Без права на свет

      Ноябрь пришел в Дерри без стука. Он растекся по улицам грязной слякотью, задернул небо серым войлоком и заставил город сжаться в размерах — будто кто-то накрыл его стеклянным колпаком, под которым не хватало воздуха. В три часа ночи с понедельника на вторник улицы были пусты. Даже собаки не лаяли.       Свет горел только в двух окнах на разных концах города.       В квартире над обувным магазином «Шуз-энд-Мор» на Мейн-стрит этот свет был тусклым, разбавленным — ночник в форме луны, купленный Норой на гаражной распродаже два года назад за двадцать пять центов. Она сидела на кровати, прижав колени к груди, и слушала.       Из гостиной доносились звуки.       Это началось около полуночи. Дебора Денвер вернулась со смены не одна. Ее сопровождал очередной — этот был дальнобойщиком из Бангора, Нора запомнила только имя, Джим, или Джед, или что-то такое же короткое и липкое. Он пах дизелем и дешевым пивом. Когда он улыбался, его зубы блестели слишком мокро.       Теперь они были в гостиной. Диван скрипел.       Скрип был ритмичным. Сначала медленный, потом быстрее, потом снова медленный. К нему добавлялись звуки — влажные, чавкающие, которые Нора ненавидела больше всего. Они напоминали ей, как месят грязь колесами грузовика. Или кишки ими же. И поверх всего — голос матери.       Дебора Денвер стонала.       Нора закрыла глаза. Ее пальцы вцепились в колени, ногти оставляли полумесяцы на коже даже через плотную ткань пижамных штанов. Она ненавидела этот звук. Ненавидела больше, чем синяки, которые мать оставляла на ее плечах после ссор. Больше, чем сальные взгляды этих мужчин, которые задерживались на ее груди, когда она выходила из ванной. Больше, чем запах чужих сигарет на кухонном столе.       Стон стал громче. Теперь он звучал фальшиво — Дебора играла, как плохая актриса в порнофильме. Нора знала этот оттенок. Ее мать всегда имитировала страсть, которой не чувствовала, потому что думала, что так удержит мужчину.       Не удержит. Они никогда не задерживались.       Нора заставила себя дышать ровно. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Она перевела взгляд на прикроватную тумбочку, где лежал ее черный блокнот в кожаном переплете. Рядом — пенал с гелевыми ручками, карандашами и тонким линером, купленным в художественном магазине на деньги, которые она откладывала с обедов.       Она потянулась к блокноту.       Это было ее спасение. Когда звуки становились невыносимыми, когда стены квартиры начинали давить, когда хотелось разбить окно и выпрыгнуть на грязный асфальт Мейн-стрит — она рисовала. Она вытаскивала боль через пальцы, превращала ее в чернила и оставляла на бумаге, где та не могла причинить вреда.       Блокнот раскрылся на странице с вороном. Тот самый, которого она нарисовала после встречи за школой. Человеческие глаза смотрели на нее понимающе и жутко.       Нора перевернула страницу. Взяла черную гелевую ручку.       Сегодня она будет рисовать рот.       Не обычный. Не человеческий. Огромный, распахнутый в беззвучном крике, с зубами, растущими в два ряда, и с языком, который превращается в змею. Из глубины этого рта поползут многоножки — их она уже набрасывала легкими штрихами, и они казались живыми в тусклом свете ночника.       Гостиная взорвалась особенно громким стоном. Дебора выкрикнула что-то неразборчивое — не то имя, не то брань. Джим-или-Джед ответил низким рычанием. Диван скрипнул так, будто сейчас развалится.       Рука Норы дрогнула. Линер соскользнул, оставив неровную линию поперек змеиного языка.       Она посмотрела на линию. Она выглядела как шрам. Как порез.       — Отлично, — прошептала Нора. — Так даже лучше.       Она продолжила рисовать, и лицо ее оставалось спокойным. Слишком спокойным для шестнадцатилетней девочки, которая в три часа ночи слушает, как ее мать трахается с незнакомцем. Но Нора давно перестала быть обычной девочкой. Возможно, она никогда ею и не была.       Звуки наконец стихли. Сначала прекратился скрип дивана. Потом — стоны. Потом наступила тишина, нарушаемая только тяжелым дыханием за стеной и шепотом, который Нора не могла разобрать.       Она отложила блокнот и посмотрела на свою работу. Рот получился именно таким, как она хотела. Ужасным. Отвратительным. Из него лезли насекомые, а змеиный язык обвивал зубы, будто пытался задушить их.       Нора закрыла блокнот и прижала его к груди. Легла, свернувшись калачиком, лицом к стене. Ночник отбрасывал на обои тени, похожие на растопыренные пальцы.       Она не заплакала. Она давно разучилась.       Но когда она закрыла глаза, перед ней встало лицо Генри Бауэрса.       Это было странно. Она не думала о нем специально. Он просто появился — высокий, с разбитыми костяшками, с тяжелым взглядом из-под светлых бровей, в которых запеклась кровь. Она вспомнила, как он сказал «заткнись» Белчу. Как посмотрел на нее после этого.       В этом взгляде было что-то, чего она не могла понять. Не просто злость. Не просто желание ударить. Там было что-то еще — собственническое, голодное. Он смотрел на нее так, как эти мужчины смотрели на ее мать. Но иначе. Хуже. Или лучше — Нора не могла решить.       Она ненавидела мужчин, которые так смотрели. Но Генри...       Нора встряхнула головой и зарылась лицом в подушку. За стеной захрапел Джим-или-Джед. Дебора молчала — вероятно, уснула или просто лежала с открытыми глазами, как делала иногда после.       Нора тоже попыталась уснуть. Сон не шел.

***

      В доме Бауэрсов на Уитчем-стрит свет тоже горел.       Это была не лампа — только красные цифры будильника на тумбочке: 3:07. Генри лежал на спине, закинув руки за голову, и смотрел в потолок. Трещина на нем змеилась от угла к люстре — он помнил, когда она появилась. Четыре года назад, в ту ночь, когда мать швырнула в отца тарелкой и промахнулась.       Тарелка разбилась. Мать уехала через месяц.       С тех пор в доме было тихо. Не мирно — именно тихо. Так тихо, что слышно было, как Оскар дышит в соседней комнате. Как скрипят половицы под его шагами, когда он вставал ночью в туалет. Как хлопает дверца холодильника, когда он доставал пиво, не зажигая света.       Генри не скучал по матери. Она никогда не защищала его. Сидела и смотрела в стену, пока отец орал, или бил, или делал и то и другое. Иногда она плакала, но плакала она о себе, не о нем. Когда она наконец собрала чемодан и вызвала такси до Бангора, Генри стоял в дверях своей комнаты и молчал. Она не обернулась. Он не окликнул.       Теперь в доме были только он и Оскар. Двое. Иногда Генри казалось, что этого слишком много.       Он перевернулся на бок. Пружины кровати скрипнули. В соседней комнате было тихо — отец спал после вечерней смены и бутылки виски. Генри знал этот сон: тяжелый, похмельный, с храпом, похожим на рычание. До утра Оскар не проснется.       Он мог думать спокойно.       И он думал о Норе Денвер.       Это было неправильно. Не так, как он привык думать о девушках. Обычно это было просто: есть те, кого можно трахнуть, и те, кого нельзя. Марш из трущоб — можно, но она грязная. Девки из группы поддержки — можно, если напоить. Грета Кин — нельзя, потому что у папаши деньги и связи.       Нора не вписывалась ни в одну категорию.       Он попытался представить ее раздетой. Не смог. Картинка не складывалась. Вместо этого перед глазами вставало другое: как она стояла за школой и смотрела на него, не опуская глаз. Как ее голос звучал — низкий, с хрипотцой. Как белая прядь скользнула по плечу.       Он хотел...       Что он хотел?       Ударить ее? Нет. Он понял это еще тогда, у ржавого «Форда». Когда Белч полез к ней, Генри захотелось не присоединиться, а врезать ему. Это было странно. Раньше такого не случалось. Раньше он сам был тем, кто бил первым.       Может, дело было в том, как она говорила. Она не ныла, не плакала, не просила. Она огрызалась — остро, зло, точно в цель. Как он сам. Только словами, а не кулаками.       Может, дело было в ее глазах. Темных, почти черных. Они ничего не боялись. Даже его.       Или, может, дело было в том, что он узнал в ней что-то. Что-то сломанное. Что-то, что жило внутри него самого.       «Ты должен быть мужиком», — сказал отец в его голове.       Генри сжал челюсти.       Он знал, что значит «быть мужиком» в понимании Оскара Бауэрса. Это значило брать. Не спрашивать. Не ждать. Хочешь бабу — бери ее. Не выходит силой — бери хитростью. Не выходит хитростью — бери как угодно, но бери. И никогда, никогда не показывай слабость.       Но Нора...       Он не хотел брать ее силой.       Эта мысль была чужеродной, неудобной. Она не вписывалась в отцовские уроки. Генри попытался отбросить ее, но она возвращалась, как муха, которую невозможно прихлопнуть.       Он не хотел, чтобы она боялась. Не хотел слышать, как она плачет. Не хотел видеть синяки на ее лице — по крайней мере, те, которые оставил бы он сам.       Он хотел... чего-то другого. Чего-то, чему у него не было названия.       Генри вырубил свет и рывком перевернулся на живот, зарываясь лицом в подушку. Хватит. Хватит думать о ней. Хватит прокручивать в голове этот момент за школой. Хватит вспоминать, как она сказала «спасибо» — без благодарности, просто констатировала факт, — и как ее пальцы сжимали ремешок сумки.       Завтра он увидит ее в школе. Она пройдет по коридору, и ее каблуки будут стучать по полу, и он будет стоять у шкафчиков с Белчем и Виком и делать вид, что ему плевать.       И, может быть, он даже сам в это поверит.       Красные цифры будильника показывали 3:17. За окном выл ноябрьский ветер. В доме напротив погасло последнее окно.       Генри закрыл глаза. Сон не шел.

***

      В три двадцать ночи с понедельника на вторник, 8е ноября, в Дерри не происходило ничего особенного. Два подростка лежали без сна в двух разных концах города, разделенные милей грязных улиц и осенней слякоти. Никто из них не знал, о чем думает другой.       Нора перевернулась на другой бок и провалилась в беспокойный сон, где за ней гнались многоножки, вылезающие из человеческих ртов. А Генри Бауэрс лежал с открытыми глазами и прислушивался к дыханию отца за стеной. И думал о белой пряди в темных волосах.       Он еще не знал, что с ним происходит. Не знал, куда это его приведет.       Но что-то уже сдвинулось. Как воздух перед грозой. Как тишина перед криком.