чем-либо ещё в тишине дома. Гудит телефон, вибрирующий на беззвучном режиме где-то неподалёку. Пак поднимается с кровати и идёт на шум, осознавая, что никогда не видел в руках дровосека смартфон, и тем более никогда не слышал, чтобы Мин с кем-то разговаривал по нему. Быть может, устройство и не использовалось старшим часто из-за проблем со связью в лесу, но все же находилось где-то в доме. Мегаполисный уверенно заходит в зал и тут же тормозит на месте, понимая, что зря себя накручивал. Юнги дома. Просто он так устал вчера, что не смог проснуться с первыми лучами солнца, как делал это раньше, и всё это время мирно спал на диване, даже не подозревая, что в соседней комнате его найдёныш обижается на самостоятельно придуманные, деревенские фокусы с исчезновением. Мин остался в том же положении, в каком и заснул ночью. Лёжа на боку, с рукой под головой, он, кажется, спит так крепко, что даже давно проснувшийся из-за телефона кот, на подушке наворачивающий круги у головы хозяина, его не волнует. Хомяк трется всем пушистым телом о голову хозяина, и тот сонно отмахивается от него, зарываясь носом в одеяло. В другом конце лежбища ёрзает Пёс, ночью, видимо, перебравшийся с пола на диван, и Юн хмурит брови и морщит нос, чувствуя тяжесть лохматового тулова в ногах. Волосы брюнета падают на лоб тёмными прядями, щекоча кожу, и мужчина всё же недовольно открывает глаза, сонным взглядом впиваясь в стоящего в дверном проёме оторопевшего Пака, будто это он является источником гудения. Младший быстро приходит в себя, подходит к небольшой тумбе в углу, берет вибрирующий телефон и шагает прямо к дивану, заранее протягивая его владельцу. Мин же щурится, зевает, прикрывая рот ладонью, и вновь зарывается носом в подушку, чтобы оттуда неразборчиво прохрипеть: - Ответь сам. Чимин смотрит на экран, затем на дровосека, затем снова на устройство в своей руке. Настойчиво продолжает названивать некто "Пиздец Личный" и юноша, сколько бы ни пытался за секунды придумать объяснение имени этого контакта, не смог ничего дельного для себя решить, и все же отвечает на звонок, поднося телефон к уху. - Алло? Из трубки вырывается громкий, быстрый, взволнованный голос. - Блять, слава богу! Слушай, это дело ебаное мне уже все мозги выжгло. Тут эти гении пришлёпали ко мне домой и требуют, чтобы я оформил все документы заново и предоставил им патент. Если мы не дадим им этот патент, они могут подать в суд. А если дадим - минус репутация. И вот короче, что делать будем..? Городской выслушивает этот словесный ураган, открыв рот, и ничего не понимает. - Юн, алё? - голос в трубке звучит требовательно - Просыпайся нахуй! Пшеничный переводит взгляд на Мина. Тот лежит с закрытыми глазами, кажется, снова задремав. - Юнги - юноша трогает мужчину за плечо, садясь на корточки у самого края дивана - Там что-то срочное... Тот один глаз приоткрывает, точь-в-точь как у кота, лениво, и на младшего смотрит взглядом мутным, но заинтересованным. - Кто там? Парень смотрит на экран, потом снова на Юна, и теряется от того, как привлекательно выглядит брюнет на столь близком расстоянии. И вместо того, чтобы озвучить имя контакта, парень неуверенно спрашивает. - А вы кто? В трубке прокашливаются и тяжелое пыхтение из динамиков сменяется молчаливой паузой. И лишь после неё незнакомый голос чётко озвучивает ответ на вопрос. - Хосок. Скажите ему, что это Хосок. - Хосок - повторяет Пак, глядя на старшего. Юнги морщится и отворачивается к спинке дивана. - Сбрось. Я таких не знаю. Из трубки раздаётся возмущённый шёпот. - Ты ахуел, мразь? Глаза мегаполисного расширяются, но он не спешит отключать звонок или отодвигать телефон от уха. - Он меня слышит? - голос Хосока теперь звучит громче - Юн, ты меня слышишь? Дровосек, разворачиваясь вновь лицом к блондину, закатывает глаза, обречённо вздыхает и кивает в сторону телефона. Пак тут же включает громкую связь и внимательно наблюдает за тем, как мужчина, опираясь на локти, немного потягивается и наклоняется ближе к рукам самого городского, теперь держащего телефон на выпрямленных ладонях. - Что стряслось? - голос Мина сквозит раздражением и полным нежеланием вести беседу. Чимин, пожалуй, никогда раньше в таком настроении его не видел. Нельзя деревенского по утрам будить, урок усвоен. - Фирма Чэна требует, чтобы мы выдали им патент. Стоят у меня щас в коридоре. Брюнет хмурится. Взгляд становится жёстче, усталость сменяется откровенной злостью. - Скажи, чтоб шли нахуй с такими требованиями. - Ты ебало то разуй, они в суд пойдут! - Хосок в трубке всё ещё кипятится, а голос его гремит так, что динамик дребезжит - Они собираются выставить всё так, будто это мы гандоны, которые им на развитие бабок не дают, потому что хотят себе всё оставить. Будут настаивать на том, что они желали сотрудничать, а мы их послали, чтобы деньги дальше втихую отмывать и их подставить. Как мы это покроем? - И не такие метели в ебало летели, - произносит Юнги низко, глядя прямо на городского. Говорит с такой уверенной и наглой интонацией, что младший чувствует, как мурашки бегут по спине. - Юристы у нас хорошие - вновь отзывается брюнет, легко ухмыляясь и укладывается вновь на подушку, решив, видимо, что телефонный разговор вот-вот закончится - Дело выиграем. В трубке слышится пыхтение. Хосок явно собирается с мыслями, но снова взрывается: - Нет, ты не понимаешь! Даже если докажем, что у нас по налогам всё чисто, найдут к чему доебаться. Претензий у них жопой жуй. - Да на лобке я чесал их претензии! - звучит резкий голос Юнги и сам он вновь поднимается на локтях, чтобы прямо в смартфон озвучить свои мысли. Сейчас дровосек больше похож не на большого кота, а на злющего быка, у которого перед носом тряпкой машут. Волосы растрёпаны, футболка сбилась набок, открывая ключицу, глаза тёмные, и брови густые к переносице сползают. Весь этот год городской думал, что при разговоре в лесу кареглазый злился, был раздражен и настроен агрессивно, но теперь видит, что искренне недовольный Юн выглядит совсем иначе, а тогда мужчина, видимо, был лишь слегка недоволен и растерян. - Они хотели сотрудничать - продолжает Мин чётко - Нам это сотрудничество как хуй в сгущенку мокать - нахуй не сдалось. Оно только для них выгодно. Так схуяли мы должны документы оформлять и давать им права на наши проекты, если нам с этого прибыли не капнет? Чимин смотрит на него и забывает дышать. Потому что Юнги другой. Он жёсткий, уверенный, опасный. Глаза горят, голос режет, каждое слово ударяет. Кот на подушке навострил уши. Пёс в ногах поднял голову, склонил набок, будто тоже слушает и оценивает. Хосок в трубке выдыхает, явно сбавляя обороты: - Так мы их изначально подставляли, чтобы с рынка убрать, а теперь они поняли это и приехали права качать, мол, они обанкротятся и виноватыми сделают нас. Как их слить теперь, чтобы во всю эту мутотень не влезать? - Скажи, что я против - бросает деревенский и глазками на городского стреляет, застывшую гримасу полного непонимания и шока на лице его изучая. - Так им похуй на тебя - обречённо выдыхает Хосок из динамиков телефона - Они-то думают, что я владелец компании. Пак вздрагивает. Он переводит взгляд на дровосека, и тот перехватывает этот взгляд. Спокойно, без удивления, отмечает реакцию мегаполисного и продолжает разговор, будто это мелочь, не стоящая внимания. - Ну скажи, что ты против. Мин, снова теряя интерес к диалогу, зевает. Глаза слипаются, плечи расслабляются, он опять превращается в самого домашнего и сонного дровосека на свете. - Так ещё хуже - тянет гласные собеседник. Кареглазый губы поджимает недовольно, телефон из рук младшего забирает и, вместо того, чтобы громкую связь отключить и разговор продолжить, в сторону устройство откладывает и лбом прямо в ладони Пака утыкается, как щенок ласковый. Чимин даже сначала не понимает, что произошло, и лишь потом догадывается, что Юну просто напросто голову тяжело было поднятой держать, вот он и воспользовался руками пшеничного, как подставкой. - Я тебе сразу сказал - бубнит мужчина куда-то в кончики пальцев Пака - Пошли их со всеми бумажками к ебене фене. Пусть жопы свои ими подтирают. Городской, уже совсем запутавшись в сути телефонного разговора, окончательно перестает пытаться что-либо понять, больше концентрируясь на том, что в его руках буквально лежит голова дровосека. Чимин видит, как напряжены спина и шея старшего, но при этом чувствует, что голову тот уже отключил, доверившись двум бледным ладоням перед ним. Юноша не шевелится, боясь расстроить уставшего Мина, убрав эту странную опору, так и сидит с согнутыми в локтях руками и пялится на чужой затылок. - То есть мы с ними не сотрудничаем сто процентов? - шепотом уточняет Хосок, видимо вспомнив о том, что люди, о которых идет речь, все еще находятся у него дома - Даже если есть шанс под себя подмять после банкротства? Юн недовольно выдыхает прямо в руки младшего, легонько щекоча его пальцы носом и горячим воздухом, мотает головой, пытаясь ещё сильнее спрятаться, зарыться, а затем замирает. Пак чувствует, как дровосек хмурит брови. - Давай не еби мне кастрюлю с утра пораньше. Не сотрудничаем. А насчёт угроз... - наконец отзывается мужчина - Мы же не шарашкина контора со штатом в полтора землекопа, и все это прекрасно понимают. Не будут они судиться с теми, у кого адрес суда вместо прописки в паспорте значится. - Понял - голос звонившего теперь звучит спокойно и уверенно. Пак слышит, как Хосок даёт своим работникам указание выпроводить незванных гостей из дома, а затем сам выходит на улицу, чётко и понятно объясняет свою позицию, касаемо сотрудничества с их компанией, и выслушивает громкие возмущения. Нужно отдать ему должное и признать, что справляется он отлично со своей ролью, кем бы он ни был. Мегаполисный замечает, как легко удается Хосоку сгладить углы, хотя и сам парень, и Юн были явно не рады услышать угрозы в своей адрес ранее. Более того, слышно, как звонивший на ходу мастерски перефразирует все выражения дровосека, брошенные на эмоциях, в красивые длинные предложения и уверяет гостей в том, что лично заявится в суд, если они рискнут связываться с ними. Мин слушает все происходящее со слабым энтузиазмом, так и не подняв голову из ладоней младшего, и периодически хмыкает, замечая, как тот удивлённо охает, когда слышит оскорбления, летящие в Хосока с той стороны звонка. Спустя пару минут тишины блондин слышит звук захлопнувшейся двери из динамиков, внимательно смотрит на экран телефона, чтобы убедиться в том, что вызов все ещё продолжается, и легонько сжимает щёки старшего пальцами, чтобы тот, наконец, поднял голову и вернулся на подушку. Юн послушно отстраняется, но ложиться не спешит, оставаясь достаточно близко к юноше. Голову наклоняет и взгляд бегающий своим поймать старается, не отвлекаясь даже на вернувшийся в смартфон голос Хосока. А голос звонящего звучит теплее, теряя свою деловую жёсткость. - Кто это вместо тебя на звонки отвечает, Юнги? Секретаря что-ли нанял? Брюнет смотрит на Пака взглядом долгим, тягучим, улыбается слабо и играет бровями. - Ну типа того - отвечает он, опуская глаза, заметив, как мегаполисный краснеет от макушки до пят и моргать боится - Чимин это. А пшеничный и сам чувствует, как щёки начинают гореть, как сердце бьется быстрее, стоит имя собственное чужими устами озвученное услышать, и понять, что все еще руки на весу держит, будто старший голову с ладоней не убирал. Юноша кисти на колени свои опускает и с любопытством на телефон смотрит, потому что кареглазый имя его назвал человеку другому, а значит с человеком этим о нём разговаривал. Из трубки же в свою очередь раздаётся полный радости писк: - Этот тот, который в прошлом году тебя опрокинул? И Хосок смеётся. Заразительно, громко, искренне. А у блондина глаза становятся огромными, лицо алеет, уши горят, внутри всё сжимается от неловкости. Он рассказывал. Дровосек рассказывал Хосоку про то, что случилось в прошлом году. Рассказывал про Чимина и про его нелепый побег из леса. Всё рассказывал. - Ты на громкой связи - голос Юнги звучит серьёзно, но в глазах пляшут черти, когда мужчина вновь взгляд поднимает и на младшего смотрит. Изучает, сканирует эмоции на лице парня. Понять пытается смущен тот или напуган. - Привет, Чимин - Хосок из динамика звучит недоверчиво - Скажи честно, ты сам идентифицируешь себя как ангел, или это Юнги тебе кликуху приду... Мин точным движением касается экрана пальцем, сбрасывая вызов, и укладывает голову на подушку, будто ничего только что не произошло. Дышит ровно, ресницы его слегка подрагивают, выдавая бодрствование, а на губах застыла довольная улыбка. "Ангелом.." Городскому дурно от одной только мысли о том, что его могли так назвать после всех тех слов, брошенных им в лесу. И делал это не абы кто, а Юн. Дровосек в разговоре со своим другом, или коллегой, или кем там ему приходится тот парень, упоминая Чимина, сказал, что он ангел? Юнги так отзывался о нём? И теперь сделал вид, что такого не было? "Он смущен? Ему неловко?" Блондин дышит рвано, стараясь не подавать виду, что он мягко говоря поражён таким поведением взрослого мужчины, но ничего поделать с собой не может. Смотрит на него пристально, мысленно радуясь тому, что старший вообще все ещё дома находится и не ушёл с утра пораньше в лес или деревню. - Не смотри на меня так - бурчит кареглазый мягко и зарывается носом в подушку - Очевидно же, что я про тебя рассказывал. Мегаполисный улыбается смущённо, замечая, что кончики ушей дровосека покраснели, и отводит взгляд на несколько секунд, прежде чем начать разговор. - А этот Хосок - твой друг? Юнги кивает, не открывая глаз и, кажется, вновь засыпая. - И у тебя есть компания? Голос младшего звучит осторожно, будто он спрашивает о чём-то запретном. Мин же снова кивает лениво и расслабленно, что вынуждает пшеничного надуть губы и толкнуть молчуна пальцем в плечо. - Ну расскажи! - любопытничает он. И дровосек глаза открывает и сонным взглядом вновь в лицо городкого впивается. А после лениво набок переворачивается, в очередной раз за утро вздыхая тяжело и рукой голову подпирая, и отвечает. - Когда в городе жил, открыл юридическую фирму. Много денег заработал, связи хорошие заимел.. Решил расширяться и прикупить новое помещение под офисы, а собственник оказался с говнецом и попытался договор подсунуть кривой. Ну я его в суд пригласил, а он с Хосоком в роли адвоката пришёл. Ну и как-то подружились мы с ним случайно. С Хосоком, я имею в виду. Профессии-то, по сути, одинаковые, просто с адвокатов спроса больше. Голос ровный, спокойный. Складывается ощущение, что брюнет рассказывает о том, как сажал картошку по весне, а не бизнес с нуля строил. Пак слушает, почти в рот мужчине заглядывая. - У него тогда была своя адвокатская контора, и времена были у нее не самые лучшие, так что мы решили оформить слияние. Насколько Хо хорош в своём деле я на тот момент уже понял, так что сомнений особых не было в том, что нам обоим выгодно сотрудничество. Я ещё с тех пор отсвечивать не любил на публику, а он, наоборот, поговорить мастер, да и камеры его любят, поэтому договорились, что владельцем буду числиться я, потому что большая часть средств и кадров мои, а директором фирмы его обозначили, чтобы по всяким конференциям ездил и интервью давал. Потом… - Юн хмурит брови - Потом произошло кое-что и я в деревню решил переехать. Бумажки для налоговой я и здесь подписать могу, а если уж нужен кому, так сами приезжают или звонят. Вот так. Чимин даже не пытается скрыть во взгляде восхищение своё этим человеком - так ему нравится слушать голос старшего и мысли его. Восхищает и то, как легко Мину удалось распрощаться с целой жизнью в городе, при этом полностью не разрушив мосты и не отказавшись от своего дела. Дровосек же поглядывает на мегаполисного с не меньшим интересом, оценивая его реакцию. Никогда Юн не хотел о своём прошлом умалчивать и врать, не желал из себя нищего деревенского парня строить и каждого встречного на лояльность и искренность проверять. С пшеничным у него даже мыслей не возникало о том, что цели меркантильные могут в голове у блондинчика оказаться. Но даже понимая, что Пака в лес вернуться заставил не кошелёк старшего, брюнет все равно не хотел первым поднимать разговор на эту тему, чтобы не показаться странным и высокомерным. И всё же то, с каким восхищением городской слушал историю, а потом и задавал вопросы про Хосока и интересные случаи в суде, заставили Юна окончательно забыть о том, что перед ним сидит парень из Сеула, который, по предубеждениям дровосека, должен был быть больше заинтересован в капитале и известности собеседника; и о том, что сам брюнет в общем-то все еще безумно хотел спать. За это, наверное, деревенскому и понравился именно этот городской - простой он и до жути говорливый. - Сегодня опять в деревню нужно - вспоминает старший, отвечая на вопрос Чимина о планах на день - Вчера с делами не закончил. Собирайся, вместе пойдём. И младший сначала радостно улыбается, понимая, что дровосек слово свое держит и, как обещал вчера, действительно с собой его забрать хочет, но тут же вспоминает о своём плане и немного теряется, не зная как сообщить мужчине о своём нежелании покидать участок. Мин ещё не видел, сколько мегаполисный дел в огороде переделал, не похвалил ещё, не удивился. Если они сейчас пойдут оба в деревню, то Паку придётся вновь хвостиком за брюнетом ходить и чувствовать себя бесполезным, а здесь, в доме, он же ещё с десяток вещей успеет сделать по хозяйству нужных и важных. Чтобы Юн, вернувшись вечером, смог поужинать вкусной едой, осмотреть приведённый в порядок огород, улечься на разложенный к его приходу диван и осознать, что городского нельзя в город отправлять, даже если он сам того попросит. Да и деревня... Там же люди. Там тётя и дядя Чхве, там все, кто видел их в клубе в тот вечер. Чонгук, который смотрит волком и грозится увезти подальше. Там рыжий этот противный. Чимин не готов. Не сейчас и не сегодня. Сначала ему нужно поговорить со старшим, всё объяснить, понять самому и увидеть, что Мин понял, а потом уже смотреть в глаза остальным и быть готовым к вопросам. Дровосек перемены в лице у юноши замечает, но уточнять о причинах не спешит. Ждёт ответа смиренно. - Может, в другой раз? - предлагает тот неуверенно, переводя взгляд то на пса, то на кота - Мы тут... у нас ещё дела остались. Мужчина выгибает бровь, смотрит пристально, но не спорит, не настаивает, свою линию не гнёт. Решение пшеничного принимает достойно, кивает ему в знак согласия и кратко отвечает: - Добро. Потому что большего сказать не может, не до конца понимая намерений младшего. Светловолосый сам ведь вчера расстраивался, скучал, в деревню просился, а теперь отказывается. Смутила ли его формулировка "вместе" или в целом пункт назначения, из которого в последний раз они вернулись не в самом хорошем настроении, Юн не знает, потому в душу не лезет. Вместо этого потягивается, поднимается с дивана и бросает мягко, пытаясь мегаполисного, увлекшегося узорами на ковре, в чувства привести. - Я пойду ополоснусь, а ты, помощник, завтрак готовь. Ладушки? Сказано это так мило, так по-домашнему, что Пак не может сдержать улыбку. Кивает радостно, о переживаниях забывая, вскакивает и бежит на кухню. Пока готовит яичницу, поджаривает хлеб, режет овощи, кормит домашних животных и кипятит чай, прислушивается к звукам из спальни. Деревенский там роется в шкафу, наверное, ищет одежду, шуршит чем-то, скрипит. После слышатся шаги, странный звук, будто ковер в коридоре сдвинули, и наступает тишина. Блондин оглядывается осторожно, тарелки с едой на стол опуская, на случай, если дровосек уже со спины успел подкрасться, но ничего необычного не замечает. Разве что в голове мысль возникает, и городской понимает внезапно, что звука двери уличной не слышал, значит Мин все ещё в доме. "Телефон" - вспоминает юноша, подскакивая на месте. По его лже-истории телефон все ещё сломан, а значит не должен лежать на кровати так, будто им только что воспользовались. Нельзя деревенскому сейчас заметить устройство, иначе недопонимание возникнет. Выключает плиту, наспех вытирает руки об полотенце и торопится в свою комнату, чтобы замести следы, но по пути тормозит в коридоре, замечая дыру в досках пола, которые ранее были закрыты половицами, а над дырой - откинутый деревянный люк. Подвал. Ну конечно. В любом частном доме есть подвал. Парень подходит ближе. Кот уже там, сидит на краю, заглядывает вниз, шевелит ушами. - Юнги? - зовёт найдёныш, наклоняясь над проёмом. Там в глубине совсем не темно, а, наоборот, светлее обычного. Лестница вниз с широкими ступенями и край стены, выкрашенной в приятный бежевый, почти белый цвет, блестят от жёлтого света лампы на потолке, и пока блондин с любопытством осматривает небольшой фрагмент помещения через отверстие люка, в нем появляется дровосек. - Ну-ка подь сюды - зовёт он, махнув рукой, и отходит в сторону. Чимин осторожно спускается вниз, чувствуя спиной как старший наблюдает за ним. Добирается до низа, оборачивается и глазам своим не верит, потому что спустился он не в подвал с полками под соления и удобрения, а в самую настоящую квартиру. Просторная комната, которая из-за светлых стен и яркого света, кажется, шире, чем весь дом сверху, выглядит нереально. Действительно невообразимо, если учесть то, что находится она букально под землей. Пшеничный удивленно осматривает помещение, игнорируя самодовольно улыбающегося вблизи Юна. У стены напротив стоит проектор на полке, рядом с ним располагается огромный экран, свёрнутый в рулон, и широкий диван. В углу два холодильника - один обычный, второй с прозрачной дверцей, за которой видны бутылки вин. Вдоль одной из стен стоят новейшие стиральная машина и машина для сушки, а над ними в небольшом металлическом ящичке подвешен генератор, провода которого, выкрашенные в цвет стен, уходят куда-то под потолок вместе с трубами неизвестного происхождения. У стены слева стоят стеллажи с коробками, книгами, папками. А в другой части - душевая кабина. На стенах висят гирлянды и декоративные пано из древесины. Это не деревенский подвал. Это городской лофт, перенесённый под землю. - Как тебе? Нравится? - спрашивает тихо Мин, забрасывая вчерашние шмотки в барабан стиральной машины. Мегаполисный вертит головой в разные стороны, пытаясь детальнее изучить локацию. - Это всё и в прошлом году тут было? - голос Пака звучит тихо, почти благоговейно. Он подходит к шкафу с бутылками, рассматривает вина, виски, какие-то дорогие настойки. - Нет - отзывается старший. Включает стиральную машину, выпрямляется и идёт к дивану. Падает на него, раскидывая руки и продолжает: - После твоего отъезда решил тут всё переоборудовать. Чимин оборачивается и спешит задать вопрос, который потом назовёт самым глупым и нелепым вопросом из озвученных в жизни. - Зачем? Потому что и без того понятны причины. Очевидны. Просто пшеничный верить мыслям своим боится, вот у стеллажей и стоит, как вкопанный, на брюнета пялясь. Юн же смотрит в ответ взглядом долгим, тёмным, очень серьёзным. - А ты сам не понимаешь? - Не понимаю. Дровосек хмыкает, не скрывая улыбки, и голову назад запрокидывает. - Жил у меня тут один городской год назад... - звучит его басистый голос - Так вот для него. Вы, кстати, вроде знакомы? Чимин зовут. Мегаполисный не дышит и не двигается. В голове сотни мыслей роятся и все о деревенщине этом. О том, как он говорит, как смотрит, как поступает. Как влюбляет в себя, даже не стараясь особо, а потом берёт и строит под домом ещё один дом, чтобы Паку комфортнее было здесь находиться. Чтобы жить можно было. По-настоящему. Лучше, чем в любой студии в Сеуле. И при этом в лесу, рядом с Юнги, псом и котом. Чимину дурно. Он понимает, что все его городские "против" бесследно исчезли, оставив только красноречивые "за", созданные дровосеком. Не нужно будет руками одежду стирать и мёрзнуть по дороге в баню зимой каждый раз, когда помыться хочешь. Не придется от скуки одни и те же книги перечитывать, потому что интернет есть, фильмы можно скачивать и смотреть, музыку слушать. И на этом диване, когда никого нет, можно… Юноша краснеет до корней волос, резко на месте разворачивается и почти скользит вверх по лестнице. Вылетает в коридор, в свою комнату, хватает телефон и садится на кровать, грызя ногти. Пальцы дрожат, когда он открывает чат с Тэхёном, чтобы рассказать о произошедшем и попросить совета. Потому что показались блондину слова Мина прямым признанием в чувствах, что, безусловно, пугало и волновало одновременно. Пшеничный к звукам вокруг прислушивается, чтобы понять, не пошёл ли кареглазый за ним, чтобы разговор этот неловкий, обнажающий продолжить, но ничего не слышит. Лишь спустя с десяток минут в коридоре хлопает крышка люка, оповещая о том, что Юн, как и планировал, принял душ и вылез из своего подземелья. Мужчина некоторое время проводит в зале, а затем, идя на кухню, задерживается в дверном проёме в спальню и многозначительный взгляд на младшего брасает. Мол, я свой ход, Чимин, уже сделал, теперь твоя очередь. Хмыкает, замечая телефон в руке потерянного юноши, и уходит. Звякает ложкой на кухне, шуршит пакетом. Включает воду, чтобы, видимо, помыть посуду за собой, а затем возвращается в коридор и возится с обувью там. - Я ушёл - спустя минуту слышится его голос из коридора, звучащий больше как вопрос, нежели утверждение. Пак оперативно выскакивает из комнаты, несмотря на смущение, желая получить свои прощальные объятия от мужчины. Тот стоит у самой двери, засунув руки в карманы темных брюк, и изучающе из тени на парня смотрит. - В подвал без меня не спускайся - просит дровосек, видя, что мегаполисному сложно первому начать разговор и, тем более, попрощаться после недавних слов внизу - Сделано не для того, чтобы ты там один сидел. "Господи, он хочет со мной жить. Он только что это сказал, просто другими словами. Что мне ответить? Сказать, что я и не планировал находиться там без него? И что вообще без него в жизни ничего уже делать не планировал, тоже сказать?" - До вечера? - спрашивает старший тихо. Чимин, опомнившись, отвечает, кивая: - До вечера. И потерянным взглядом провожает спину брюнета, покидающего дом. Пёс, услышав шум с улицы, выбегает за хозяином, крутится у ног, виляет хвостом, радостно лает, постепенно отходя все дальше от участка по тропе из песка и гальки, и в итоге исчезает за деревьями вместе с Мином. Пак же долго в проходе не стоит, спешит поскорее к делам приступить, потому на кухню шагает, чтобы позавтракать и сил набраться перед днем длинным. За стол садится и видит на тарелке своей записку от дровосека. "Было вкусно, спасибо ;з" И не может улыбку сдержать на лице своём мегаполисном. Потому что если вдруг жить он здесь остаться сможет с Юнги вместе, то, получается, часто будет получать вот такие записочки приятные от него. И готовить они, наверное, всегда будут вместе, и в грядках копаться и в озере купаться. И целоваться. Чимин очень хочет поцеловать старшего. Не то чтобы он считает себя прямо мастером в этом деле, но за свою не самую короткую, и все же немного насыщенную жизнь, юноша успел для себя понять, что целоваться хорошо он умеет. А в навыках деревенского блондин даже сомневаться не смеет. По первому взгляду ясно, что Мин опытен и образован в этом вопросе, потому пшеничного к нему и тянет. Попробовать хочется, почувствовать, испытать эти эмоции от первого поцелуя с ним, а потом и от второго, и от третьего, и от сотого, и, желательно, от тысячного. И спать парень хочет в одной кровати с Юнги. Обнимать его хочет ночами, запах кожи его вдыхать, как тогда в клубе, тепло чувствовать. Вообще, много чего Чимин хочет, потому и решает этим вечером точно старшему всю правду рассказать и точки на i расставить. Юноша выходит во двор, закончив с делами на кухне, и оглядывает владения. Солнце уже поднялось, где-то вдалеке птицы перекликаются, стрекочут кузнечики. Парень грядки полить решает для начала. Берёт шланг, тащит к теплицам и бороздам земли, поливает аккуратно, под корни, стараясь не заливать листья. Вода разбрызгивается, на солнце вспыхивают радуги, земля темнеет, впитывая влагу. Помидоры, огурцы, перцы - всё стоит ровно, чисто, без единого сорняка. Блондин оглядывает свою работу и довольно улыбается. Потом вспоминает про бельё. Идёт к бане, туда, где натянута верёвка, забирает вещи свои от грязи отстиранные и теперь солнцем пахнущие, и собирается в дом вернуться, но тут как раз Пёс подбегает вернувшийся. Видимо, проводил Юна до одной из знакомых полянок в лесу и решил второго хозяина охранять. Лохматый у ног скачет в зубах с палкой любимой, просит поиграть с ним. - Давай - соглашается юноша, забирая палку, размахивается и кидает далеко в поле за забором. Пёс несётся как угорелый, поднимая тучи пыли, хватает палку и несёт обратно. Глаза горят, язык набок, счастье безграничное. Кот наблюдает за ними с забора. Смотрит свысока, с королевским презрением. Пшеничный срывает травинку, подходит, водит перед носом усатого и тот сначала делает вид, что ему неинтересно, и лишь потом сдается, лапами машет, поймать пытается. Светловолосый смеётся, прутик отдёргивает, а кот щурится, готовится к прыжку. Так они играют втроём ещё минут двадцать. Пёс носится с палкой, кот охотится за травинкой, мегаполисный крутится между ними, забыв про всё на свете. После он всё-таки заходит в дом и понимает, что там вроде чисто, но если присмотреться, то можно заметить пыль на подоконниках, следы на полу и ковёр сбившийся от грязи с улицы. Разве можно начинать жить новую жизнь, признавшись дровосеку в чувствах, в грязном помещении? Нужно и символически, и буквально почистить все вокруг. Так что юноша весь день выбивает ковры, моет полы и окна, протирает пыль повсюду, даже на плинтусах, поливает все комнатные растения и лишь к вечеру вспоминает про еду. Роется в холодильнике, в шкафах. Достаёт овощи, мясо, приправы. Режет, пассерует, тушит. Закончив с готовкой, накрывает кастрюлю крышкой, оставляет томиться на медленном огне, а сам выходит на улицу. Солнце там уже клонится к закату, но тёплый воздух совсем не спешит становиться ночным ветром. Городской забирается в гамак, раскачивается, глядя в небо, и выдыхает. Вокруг тихо. Лес шумит где-то далеко, птицы поют, пахнет цветами. Всё кажется таким правильным. Но внутри закипает тревога. Непонятная, липкая, пугающая. Чимин закрывает глаза. Думает о вечере. О том, что расскажет сегодня дровосеку и про тот разговор в лесу, и про слова рыжего, и про свой страх. В том, насколько он был неправ, признается. Объяснит, что год думал только о Юнги. Про то, что вернулся не помогать, а потому что жить без него не может. И если деревенский тоже признается, что ждал, что чувствует то же самое… Юноша улыбается, не открывая глаз. В голове картинка: они сидят вечером, разговаривают, и вдруг Мин тянется к нему, берёт за подбородок, смотрит в глаза. Пшеничный краснеет от собственных мыслей. Он готов. Он правда готов. Столько времени потратил, изучая, читая, принимая себя. И теперь, здесь, в этом лесу, с этим человеком - Чимин хочет всего. Хочет быть с дровосеком. Хочет просыпаться рядом. Хочет касаться его и быть ближе всех на свете. Хочет, чтобы старший смотрел на него взглядом тёплым и влюблённым. Блондин ёрзает в гамаке. - Боже - шепчет он сам себе - Как я вообще год без него прожил? И ухмыляется счастливо, вспоминая улыбку Юна. Городской ещё какое-то время проводит на улице, отдыхая, и, когда уже садится в гамаке, чтобы вылезти из него, вернуться в дом и ждать там своего обожаемого, слышит звук мотора и напрягается. Машина дровосека в деревне, на ней уехал Чонгук два дня назад. Тогда кто сейчас подъезжает к дому? Мотор стихает у калитки. Слышен скрип металлических петель и лай пса. Пшеничный собирается с духом, выдыхает скопившийся от страха воздух в лёгких и идёт к калитке, уже готовый улыбнуться, встретить старшего, сказать что-то тёплое и показать свои успехи в домохозяйстве, но вместо этого, парень не успевает пройти и пары метров от гамака и замечает, что из-за угла дома уверенно выныривает фигура Чона. Пак делает несколько шагов назад и приземляется обратно в гамак, не желая стоять и пялиться в недоумении на младшего. Чонгук же идёт к нему тяжёлым шагом, раздражённый, недовольный, он сжимает челюсти так, что желваки ходят. Пёс, радостно скачущий вокруг, оказывается отодвинут ногой парня в сторону, и жест этот грубый, вынуждает животное с обидой посмотреть своими умными глазами на давнего друга и убежать под гамак с своему доброму, второму хозяину. Гук даже не смотрит на животное, всё его внимание приковано к Чимину. Он останавливается в метре. Встаёт стеной: широкие плечи, напряжённая спина, руки сжаты в кулаки. Смотрит сверху вниз, хотя городской старше. В этом взгляде нет ни капли уважения, ни грамма формальности. Только превосходство и злость. - Нам стоит поговорить. Голос жёсткий, низкий и чересчур уверенный. Чон даже не предлагает, а просто ставит перед фактом. Пак смотрит на него и чувствует, как внутри поднимается волна тревоги. Он помнит, что сбегать больше нельзя. И больше не сделает этого. Но, помня реакцию Гука на свое появление в лесу спустя год, мегаполисный непроизвольно тушуется, изначально принимает не самую выигрышную позицию и медленно, с вызовом и некоторым пренебрежением в глазах, он откидывается на спинку гамака, закидывает ногу на ногу и ровным спокойным голосом отвечает, предугадывая возможные слова внезапного гостя. - Я не уеду. Мне здесь нравится. Младший хмыкает, хмуря брови. - В прошлый раз тебе тоже всё нравилось - он кривит губы, показывает воображаемые кавычки, произнося последнее слово, и после становится ещё мрачнее - Но что-то бежал ты отсюда, аж пятки сверкали. Пшеничный внутренне сжимается, но не подаёт вида. Старается не подавать, потому что он помнит Чона другим. Весёлым пареньком, который помогал родителям в лавке, краснел от комплиментов бабушек и смотрел на Юнги с таким обожанием, будто тот был его личным супергероем. - Мне нужно было время подумать - признается Пак и говорит правду, удивляя даже себя самого. - Ну и чо ты за год придумал, а? - брюнет даже не двигается с места, стоит как скала и прячет руки в карманах, как самый настоящий гопник, насмотревшийся сериалов про бандитов - Вернуться опять на недельку, харчи чужие пожрать и в Сеул свалить? Подобное обвинение вполне логично для человека, который знает ситуацию, услышав её из уст лишь одного их участников, так что Чимин не спешит осуждать юношу за излишние эмоции и обострённое чувство справедливости. Он лишь решает немного уколоть в ответ, примерно понимая, что именно заставит Гука струхнуть. - Юнги знает, что ты здесь? - звучит вопрос и юноша тут же меняется в лице, выдавая себя с потрохами. Он щурится и нервно сглатывает подступившие от высокого уровня адреналина слюни во рту, поворачивает голову по сторонам, будто действительно боится, что Юн вот-вот выйдет из-за угла, и некоторое время молчит, потерянный, наблюдая за самодовольно улыбающимся мегаполисным, а потом злится еще сильнее. В голосе его появляются стальные нотки: - Не ерепенься, городской. То, что я по шапке получу, если тебе вмажу, не значит, что я тебе не вмажу, понял? Он говорит это спокойно, даже буднично. Но старший смотрит в его глаза и видит там не страх, не злость даже, а самую настоящую, чистую, неприкрытую тревогу. И спешит юношу убедить в чистоте своих намерений. - Я больше не сбегу, Чонгук - светловолосый пытается говорить мягче, нащупать нужные слова - Можешь не переживать об этом. Я останусь с Юнги. - Ты недостоин рядом с ним даже стоять, ясно тебе?! - почти рычит Гук, резко шагая вперёд и оказываясь почти вплотную с гамаком и, соответственно, лицом старшего. - Ты уехал в город дальше жизнь свою жить, а мы тут всей деревней Старого с того света вытаскивали! Чимин теряется. Смотрит непонимающе. А младший видит эту реакцию, и его лицо искажается. Он осуждающе осматривает мегаполисного сверху вниз и продолжает говорить, размахивая рукой с вытянутым указательным пальцем. - Ты в душу ему насрал и свалил - голос брюнета звенит от напряжения - Сначала такой белый и пушистый, к себе привязал, как дворняжку, а потом бросил из-за хуйни. Он не двигается, не трогает Пака, но слова бьют сильнее любого удара. Городской замечает, что Чон замолчал и спешит объясниться. - Но я же не… - Он забухал, людей перестал узнавать! - перебивает его Гук, не давая вставить ни слова - В лесу своём терялся, потому что ты ему две недели по углам мерещился, прощения просил и целоваться лез! Он чуть с ума не сошёл тут один, а теперь ты возвращаешься и что? Ты до сих пор не извинился? Ты хоть что-то ему объяснил? Чимин не отвечает, боясь даже поверить в то, что сказанное младшим является правдой. Брюнет же хватается обеими руками за волосы, взъерошивая их, и отходит от гамака в сторону, чтобы продолжить говорить так же эмоционально. - Он полгода ходил по старикам, выпытывал, что могло тебя оттолкнуть, в себе проблему искал. А проблема в тебе была всё это время! Это ты, ссыкло городское, в жизнь чужую налаженную влез, всё вверх дном перевернул и сбежал! Сам бы такое простил? Пшеничный чувствует, как слова врезаются в грудь. Как физически больно становится от каждого из них. - Простил бы - отвечает он почти шёпотом. Мину он бы простил всё. Всё, что угодно. Чон недовольно стонет где-то в стороне и через мгновение вновь оказывается перед лицом ослабевшего от обвинений блондина. - Я тебе щас всёку реально! - басит он - Ты слышал, что я только что говорил? Ты ему год назад жизнь испоганил и сейчас вернулся добить! Я этого не допущу. Собирай свои манатки и прыгай в тачку. До вокзала довезу, а дальше сам. Кулаки парня сжимаются, но Пак видит, что тот не ударит. Потому что за криками, угрозами и попытками увезти городского восвояси, стоит боль и страх за брата, друга и просто любимого человека, которого ранее пришлось увидеть разбитым. Но Чимин тоже был разбит тогда, да и сейчас чувствует себя не лучше. Слёзы обиды жгут глаза, и парень еле сдерживает их, чтобы не выглядеть в глазах младшего совсем уж никчёмным. Гук в это время разворачивается и идёт за дом. Наверное, думает, что городской послушается, поплетётся за ним, согласится уехать. И светловолосый действительно идёт следом прямо до самой калитки, а там, дождавшись, когда юный конвоир выйдет за пределы участка, захлопывает дверцу перед самым его носом и щёлкает замком. Они стоят друг напротив друга, видимые лишь по пояс, и не отводят друг от друга глаз, будто проигравший в гляделки все же вынужден будет уехать в Сеул. - Может, он тебя и простил - скалится Чон - Но я ему не дам второй раз на одни и те же грабли напороться. Пак заказывает глаза. - Ты не знаешь всей ситуации, Чонгук - говорит он с досадой, пытаясь сгладить углы. Пальцы сжимают замок калитки на всякий случай. - Зато я знаю, что ты сильно обидел человека, который мне и отца, и брата заменил - голос брюнета звучит разочарованно, устало - Мин такого отношения не заслужил. Парень сплёвывает на землю и смотрит на пшеничного с презрением: - А ты не заслужил Мина. Разворачивается и уходит. Пешком по тропе, прочь от машины, которую оставил у входа. Идёт, пиная песок, поднимая клубы пыли, и даже не оборачивается. А Пак стоит у калитки, сжимая замок побелевшими пальцами, и смотрит ему вслед. Внутри всё дрожит. Вернётся Юнги и они обязательно поговорят обо всем, и, если Пак действительно так ранил дровосека, то он примет любой его ответ и оставит. Не будет пытаться исправить ситуацию и объясниться. Чимин действительно уже наворотил дел. Дышать становится больно и юноша решает отвлечься, чтобы окончательно не разрыдаться от обиды и крика, услышанного в свой адрес. Он идёт за лопатой, сжимая челюсти так, что зубы скрипят. Злость кипит внутри на себя, на свою слепоту, на свою глупость, на то, что целый год позволял себе думать, будто это ему было тяжело. Будто он являлся главной жертвой этой истории. Лопата стоит у сарая, прислонённая к стене. Чимин хватает её, даже не глядя, и идёт к тому месту, где под старым пнём, в тени, где земля влажная даже в жару, точно должны быть черви. Парень даже не до конца понимает, зачем вообще пошёл дальше работать и выполнять задания из списка дровосека, если чувствует себя так паршиво и вообще, возможно, уже через пару часов окажется выставленным за дверь после признания, но продолжает делать свое дело. Он втыкает лопату и начинает копать. Земля поддаётся тяжело, но городской не замечает этого. Не замечает и того, как солнце окрашивает небо в оранжевый цвет, как надоедливые комары вьются над руками. Он даже не потеет - так сильно его организм встревожен. Мир сужается до одной единой точки - до лопаты. Блондин копает до чёрной, цвета мазута земли почву и копает себя до мыслей, которые грызут глубоко изнутри. Он год жил в Сеуле с мыслью, что деревенскому ничего не стоило отпустить его, забыть, отвыкнуть. Думал, что один он, Чимин, страдал, мучался, винил себя в сложившейся ситуации и скучал. Убеждал себя в том, что дровосеку было наплевать на все тогда и до сих пор фиолетово и на побег городского из леса, и на его возвращение. А оказалось, что тяжелее этот разрыв перенёс именно Юн. Его бросили без объяснений, от него сбежали в тайне, ему сказали столько слов отвратительных, обвинили во всех грехах смертных и оставили одного в лесу. Там, где он уже привык жить с кем-то. Пшеничному никогда так стыдно не было. Никогда в жизни он так сильно не ненавидел себя за глупость свою и неуверенность, за эмоциональность и вспыльчивость, за открытость и в то же время полное неумение людям довериться. И даже сейчас, прекрасно понимая, что словам Чонгука до конца верить нельзя, мегаполисный на секунду замирает на месте и оборачивается в сторону леса. Смотрит туда, где в гуще высокой травы и листвы деревьев оставил свою машину, и думает об очередном побеге. Вновь хочет спрятаться, укрыться от чувств сильных, эмоций негативных, страхов собственных. Но если он сейчас соберёт свои вещи, сядет в машину и уедет до возвращения кареглазого, то вернуться Пак точно уже никогда не сможет. Шансов больше не будет. Юноша втыкает лопату глубже, давит ногой, выворачивает пласт, вытаскивает червяка из земли, морщится, бросает в банку. Руки трясутся. Как он мог не понять? Как мог не увидеть? Юнги принял его без вопросов. Ни слова упрёка, ни одного "где ты был", ни "почему уехал". Просто открыл дверь и впустил обратно. Потому что ждал, не мог смириться с тем, что городской пропал, и верил, что вернётся. Чимин копает дальше, почти не глядя. Черви извиваются в банке, но он их не видит. Перед глазами мутные картинки из прошлого и в них виднеется дровосек, который сидит в этом доме один. Который проверяет, на месте ли вещи найденыша. Ищет его в огороде, бане, в поле за участком. А после пьёт, потому что не знает, как заглушить боль. Бродит по лесу и зовёт того, кто не ответит. Вскакивает по ночам, потому что почудился голос, и шагает в деревню, пытаясь выведать не заметили ли местные чего странного. И до последнего ждёт, что Чимин вернётся. Строит для него эту чёртову комнату в подвале, технику покупает, интернет налаживает, а теперь списки глупые с заданиями пишет, обнимает его, готовит ему, всё для него делает, после неуважения явного, после грязи озвученной. Блондин останавливается, опирается на лопату и смотрит в небо. Оно чистое, без единого облачка, но темное, словно свет во всем мире выключили. И внутри у мегаполисного тоже чернота. Он был готов признаться. Ещё час назад он лежал в гамаке и мечтал о том, как они поговорят, как он скажет всю правду, поделится своими переживаниями и пожалуется на рыжего. И как потом Юнги тоже скажет что-нибудь милое и откровенное, или пошутит глупо, или отвергнет, но мягко, потому что иначе не сможет. А теперь? Теперь Пак понимает, что он действительно не имеет права на любой исход событий. Не имеет права просить любви у человека, которого так сильно ранил. Не имеет права надеяться на "вместе", когда его слова, его побег, его молчание - всё это год назад разрывало хозяина леса на части и буквально кричало о том, что быть им только порознь. Чимин думал только о себе. О своей боли, о своей тоске, о своей несправедливости. И целый год не мог решиться и приехать. А дровосек просто ждал, пил, сходил с ума в одиночестве, а потом взялся построить гребанный лофт в подвале и завести кота. Чимин снова втыкает лопату. Земля летит в стороны. Какой он помощник после этого? Какой из него партнёр? Какая от него, к черту, любовь, если он даже не удосужился узнать, что там, в лесу, без него? Если он просто сбежал и спрятался за городской суетой? Дровосек заслуживает кого-то другого. Кого-то, кто не сломается при первой же трудности. Кто не сбежит, испугавшись сплетен. Кто будет рядом, когда тяжело. Кого-то намного лучше. А Чимин… Юноша зажмуривается. Он правда не достоин. Парень копает и копает, уходя в землю и в себя всё глубже, не замечая, как за спиной скрипит калитка. Он не слышит шагов. Не видит, как знакомая фигура останавливается у входа в сад. Не замечает тени, что падает на него со спины. Копает и плачет молча, не разжимая губ, позволяя слезам капать прямо в развороченную землю. Чонгук был прав. Городской приехал и действительно всё испортил.

***

Мин Юнги шагает по лесной тропе, мыча под нос мелодию, которую час назад уловил из старого приёмника в доме у деревенской бабульки. Что-то тягучее, ламповое, из тех записей, что крутили по радио, когда он ещё в школе учился. Мотив прилип и теперь не отцепится, наверное, до самого дома. Лес вечерний дышит полной грудью. Солнце уже ушло за горизонт, небо темнеет, прощаясь с розовыми разводами на западе. Воздух остывает, становится гуще. Мужчина вдыхает его полной грудью и чувствует, как усталость разливается по телу, но не тяжёлая, а какая-то приятная, заслуженная, окрыляющая, потому что приходит ей конец. Вот-вот дровосек вернётся домой, затащит своего пшеничного в подвал фильм смотреть, а после так хорошо поспит, что на утро будет полон сил и энергии. Юн рад, что этот долгий, изнурительный день, наконец, кончается. С утра был этот звонок от Хосока выбивающий из колеи. Мин специально оба номера друга записал "Пиздец рабочий" и "Пиздец личный", чтобы отвечать только на звонки от друга, а не от коллеги, но Чон приноровился и звонить стал только с личного номера по всем вопросам сразу. Чтобы Юн точно трубку взял, а не в игнор на неделю закинул. Ситуацию, конечно, спасла милая удивленная мордаха городского, но потом все равно пришлось мотаться по деревне, помогать то там, то здесь, вместо того, чтобы с найдёнышем время желанное провести. Чонгук ещё крутился рядом, как попугайчик, толком не помогал совсем, только мешался и вопросы задавал глупые. Старший видел, что Гук сам не свой, нервный, дёрганый, но, честно признать, не спешил в голову чужую лезть, тем более, что у самого в мыслях только пшеничный был. И всё же брюнет доволен этим днем и особенно предполагаемым его концом. Ради нормального в местных реалиях свидания с найденышем Мин и не два дня, а неделями готов в деревне грязную работу выполнять и на побегушках у всех быть. Дровосек верил, что Чимин вернётся. Хотел этого и ждал безумно, но к середине лета начал немного уверенность свою терять. Вдруг засомневался в необходимости переоборудованного подвала и установке роутера с вайфаем. Начал реже без причины выходить на улицу и глупо пялиться в гущу крон, без надобности в лесу не объявлялся, боясь потешить себя надеждой вновь мегаполисного на том же месте встретить. В общем, стал понемногу отпускать ситуацию и искать новые пути. Хотел было даже в город ехать и лично Пака искать, потому что запал, блондин этот, в душу так глубоко, что никакими кусачками не достать. Как клещ прилип, под кожу залез и травил, травил изнутри своим отсутствием. Но судьба распорядилась иначе. Нужно было дровосеку в офис приехать по работе, да и закупиться продуктами про запас. Если б Мин знал, что именно в день его отъезда городской объявится на пороге, ни за что бы из дома не вышел даже под дулом пистолета. Но не знал. А вернувшись и встретив Чимина на своем участке, старший вообще чуть свет в конце тоннеля не увидел. Юнги признает, что очень сильно влюблён. После почти двух суток постоянного физического труда на солнце без нормального питания, он шагает по тропке и радуется тому, что вновь имеет возможность возвращаться домой и знать, что там его ждут. Пшеничный его ждёт. Мужчина улыбается своим мыслям. Он бы хотел, чтобы Пак немного отпустил ситуацию и втянул коготки. В конце концов, он же уже вернулся обратно, значит есть какие-то чувства. Возможно, слабые и не такие глубокие и осознанные, как у дровосека, но все же что-то да есть. Даже если дружеские просто, ему и этого хватит. Он потерпит, в бане, если надо, подольше руками поработает и переживёт, а вот во второй раз отпустить младшего уже точно не сможет. Не хочет. Хочет провести время наедине с младшим так, чтобы это ощущалось верно, интимно, откровенно, но не пугало юношу. По душам поговорить, ближе стать, выяснить, в конце концов, кто они друг другу. Юн замедляет шаг. Ноги гудят, спину ломит. День выдался тяжёлым, полным лишних разговоров и непрошенных советов. Брюнет устал жутко, и сил у него, пожалуй, хватит сейчас только на пару укусов куска хлеба, жевание этого добра и озвучивание какой-нибудь нелепой шутки, чтобы повеселить пшеничного. И все же силы, чтобы провести с найденышем вечер, посмотреть кино или недолго вместе поиграть с Псом, сидя на крыльце, дровосек найдёт обязательно. Он довольно вышагивает по тропе прямо к дому, думая о своём, и лишь подойдя достаточно близко, выруливая из леса, замечает свою машину у забора и меняется в лице. Автомобиль должен стоять в деревне, у дома Чонов, потому что именно там он и стоял пару часов назад, когда брюнет прощался с Гуком. Мужчина хмурится, останавливается и всматривается. Если Чон был не так сильно занят бумагами дома, то мог бы и подбросить друга. А судя по тому, что авто стоит у самой калитки, времени у мелкого было достаточно и для того, чтобы обмолвиться парой слов с Чимином. Мин понимал и понимает, что чувство ревности его младшего товарища вполне объяснимо. Гуку сложно делиться чем-либо в принципе, а тут фу-ты ну-ты приехал мегаполисный какой-то, лохмами белыми помахал перед братом и тот поплыл, только о Паке своём говорить начал, друга своего забывать стал. Оно и ясно, что мелкий против был возвращения пшеничного, но обещал Юну не встревать в их дела и с наставлениями своими подальше держаться. Видимо, не смог. Дровосек не любит переживать без повода, но сегодня повод есть: на участке тишина, в доме не горит свет, и Чонгук сто процентов приезжал сюда. В тайне тут был, примерно расчитав сколько по времени старший по лесу будет возвращаться. Вот гадёныш. Брюнет закрывает за собой калитку, оглядывает длинный полисадник и дорожку к дому, шагает к двери и на секунду медлит, не решаясь открыть её. Сам не понимает чего боится. Наверное, пустой спальни и тишины. Если Гук наговорил что-то младшему, обидел его, то мегаполисный же вполне мог собрать вещи и уехать не попрощавшись. Снова пропасть без возможности связаться, исчезнуть, оставить. Мин во второй раз не выдержит. Не выдержит в каждом сне с пшеничным разговаривать и время проводить вместе, а потом просыпаться на утро в пустом доме и весь день мечтать вновь заснуть. Не выдержит к озеру своему, когда-то любимому, ходить и там из-за отблесков солнечных лучей на воде видеть знакомый силуэт и каждый раз по глупости верить, что он реален. Не выдержит снова к соседу приходить с лицом помятым и просить ещё раз пересказать, в деталях описать то, как он в глазах городских чувства к дровосеку увидел, как уверен был, что получится у них всё и наладится. Не выдержит мимо поляны той проходить, где с найдёнышем сидели, и уж тем более не сможет вернуться туда, где впервые встретил его. И печень свою разрушать самогоном и настойками на клюкве, лишь бы не думать лишний раз о городском, тоже не выдержит. Потому что привык снова, слишком быстро, к парнишке этому, хоть и не отвыкал особо. В прошлые чувства окунулся и с новой силой разгорелся, как огонь в костре, забурился, как саморез кручёный, закопался в них, как крот слепой, и не хочет иначе. Не хочет отпускать. Боится без Чимина остаться здесь. Не нравится дровосеку уже лес этот грёбанный, если не с Паком по нему гуляет, и трава не зелёная уже, и небо совсем не голубое. Всё не так. Потому что нравится Юну городской его до ужаса. До невозможности нравится. И если б сказал блондин, что смогут они вместе быть только в мегаполисе, то Мин, пожалуй, бросил бы здесь всё и переехал. Как бы сильно он Сеул ни ненавидел, ради потеряшки - сделал бы. И в квартире бы жил, и в метро бы ездил, и в офис бы вернулся, лишь бы дома ждали. Скверно деревенскому было жить без пшеничного своего. Скучно, тоскливо, невыносимо плохо. Он даже не понял в какой момент осознанно за рюмку взялся и на хозяйство свое забил. Не осознал сразу, что вообще умеет так любить сильно и скучать. Думал, что справится. Пару дней по лесу бродил на всякий случай, решив, что городской пошёл голову проветрить и заблудился снова. Потом понял, что Чимин действительно уехал, но принять этот факт не смог. Не видел причин явных для такого решения. Да, повздорили, не поняли друг друга, наговорили лишнего, но пропадать вот так - как минимум неуважительно. Дровосек же места себе не находил, голову ломал что именно мегаполисного так обидело, кто ему гадостей наговорил и почему он сбежал. А потом, может пару месяцев спустя, слух по деревне пошел, что бухает Мин из-за городского своего светловолосого и, мол, кто-то им помешал намеренно. Концов, конечно, мужчина так и не нашел у этих историй, как и тех, кто действительно видел что-то или слышал о том вечере у дома культуры. Так и остался жить без объяснений пропажи младшего, но с надеждой, что они ещё встретятся и поговорят. Себя винил в словах грубых и нетерпимости, а Пака ещё на утро после ссоры простил. Зимой, было, собрался ехать в Сеул, по улицам ходить рядом с компанией, где младший работает, и искать его там, но быстро понял, что если уж найдёныш сам решил уехать, значит и приехать тоже сам решит. Вдруг он и вовсе видеть Юна не хотел больше? Теперь то дровосек знает, что Чимин о нём помнил и вернуться хотел, да только легче от этого не становится, как бы брюнет в голову себе это вбить ни пытался. Тошно ему от мысли, что снова расстаться придётся, всего пару дней назад встретившись. Не насмотрелся он ещё, не налюбовался, не накопил воспоминаний еще, чтобы до следующего лета дожить и до нового отпуска пшеничного дотерпеть. Не хочет деревенский вообще ждать и терпеть. Из последних сил держится, чтобы Пака перед фактом не поставить, все мысли свои на него не вывалить, во всём разом не признаться и ответов не потребовать. Не хочет давить, но снова всё на самотёк пускать и у моря погоды ждать, чтобы потом опять в одиночку вечера коротать без человека душой и сердцем любимого, тоже не хочет. Не хочет так сильно, что за ручку металлическую страшится рукой взяться. Дверь толкнуть опасается. - Чимин? - зовёт мужчина, входя в коридор, и получает лишь тишину в ответ. Он быстро проверяет комнату городского, кухню, зал, спускается в подвал. Нет пшеничного нигде. Уехал? Сбежал? Как быть? Брюнет оставляет вещи в коридоре и выходит на улицу. Последние надежды столкнуться с младшим на улице тают со скоростью пролетающих мимо мошек, столпившихся у фонаря на стене. Мужчина обходит дом и лишь тогда позволяет себе выдохнуть спокойно, потому что видит своего потеряшку в самом конце участка. Остался. Не бросил снова. Пак стоит у дальнего конца забора. Лопата в его руках взлетает и падает с такой силой и яростью, что смотреть даже на расстоянии жутко. Не дай Бог убьется парнишка, пораниться может. Мин переживает, конечно, но все равно, как дурак, улыбается. Потому что Чимин не исчез, а вот - стоит прямо здесь, посреди травы и кустов папоротника, которые дровосек специально не вырубал, чтобы черви в тени пожирнее были. И ясно сразу, что мегаполисный сбегать и не планирует, раз наживку для рыбы копает так старательно, что чужого присутствия не замечает. Юн осторожно шагает по дорожке вдоль грядок, оглядывая владения, и даже в сумерках подмечает, что поработал младший на славу. Всё, что можно, выдернул, и даже нужное на месте оставил, полил, может и причесал, иначе почему вся растительность от капусты до моркови зеленее зацвела и вверх полезла. Видать, любит пшеничного земля местная, одобряет, принимает. Как и хозяин земли этой. Он идёт по траве медленно, стараясь не шуметь, и видит, как блондин в очередной раз взмахивает лопатой, замирает, а потом оседает на корточки и дышит тяжело, рвано, будто не червей ловил, а марафон бежал. И деревенский бы всё понял, потому что любая работа физическая тяжела, тем более с непривычки, если бы плечи юноши вдруг не вдрогнули, а сам Пак не шмыгнул бы носом, уткнувшись лбом в собственные колени. Мин останавливается у него за спиной и совсем не понимает происходящего. И как себя повести тоже не понимает, потому что хочется белобрысого обнять крепко, успокоить и уберечь, а от чего уберегать - не ясно. Червяков ему что-ли жалко? Устал за день? Чонгук все же заходил и ляпнул что-то, а не просто оставил машину у дома и ушел к себе? На душе паршиво. Дровосек не успел похвалить своего найдёныша за работу проделанную, не успел с ним время нормально провести, поговорить по-хорошему. Ничего не успел, а сейчас поздно уже. Теперь вот он - сидит в двух метрах, комок этот белый, в темноте, в грязи и плачет. Тихо плачет, сил у него, видать, даже на слезы не осталось. Давно ли плачет? Почему плачет? Старший в сторону голову наклоняет и видит на земле перед городским разрубленного червя. Две половинки его извиваются, а Чимин сидит над ними, смотрит, и лицо у него такое, будто он любимого хоронит. - Если так грустно, могу ему гробик сколотить - предлагает мягко брюнет, слабо улыбаясь. Светловолосый вздрагивает и поворачивается так резко, что дровосек даже не успевает среагировать и теряется. Глаза у парнишки красные, опухшие, ресницы мокрые, на щеках дорожки от слёз. - Не надо - тихо отвечает мегаполисный и отворачивается обратно к пню. - Смотри сколько накопал уже - тянет Юн ласково, усаживаясь на корточки рядом, и тянет руку, чтобы погладить юношу по спине. Городской плечом дёргает и лицо прячет, на забор пялится. - Устал? - кареглазый старается не давить, но руку все равно на спину чужую опускает, чтобы показать пшеничному, что ценит его старания и готов хоть на руках до дома нести, если тот пожалуется на отсутствие сил. Пак носом шмыгает, но не отвечает. Молчит как партизан. - Что случилось, м? - вновь пробует Юнги, руку со спины напряжённой убирает и хочет по голове юношу погладить. - Отстань - звучит сиплый голос городского, а сам он гуськом в сторону от мужчины на сантиметры отсаживается и вновь всё лицо прячет, руками колени обвив. Дровосек ничего не понимает. Ладонь его зависает в воздухе над светлыми волосами парня, глаза заискивающе осматривают свернувшегося в клубок потеряшку и моргают еле-еле, боясь пропустить момент, когда с младшим заговорить можно будет вновь. - Это я ещё не приставал - хмыкает старший, вновь ближе подсаживаясь и легонько плечом в плечо пшеничного толкая, надеясь, что юмор окажется уместным, но в лице меняется, когда видит, что Чимину совсем не до шуток - Правда что ли из-за червяка плачешь? Светловолосый поднимает на него краснючие от слез глаза и смотрит умоляюще, будто сейчас признается во всех грехах смертных и попросит распять его прямо на торчащей в земле лопате. - Из-за тебя - почти шепчет Пак и взгляд не отводит. Душу рвёт на куски, когда так смотрит. Всё, дошутился дровосек. Совсем ему теперь не смешно. Он смотрит на своего городского, на его мокрое лицо, на трясущиеся губы, на руки в земле, и думает о том, что младший, похоже, всё же сдаётся. Не хочет он больше в деревне жить. Вспомнил от чего убегал. От кого убегал. Но Мину хоть и страшно до смерти уточнять, чем именно он найденыша своего обидел, весь день в деревне проведя, всё же нужно это сделать, потому что очередной недосказанности он не вынесет. - А что из-за меня плакать-то? - тихо уточняет мужчина, в чужие широкие зрачки всматриваясь. "Я опять тебя обидел? Опять сделал что-то не так? Снова ранил?" Кареглазый не двигается, ответа дожидаясь. "Скажи, что просто устал за день. Скажи, что я плохой хозяин и не должен был в деревню уходить, и вся проблема в этом. Скажи, что тебя меня не хватало, поэтому плачешь." Мегаполисный молчит. "Что-нибудь скажи, пожалуйста. Побей меня, назови мужланом, заставь извиняться, только не смей опять заднюю давать после того, как всё налаживаться стало. " Блондин, будто услышав мысли старшего, поворачивается к нему всем корпусом, не разрывая зрительный контакт, и шумно вдыхает воздух, прежде чем начать говорить. - Как ты… - голос юноши срывается - Как ты вообще можешь говорить со мной после того, что было год назад? Провал. Конец. Там, где начинается лес, кончается вся надежда дровосека на взаимные чувства. Городской не простил. Не забыл. Значит, старший для него всё ещё тот, кто наговорил мерзостей в лесу, кто не смог понять, кто довёл до слёз и побега. Чимин вернулся не для того, чтобы быть вместе. Он вернулся, чтобы… что? Напомнить о себе и о том, каким деревенский может быть мудаком, если не контролирует себя? Мужчина громко сглатывает подступившую слюну, но даже она не спасает внезапно пересохшее горло. - А ты? - голос низкий, обиженный - Разве тебе не противно со мной общаться? Он думает о том вечере. О своих словах. О том, как он кричал, как не сдержался, хотя до последнего терпел, пытаясь разобраться в ситуации. Думает о том, с каким ужасом в глазах смотрел на него пшеничный, услышав в ответ оскорбления. Наверное, запомнил навсегда. Наверное, теперь каждый раз, видя Мина, вспоминает того злого мужика из леса. Наверное, ни секунды больше рядом с ним находиться не хочет, думая обо всём этом. Пожалел, что вернулся. Пожалел, что рядом вновь оказался. Что бы ни стало истинной причиной перемены в настроении Пака тем вечером, что бы ни объяснило его слова в адрес Юна - это всё не сравнилось бы с тем, что озвучил в гневе сам мужчина. Говорят, что у трезвого на уме, то у пьяного на языке. Но дровосек никогда в жизни о своей потеряшке плохого не думал. Да, не любил городских, но этого сильно полюбил. И ни за что бы его не оставил, если бы младший сам в город так не рвался. Юнги назвал пшеничного неженкой, назвал нюней, слишком быстро вышел из себя из-за слов юноши о кулоне и непонятных метках. Расстроился, что не поняли его чувства, и совсем не пытался понять чужие. Грубость показал тому, с кем нежнее всех был, и в оскорбления превратил то, за что сильнее всего ценил своего найдёныша. Сам всё испортил и ещё ждал, дурак, наивно, что мегаполисный к нему вернётся, чтобы в беседке вечерами обжиматься и жимолость в лукошки собирать. И как только он вновь сюда приехать решился? - Я не это имел ввиду - шепчет Пак. "А что, черт возьми, ты тогда имел ввиду?" - мысленно сокрушается дровосек, отводя взгляд. И только когда до деревенского доходит, что во всей ситуации в лесу пшеничный винил себя, считал, что это ему, Юну, неприятно находиться рядом после всего, и именно поэтому задал такой вопрос, Чимин продолжает говорить и вновь вдребезги разбивает все надежды старшего на разрешение недопонимания длиною в год. - Я хотел сказать… - нос у блондина заложен, он с трудом выговаривает слова, сдерживая слезы - Я хотел спросить… стоит ли мне вернуться в город и больше не мешать тебе? Юн немеет. Он открывает рот, но не может произнести ни звука. Страшно, когда немногословный человек ни столько не может подобрать слов, сколько вообще теряет способность говорить. Мужчина опускает веки в попытке сосредоточиться, хмурит брови и склоняет голову, не досчитавшись той смелости, с которой раньше на городского стрелял глазами. Он не верит ни своим мыслям, ни словам мегаполисного. Ничему уже не верит. В голове крутится только щенячий чужой взгляд, умоляющий отпустить в этот раз по-хорошему, и голос дрожащий, словно от страха приторможенный. - Ты хочешь уехать? Внутри всё закипает. И боль, и обида противная, и злость тупейшая, давящая. Дровосек, взрослый, вечно уверенный в себе, делах своих и чувствах человек, сидит понурый, как отчитанный шестилетний мальчишка, травинки из земли вырывает и в сторону отбрасывает, тревожась на юношу напротив посмотреть. Боится искренний ответ услышать, в этот раз лично от пшеничного отворот-поворот получить и почувствовать себя тираном, жертву от себя далеко не отпускающим, при себе держащим, без свободы мучающим. Юнги обещал себе найдёныша своего больше не отпускать, не отдавать никому, но если тот сейчас скажет, что хочет в город вернуться, если признается, что передумал и жалеет о том, что здесь вновь оказался, брюнет уже не изменит ничего. Не станет уговорами пытать и свою линию гнуть. Принуждать ни к чему не будет. Не в его стиле силой любимых людей к себе привязывать. Пак парализован виной. Его полное нежелание возвращаться в город и прощаться с деревенским здесь и сейчас смешивается с бесконечным страхом открыть рот и попросить остаться рядом. Но имеет ли он право просить о подобном, поступив со старшим так, как поступил год назад? После всех тех слов, брошенных на эмоциях, после неуважения и года тоски, имеет ли городской хоть грамм смелости, чтобы дорогому для него человеку честно признаться в чувствах в тот момент, когда уже во второй раз подряд ломает его? Даже зная, что дровосек точно испытывает к нему чувства теплые, мегаполисный не может представить ситуации, в которой этот лесной хозяин так легко забыл бы обо всех неприятных колкостях и налегке пошёл дальше, будто ничего не было. Не бывает так. Ничто не проходит бесследно. Юноша не отводит взгляд от лица кареглазого даже тогда, когда тот голову поднимает и в ответ смотрит, все еще ответа ожидая, но сказать пшеничный ничего не может. Казалось бы, всего лишь три буквы. "Нет" и всё наладится. Но этот ли ответ так жаждет услышать Мин? Хочет ли он, чтобы Чимин остался? Нуждается ли в Паке так сильно, как сам Пак нуждается в нём? Блондин сильно сжимает глаза, пытаясь остановить слезы, непроизвольно льющиеся по щекам, и решается всё же рискнуть. В конце концов, именно за этим он сюда и приехал: увидеть дровосека, понять, помнит ли он и скучает так же, как и сам городской, и рассказать всю правду. Всё карты на стол выложить. - Я... "...не хочу уезжать" - собирается произнести юноша, но тут же затыкается, слыша короткое, сухое: - Понятно. Старший подрывается с места, словно ошпаренный, и озлобленно шагает в сторону дома. Мин получил лишь часть ответа, но и этой части ему было достаточно. Слова "нет" он не услышал. Тело двигается быстрее мыслей. Ноги сами несут к дому, к калитке, куда угодно, лишь бы подальше от этого жалобного, извиняющегося взгляда. В голове шумит, гудит, трещит всё по швам. Мужчина доходит до калитки и застывает. Пальцы сжимаются в кулаки. Он не должен так поступать. Он не может так поступать. Но слышит шаги позади себя, спиной чувствует виноватые глаза на собственном затылке, и перестаёт соображать окончательно, вылетая к машине. Дёргает ручку пассажирской двери и басит: - Садись. Он не смотрит на младшего, не ждёт его ответа. Идёт к водительской двери, открывает, садится, хватает ключи, оставленные Чоном на приборной панели, и вставляет их в замок зажигания. Мотор заводится с рыком, будто автомобиль сквозь обивку сидений впитывает все эмоции владельца в себя. Юн смотрит прямо перед собой, на тёмную дорогу, и чувствует, как дрожит. Он не может водить. Он запрещает себе садиться за руль. Но раз мегаполисный так не жалует местные виды и их хозяина, раз так хочет вернуться в свой блядский Сеул, что не может даже прямо сказать об этом, то Мин, пожалуй, принципами поступится. Дровосек рвано дышит, пытаясь унять дрожь в пальцах, и уверенно, резко опускает руки на руль, но тут же отдергивает их, не в силах усмирить собственные желания. Тело не подчиняется. Душа наружу просится, лишь бы здравому смыслу воспротивиться и пшеничного не отпускать. Если сейчас брюнет сдастся, если не выяснит всё наверняка о прошлом и настоящем, если отвезёт младшего в город и оставит там, то действительно потеряет его окончательно. Сам себя лишит всех смыслов, себе самому противоречить начнёт, с ума сойдёт бесповоротно. Кареглазый ещё секунду находится в салоне, пытаясь выбросить из головы воспоминания ужасные, но визги тормозов, звук битого стекла и глухой удар вновь и вновь кружат где-то у самых барабанных перепонок, вынуждая водителя сжимать глаза до цветных бликов под веками. Юнги все ещё не смотрит на городского, даже не проверяет, сел ли тот вообще в машину, потому что всё это уже не важно. Не повезёт дровосек его никуда, даже если младший умолять начнёт и в истерике биться. Не отпустит. А вот ситуацию отпустить нужно срочно, потому что шквал эмоций после тяжёлого дня и очередных не самых приятных диалогов, ударяет по нервной системе сильнее всего, почти нокаутирует. Юн поворачивает ключи, гася двигатель, нервно дёргает ручку двери, вылезает из машины, громко сругиваясь, и шагает куда глаза глядят, лишь бы подальше от дома и поближе к лесу. А пшеничный в авто ни жив, ни мёртв. Ему в жизни так страшно никогда не было. Но боялся он не дровосека на эмоциях, и не своих чувств, как было раньше, а банального прощания. Всё потерять боялся, тронувшегося с места автомобиля пугался до пота на лбу. Теперь в салоне тихо, только где-то под капотом что-то еле слышно щёлкает, остывая, да ветер забирается в приоткрытую дверь с пассажирской стороны. Он шевелит светлые волосы на затылке, липнет к мокрым щекам, несёт с собой запах скошенной травы и наступающей ночи, в темноте которой без видимых сомнений сливается с природой силуэт брюнета. Городской сидит, вцепившись пальцами в край сиденья, и не шевелится. Кожаная обивка холодная, гладкая, непривычная после шершавых деревянных перил и стёганых одеял. Всё вокруг пахнет нелепым освежителем и его сладковатой химией, которую вешают в такси, чтобы перебить запах бензина и чужих тел. Но если прислушаться, можно заметить и другие более слабые, но вполне узнаваемые ароматы хвои и сандала. Так пахнет Юн. Он принёс этот запах с собой и забыл здесь, в щелях между креслами, чтобы мегаполисного в чувства привести. И это, пожалуй, срабатывает, потому что до парня медленно, но всё же доходит истина простая, очевидная, до боли ясная. Мин не хотел его отпускать. Значит, Пак сам себя отправил в этот городской ад изгнания. Сам не сказал, сам не спросил, сам не приехал. Сам, сам, сам. Блондин зажмуривается. Под капотом снова щёлкает. Вдалеке в гуще деревьев ухает сова. Глаза распахиваются. В темноте за стеклом совсем ничего не видно. Только отражение его собственного бледного лица, мокрые дорожки на щеках, тени под глазами. И где-то там, за этим стеклом, в темноте, Юнги уходит с каждой секундой всё дальше. Пальцы рук разжимаются и сжимаются снова. Липкий, тяжёлый страх, тот самый, что держал юношу в городе целый год, таится в глубине и быстрыми ударами сердца напоминает о себе. Страх оказаться ненужным или потерять дровосека. И второй, наконец, перевешивает чашу весов с ужасом признания в чувствах, и блондин выскакивает из машины. Не помнит, как ноги коснулись земли. Холодный ночной воздух не помнит, мурашки от него на коже не чувствует. Бежит туда, где начинается лес. Потому что там, где начинается лес, Мин Юнги прямо сейчас постепенно отпускает своего пшеничного навсегда. А пшеничный такой свободы не хочет. Дровосек в это время останавливается в нескольких метрах от опушки, там, где сумерки уже сгустились до черноты, и застывает, вцепившись взглядом в тёмные тени деревьев. Ему не то что думать - дышать сейчас тяжело. - Юнги! Дышать невозможно. Мужчина слышит шелест высокой травы за спиной, дыхание сбитое слышит, но не спешит оборачиваться, потому что не знает уже чего ожидать от этого разговора. Сказать ему больше нечего. Младший сюда пришёл либо, в конце концов, прямо сказать о своих намерениях и мыслях, какими бы они ни были, либо попросить вернуться в машину и дать ему время собрать вещи в доме. Одно из двух. Шанс невелик. Спина Юна в черной футболке и его макушка с тёмной копной волос сливаются с небом цвета угля и такими же пугающе мрачными соснами на горизонте, но пшеничный, впервые, совсем не боится подойти ближе. Он останавливается в паре метров и опирается руками на колени, чтобы восстановить дыхание. - Прости - шепчет Пак одними губами. Лес слышит всё, а вот старший, похоже, глазами на спине обзавестись не успел, потому и игнорирует жалкие попытки юноши начать разговор первым. Светловолосый отмахивается от назойливых комаров, пытаясь в темноте разглядеть, не повернулся ли дровосек к нему лицом, но понимает, что его "прости" недостаточно, чтобы объяснить всё, что происходит сейчас, и уж тем более то, что случилось год назад, поэтому парень делает уверенный шаг вперёд. А вот второй, последний шаг совершает уже в сомнении, и всё же совершает. Подходит вплотную, обхватывает со спины, пролезает руками под локти, прижимается грудью к широкой спине, утыкается лбом в чужое плечо. - Прости - шепчет он громче. Юнги чувствует, как руки найдёныша смыкаются у него на животе, как тонкие, тёплые, дрожащие пальцы переплетаются, прижимаются к ткани футболки, и застывает, боясь дышать. Сердце всё ещё колотится где-то в горле, но постепенно, медленно, начинает успокаиваться. Вокруг них поляна, укрытая сумерками. Лес стоит тёмной стеной, молчаливый, настороженный. Ни ветерка, ни шороха - даже листья замерли в ожидании продолжения. Чимин утыкается носом в чужую спину, вдыхает глубоко, сил набирается и сильнее к мужчине со спины жмётся. - Вечером приезжал Чонгук - начинает он тихо. Юн в ответ недовольно вздыхает, будто все его самые страшные догадки подтвердились и он не хочет слушать дальше. Светловолосый продолжает. - Он очень зол на меня. Рассказал, что с тобой было, когда я уехал в город, и что я... - юноша виновато щекой о плечо чужое трется, слезы вытирая - Недостоин рядом с тобой находиться. Старший не спешит переубеждать мегаполисного словами. Вместо этого руки его, до этого висевшие плетьми, медленно поднимаются и накрывают собой замок из рук Пака. Деревенский до одури ответить хочет. Но не может. Знает уже, что только рот откроет - городской замолчит опять. Снова все свои страхи и переживания при себе оставит. Пусть уж лучше выговорится. - Мне стыдно - голос срывается - Очень стыдно, Юнги. Я уехал тогда, наговорив тебе мерзостей, не разобрался в ситуации. И сейчас вновь повёл себя как последний придурок. Вместо того чтобы спросить твоего мнения, я накрутил себя, сделал выводы и попытался опять сбежать. Дровосек молчит. Только пальцы его холодные чуть сильнее сжимают чужие руки. - Мне было так хреново в Сеуле - блондин почти шепчет, пряча лицо - Я места себе не находил. Каждый день хотел вернуться. Думал, что тебе всё равно, что ты отпустил. А теперь узнал, что тебе было ещё хуже, когда я вот так, без прощания и извинений, уехал. И мне очень жаль, что я вообще появился в лесу тогда, и что мы встретились, и что я вот так поступил. Он запинается, чувствуя, как слёзы подступают к горлу. Юн всем телом напрягается. - Ну, всмысле… - тут же спешит объясниться городской, грудью почувствовав чужую жесткую спину - Я надеюсь, ты понял, что я имел ввиду…? Не "вот бы мы никогда вообще не встретились", а "вот бы это всё случилось иначе, при других обстоятельствах, и в итоге не закончилось той ссорой в лесу". Голос дрожит. Чимин изо всех сил сдерживает слёзы, но они всё равно просачиваются и капают на футболку старшего. Брюнет же, гипнотизируя звезды на небе, наконец, выдыхает свободнее, услышав между строк то, что хотел услышать последний год. Взаимно. Между ними все было взаимно тогда и взаимно до сих пор. Нравится он найденышу своему. Просто пшеничному из-за отсутствия опыта страшно было признаться в этом и пробовать что-то начинать, а дровосеку, наоборот, из-за наличия. Вот они второй год только на переглядываниях и вывозят, черту переступить осторожничая. Больно уж он совестливый, мегаполисный этот. Накрутил себя, как верёвку бельевую на бревно, и жил взвинченный с сеном в голове. А ведь мог прямо сказать ещё тогда, что хочет, но боится. Сдаётся Юн. Снова оттаял. Он на месте разворачивается и смотрит на младшего с обожанием таким, с каким в жизни ни на кого и ни на что не смотрел. Даже на газонокосилку новую. - Иди сюда - шепчет хрипло и крепко прижимает потеряшку к себе. Пак чувствует каждую мышцу, каждую косточку своего и чужого тела. Руки брюнета смыкаются вокруг его талии, притягивают, вжимают в грудь. Так сильно, будто боятся, что пшеничный сейчас растворится, испарится, опять исчезнет вместе со всеми своими слезами и соплями. Юнги пахнет домом. Чимин прикрывает глаза и позволяет себе на секунду просто быть и чувствовать, а после вновь говорить начинает, потому что самого главного не сказал ещё. - Прости меня, пожалуйста? - лепечет он куда-то в ключицу - Я понимаю, что слишком поздно вернулся. Поздно начал извиняться и объясняться. Но когда ты собрался увезти меня в город, я чуть не поседел от страха. Я не хочу уезжать. Мин улыбается. Больно ему слышать в голосе младшего столько вины и сожаления, но наконец услышать, что в город он возвращаться не хочет, в груди жаром отдаёт таким, хоть фермерские яйца бери и глазунью готовь. Он стоит, прижимая к себе пшеничного, и видит теперь перед собой не тёмный лес, а светлую поляну и знакомый холм, на котором стоит дом. А городской, наблюдающий темень грозную, дрожать от пережитого стресса начинает мелко, едва заметно, а потом сильнее. Тревога разливается по телу ледяной волной и даже горячая грудь брюнета не согревает достаточно, чтобы с эмоциями бурлящими справиться, потому что старший хоть и обнимает, но молчит. Чего он молчит-то? Ноги подкашиваются и юноша начинает оседать на траву. Деревенский садится следом, опускается на корточки, потом на колени, прямо на землю напротив, отпуская городского, но не отстраняясь. Они оказываются лицом к лицу, в нескольких сантиметрах друг от друга. Трава вокруг мягкая, чуть влажная от вечерней росы. Воздух прохладный, отрезвляющий. Где-то вдалеке просыпаются сверчки, начинают свою вечернюю песню. Лес больше не молчит. Он шепчет, шуршит, дышит. И хозяин лесной тоже играть в молчанку прекращает. - Посмотри на меня. Голос низкий, уставший и всё же мягкий. Не требует, а просит осторожно. Понять даёт, что успокоился окончательно, поэтому поговорить им стоит здесь и сейчас. Пак послушно голову поднимает, в глаза древесные заглядывает и ничего, кроме своего отражения, в них не видит. - Когда ты вернулся, я был уверен, что ты уже всё понял по моей реакции, поступкам и словам. Но теперь сомневаюсь - объясняет Юн голосом заговорческим, тоном убаюкивающим, обвалакивающим - Так что перед тем, как я что-либо ещё скажу, хочу внести ясность. Старший делает небольшую паузу, чтобы убедиться в том, что пшеничный слушает внимательно, а не витает в облаках, груз нажитой тревоги скинув и расслабившись. - Ты мне очень нравишься, Чимин. И городской молниеносно зрительный контакт разрывает, голову вниз опуская и на чужие колени на траве в миллиметрах от собственных ступней находящиеся пялясь. Руками свои икры обхватывает крепче, к животу прижимая, и так и сидит не в силах поднять голову, боясь, что если поднимет - всё окажется сном, миражом, игрой воображения. Дровосека такая реакция теперь не смущает. Он чужое признание уже услышал в словах других и более важных, поэтому брюнет спешит потеряшке своей объяснить, что никто ни в чём уже не виноват, чтобы белокурый слезы впитал и улыбнулся. - Хуёво мне было не потому, что ты без прощания и прощения уехал - почти мурчит Юнги - А в целом потому, что ты уехал. Мегаполисный кивает. Ему тоже из-за этого больнее всего и было. Старший руки к нему тянет и мычит требовательно, чтобы парень из позы защитной своей вылез. Пак замок из рук раскрывает и не успевает даже подумать о том, чего от него хотят, как тут же свои ладони в чужих видит и губы в слабой улыбке сжимает. Глупо это все так выглядит. Сидят два дурака в ночи. Рука в руке, по душам разговоры ведут. Оба потные после долгого дня на солнце, грязные, уставшие, потрепанные. Друг другу сердца штопают в темноте. - В город я бы тебя ни за что не повёз. Хотел, потому что думал, что тебе здесь не нравится, но не смог - продолжает Мин и цокает, прежде чем добавить - Да даже если бы действительно не нравилось, не решился бы. Пшеничный хмыкает рвано, сдерживая желание хихикнуть над тем, как серьёзно старший всё это говорит, но мысленно благодарит его за откровенность. Не хватало Чимину этих слов. Сейчас вот услышал, что его точно не прогонят, и дышать легче стало. Свободнее. - А вот к Чонгуку нам съездить надо. Городской вскидывает голову и с недоверием на брюнета смотрит. А тот улыбается широко, десна оголяя, и кивает довольно, более менее живой реакции от найдёныша добившись. - Знаешь зачем? - шепчет Юн, большими пальцами руки чужие поглаживая и голову наклоняя, а потом брови хмурит наигранно и бурчит - При тебе ему мозги из жопы обратно в голову засуну и языком его длинным замотаю сверху. Городской носом шмыгает, смотрит удивлённо, глазами по лицу деревенскому бегая, и улыбка ответная прорывается сама собой. Глупая, детская, счастливая. Он пытается её спрятать, опускает голову и на месте ёрзает, будто его трава щекочет, а не тон собственнический, но кареглазый видит. Видит щёки мегаполисного поднявшиеся, порозовевшие и чувствует, как пружина, что давила ему на рёбра целый год, наконец ослабевает. Но пара вопросов у дровосека в голове всё же свербят не по-детски. Кто всё-таки городскому чуши на уши навесил про кулон берестяной и почему Пак машину свою в лесу спрятал, если изначально якобы помогать приехал? Машина-то точно Чимина. Местные своих ласточек посреди леса в борщевике на паркуют. Мужчина прокашливается, собираясь напрямую спросить обо всем у юноши, а потом смотрит на него и как говорить забывает. Потому что ничего красивее довольного и абсолютно спокойного Чимина на свете нет. Даже сейчас, в грязи, в слезах, уставший и взлохмаченный, но окончательно отпустивший все тревоги и переживания, смущенный и неловкий - он самый прекрасный и нежный человек на земле. Юнги даже сам теряется от того, как пристально лицо чужое разглядывает, ладошки пшеничного отпускает и позу меняет. Садится поудобнее, вытягивает ноги перед собой и опирается на руки сзади. Блондин остаётся сидеть рядом, поджав колени к груди, и молча наблюдает за мужчиной. Тот молчит. Ждёт, что городской скажет нечто важное, но, подумав, понимает, что парнишка уже выложился, наговорился, вывернулся наизнанку, признался во всём, попросил прощения. Больше из него сейчас слова не вытянешь, да и рано ещё. Не всему счастью в один вечер случаться. Но дровосек так хочет услышать ещё голос родной, слова искренние, все реакции и слова светловолосого объясняющие, что собирается даже намекнуть ему, мол, а ты, Чимин, ко мне какие чувства испытываешь, покажи на пальчиках, пальчик вверх - нравлюсь, пальчик вниз - пока не понял. Но не решается, не хочет под давлением признание выбивать. Хватит уже ошибок. И без того за вечер успел потеряшку свою и напугать до чёртиков и смутить до щёк розовых. Вместо этого мужчина смотрит на небо чистое, звёздное, бесконечное. Именно так он и хотел признаться городскому в любви год назад - на траве, в поле, глядя в звёзды. Странно, что прошло так много времени. Странно, что они только сейчас здесь, в этой точке. - Шёл сейчас другой дорогой домой, чтобы побыстрее добраться - вдруг сообщает Юн лениво, будто делится самой обычной информацией, а не правду хитростью выпытывает - И увидел, что кто-то иномарку в лесу оставил, прикинь? А на неё сухое дерево свалилось. Раздавило буквально. Мегаполисный напрягается так, что видно даже в темноте. Плечи вздрагивают, пальцы перестают теребить травинки. Он молчит, но Мин чувствует всплеск чужой паники за километр. - Вот тоже люди, да? - продолжает старший задумчиво, будто не замечая - Кто такие дорогие машины в лесу бросает? Теперь там уже не авто, а груда металлолома. Блондин молчит, глаза опустил. Изо всех сил старается не подавать вида, но дровосек его тайну уже раскрыл давно и теперь стебётся, играется. - Ты чего из-за чужой тачки так расстроился? - пожимает он плечами, краем глаза наблюдая за реакцией - Не твоя же. Пшеничный молчит. Только губы сжимаются в тонкую линию и брови к переносице сползают. Брюнет выдерживает паузу, но парень не сдаётся, так что приходится давать заднюю самому Мину. - Нормально всё с ней. Чимин выдыхает. Так громко, так облегчённо, что похоже больше на всхлип. - Ясно с тобой всё, городской - Юнги улыбается широко - Машину спрятал на случай, если прогоню, чтобы была отмазка, что уехать сразу не можешь, а телефон только по легенде сломан, да? Он смотрит на юношу в упор, а тот сидит, открыв рот, глаза таращит. - Всё-то ты понял - бормочет Пак недовольно. Скрывать правду, конечно, смысла Чимин уже не видел, но всё же совсем не так хотел во всем признаваться. Дровосек ухмыляется. - А вернулся-то ты не помогать, а? На сердце неспокойно было, верно? Голос мягкий, почти ласковый. Он наводит, подводит, аккуратно подталкивает к главному. Младший смотрит в сторону. Мнёт травинку в пальцах. - "Неспокойно"-это ещё слабо сказано - отвечает он тихо. - Ну и...? Найдёныш краснеет жутко, когда понимает, что именно желает услышать от него деревенский, и почти кричит, не контролируя смущение: - Не дави на меня! Сидит нахохлившийся, как воробей, и смотрит исподлобья. Милый. До безумия милый. - А ты не кричи - отзывается с улыбкой Юн, поворачивая голову, смотрит прямо на парня и шепчет, наклонившись к его уху - Я же рядом сижу. Пшеничному дурно. Капитально плохо от такого поведения старшего, потому что этот лесной житель откровенно флиртует с ним, добиваясь своего. Спасибо, что в лоб не спросил, а то ведь мог. - В этом и проблема - выдыхает светловолосый неуверенно. Мужчина выгибает бровь, смотрит выжидающе, а потом медленно, демонстративно, отодвигается на несколько сантиметров. - Так лучше? Ему смешно. Он издевается, балуется подлец. Лавелас деревенский. Зелёный свет увидел и галопом по Европам поскакал. Сейчас признания добьётся и здесь же на траве растлит бедного мегаполисного. А тот и рад будет, потому что после шёпота в ухе своём резко в боулинг захотел. Шары погонять. Но городской ни в этом желании, ни в каких других, ни тем более в чувствах признаться пока не может, потому молчит. Брюнет же смотрит на него взглядом тёмным, глубоким, жаждущим и требовательным так, что становится жарко. Под этим взглядом чувствуешь себя как под рентгеном - голым, настоящим и беззащитным. - Ты смотришь - выдавливает Пак, отворачиваясь. Юн закатывает глаза и хмыкает. - Ну ёпта - почти смеётся он - Давай глаза мне выколем! Младший молчит, но улыбку не прячет. Сам понимает, как нелепо звучат его отмазки, но от этого понимания легче не становится. Мужчина тяжело вздыхает, понимая, что ради желаемого, в целом, готов и будет играть по правилам своего найдёныша, и глаза закрывает. - Хорошо, теперь не смотрю. Он сидит с закрытыми глазами и ждёт. Ему уже не терпится услышать ответное признание, пусть и короткое, без серенад и километровых метафор, обнять и увести домой. Потому что холодно, потому что они оба устали, потому что день был слишком длинным и сложным. Но городской, схвати его леший за ногу, молчать продолжает. Ничего не говорит. Даже не двигается, судя по тишине вокруг. - А слушать можно? - не выдерживает дровосек - Или уши тоже заткнуть? Юноша фыркает. - Дурак. Голос его звучит уже твёрже. Пак выпрямляется, расправляет плечи, набирает воздух в грудь и собирается с мыслями. "Как лучше сказать? Нравится или прям люблю? Он сказал, что я ему нравлюсь, значит надо тоже так... боже.. он ведь сказал, что я ему нравлюсь! Я ему нравлюсь!..." - Ну скажи уже - ноет брюнет как мальчишка, дёргая коленями - Я не могу терпеть! - Юнги! Юноша вскакивает на ноги и встает прямо перед мужчиной, а тот замирает, глаза открывает и смотрит снизу вверх. Сейчас. Городской собирает всю свою смелость, всю решительность, все силы. Открывает рот. - Я…! И всё. Слова застревают где-то в горле. Он смотрит на дровосека, на его ожидающие глаза, на эти красивые губы, скулы, нос, брови, руки, ноги и понимает, что не готов. Прямо сейчас ну совсем не готов. - Можно попозже скажу...? - милым голос просит Пак и начинает пятиться назад. Глупо улыбается, прекрасно понимая, что брюнет его так просто не отпустит, но всё равно вновь заднюю даёт. Сейчас уже не страшно. Они оба и так понимают, что чувства есть. Сомнений не осталось. Вот только Юн расстроенно опускает плечи, которые только что были напряжены от предвкушения, а потом слышит шелест травы, оборачивается и видит, что Чимин, откровенно пялясь на него, шаг за шагом сматывается в сторону дома. И деревенский срывается с места. Бежит за белобрысым по траве, а тот тоже не промах - дает фору любому спринтеру, уносится все дальше и хохочет довольно. Они влетают в дом. Чимин пулей проносится по коридору, скидывая кроссовки на ходу, залетает в свою комнату и падает на кровать, раскинув руки в стороны. Грудь его ходит ходуном, дыхание сбито, но на лице счастливая, дурацкая улыбка. Мин влетает следом, впивается руками в косяк, замирает, тяжело дыша и на мегаполисного пялится жадно, потому что тот лежит на кровати, разметавшись по подушкам. Глаза горят, щёки красные, волосы растрепались, футболка задралась, открывая полоску живота. Он выглядит таким счастливым, таким свободным, таким настоящим. Самый красивый и ужасно привлекательный. Брюнет переводит дух. Подошедший пёс трётся о ноги, и он машинально чешет его за ухом, не отрывая взгляда от Чимина. - Попозже-это минут через пять? - с надеждой в голосе уточняет Юн. Блондин довольно мотает головой из стороны в сторону и улыбается ещё шире: - Спокойной ночи, Юнги. Мужчина поджимает губы, пытаясь сдержать улыбку, и кивает. - Сладких снов, Чимин. Он уходит. На кухне гремит посудой, греет ужин. Через пару минут оттуда доносится: - Очень вкусно! И пшеничный пищит в подушку от мысли о том, что такие простые домашние моменты, фразы и взгляды между ними будут возникать чаще, больше, легче. Всё только начинается именно там, где начинается лес. Светловолосый лежит в темноте, прижимая руки к груди. Сердце колотится так, что, кажется, вот-вот выпрыгнет. Перед глазами - дровосек. Его улыбка, его глаза, его слова. "Ты мне очень нравишься, Чимин". Юноша улыбается в подушку, краснеет, зарывается лицом в одеяло. Думает о том, как завтра пригонит машину, расскажет про рыжего гандона, который всё испортил, признается в чувствах уже прямо, а потом... Потом вообще возьмёт и поцелует этого дебильного дровосека! Наконец-то.