Без права на свет

      Октябрьский ветер гнал по асфальту обертку от «Сникерса». Она царапала потрескавшееся покрытие школьного двора, застревала в пожухлой траве и снова срывалась с места, будто пыталась сбежать из Дерри. Получалось у нее примерно так же, как у всех, кто здесь родился.       Средняя школа Дерри выплюнула из своих дверей последнюю порцию учеников в три пятнадцать. Основная масса схлынула быстро — желтые автобусы, велосипеды, пешие группки, рассасывающиеся по грязным улицам. Остались только те, кому спешить было некуда и незачем.       Генри Бауэрс сидел на ржавом остове старого «Форда», брошенного за школьной котельной лет пять назад. Машина давно стояла на кирпичах, без колес, с выпотрошенным нутром, но для банды это был трон. Даже в октябрьской сырости, когда металл холодил задницу даже через джинсы, никому не приходило в голову предложить другое место. Здесь курили, сплевывали, обсуждали планы и жертв. Здесь Генри чувствовал себя королем.       Белч Хаггинс занял капот, продавив его своим весом так, что металл жалобно скрипел при каждом его движении. Он курил, пуская дым через нос, и вид у него был скучающий. За спиной у него, прислонившись к кирпичной стене котельной, стоял Виктор Крисс — руки скрещены на груди, сигарета в углу рта, глаза прищурены. Он единственный из них умел молчать так, что это казалось опасным.       Патрик Хокстеттер не сидел и не стоял. Он ходил. Туда-сюда, вдоль ржавого остова, длинные сальные волосы падают на лицо, губы растянуты в той самой улыбке, от которой у младшеклассников сводило животы. В руке он вертел зажигалку «Зиппо» — щелкал, зажигал, гасил, снова щелкал. Ритмичный, нервирующий звук.       — Кого сегодня? — спросил Белч, нарушив тишину, и рыгнул — громко, влажно, с явным удовольствием. — Может, Денбро-заику? Давно ему не прилетало.       — Денбро с дружками на речку ушли, — лениво отозвался Вик. — Я видел. Там этот, жирдяй новый, и четверо остальных.       — Четверо? — Белч нахмурился, будто решал в уме арифметическую задачу. — Их же больше, нет?              — Семь, — бросил Патрик, не останавливаясь. Щелк — пламя. Щелк — темнота. — Семеро неудачников. Как гномы у этого, как его, диснеевского. Только Белоснежки у них нет.              — Ну как нет, — Белч хохотнул, и его живот заколыхался под растянутой футболкой с логотипом «Metallica». — Марш рыжая. За нее и трахнуть можно.              Генри поморщился. Не то чтобы ему было дело до Беверли Марш — шлюха из трущоб, такая же грязь, как и все они. Но когда Белч говорил о «трахнуть», это звучало тупо, по-скотски. Не потому что Генри был лучше. А потому что даже скот должен знать свое место в стае.       — Заткнись, Рыгало, — сказал он без злости. — Ты ее пальцем не тронешь, пока я не скажу. Понял?       Белч закивал — быстро, подобострастно. Его преданность была собачьей: бездумной и слегка пугающей. Патрик издал смешок, но ничего не сказал. Только зажигалка щелкала чаще, выдавая его интерес к теме.       Генри затянулся «Кэмелом», который стрельнул утром из отцовской пачки, пока Оскар Бауэрс блевал в ванной после вчерашнего. Воспоминание об отце отозвалось привычной тупой болью в ребрах. Он поерзал на капоте, поправил воротник джинсовой куртки, под которым скрывался свежий синяк. Неделя только началась, а старик уже дважды брался за ремень. За что? За то, что Генри не так посмотрел. За то, что Генри вообще существовал.       — Слышь, Бауэрс, — подал голос Вик, и в его тоне скользнуло что-то новое. — Глянь.       Генри поднял голову.       Школьная дверь хлопнула в последний раз, и по ступенькам спустилась Нора Денвер.       Она шла через пустой двор так, будто весь Дерри принадлежал ей по праву завоевания. Невысокая, с безупречно прямой спиной, отчего ее ботинки на широком устойчивом каблуке стучали по асфальту как метроном. Длинное черное пальто волочилось почти по земле, подметая опавшие листья. Темные волосы распущены, и в их массе — одна белая прядь, которая ловила тусклый октябрьский свет и делала ее похожей на ведьму из старых комиксов. На плече висела холщовая сумка с нашивками: какие-то группы, которых Генри не знал, черепа, перевернутые кресты. Кулон в виде кельтского креста болтался на груди, поблескивая серебром.       Она не смотрела в их сторону. Но Генри знал — она видит их. Она всегда видела. Просто ей было плевать.       — О-о-о, — протянул Белч, и его голос стал масляным, как грязная лужа. — Готическая кукла выходит на прогулку. Слышь, Денвер, ты в церковь сатанинскую собралась или на кладбище? А то я бы проводил. Показал бы тебе пару теплых местечек.       Он рыгнул — на этот раз специально, в ее сторону, хоть расстояние было метров десять. Виктор поморщился. Патрик прекратил ходить. Остановился, сунул зажигалку в карман и уставился на Нору с тем самым выражением, которое Генри слишком хорошо знал. Так Патрик смотрел на мышей, которых ловил за котельной. Прежде чем оторвать им головы.       Нора остановилась. Медленно, почти лениво повернула голову. Белая прядь скользнула по плечу.       — Хаггинс, — сказала она. Голос у нее был низкий, с легкой хрипотцой, неожиданный для такой невысокой девушки. — Твоя мать вчера приходила в обувной, где моя работает. Купила туфли на размер меньше, потому что это единственная пара, которая на нее налезла. И знаешь, что она сказала? «Я надеюсь похудеть к Рождеству».       Белч застыл. Его рот приоткрылся, обнажая желтые зубы. Виктор тихо фыркнул — не то от смеха, не то от удивления.       — Это неправда, — выдавил Белч, но его голос дрогнул.       — Правда, — Нора чуть склонила голову, и в ее глазах мелькнуло что-то опасное. — Я сама на кассе сидела. У тебя в семье вообще с весом проблемы, как я погляжу. Может, это наследственное? Или вы просто жрете слишком много дерьма?       Белч побагровел. Его кулаки сжались, и Генри понял — сейчас он сорвется. Рыгало был тупым, но когда его задевали за живое, он становился опасен. Мог сломать челюсть, не подумав. Мог сделать с девчонкой то, о чем потом жалели бы даже такие, как Патрик.       Генри сбросил окурок в грязь.       — Заткнись, Белч.       Тишина упала как топор.       Белч замер на полудвижении — он уже начал подниматься с капота, но окрик пригвоздил его к месту. Виктор выпрямился у стены, забыв про сигарету. Патрик медленно, очень медленно развернулся к Генри всем корпусом, и его маниакальная улыбка стала шире. Он почуял что-то. Он всегда чуял.       — Чего? — Белч моргнул. — Ты слышал, что эта сука...       — Я сказал — заткнись, — повторил Генри, и на этот раз в его голосе прорезался металл. Тот самый, отцовский, который он ненавидел в себе и которым пользовался каждый день. — Закрой свой поганый рот и сиди тихо.       Нора перевела взгляд на Генри. Впервые за весь разговор она посмотрела прямо на него.       Это было странно. Обычно девчонки в Дерри отводили глаза, когда он на них смотрел. Боялись. Или кокетничали, что было еще противнее. Нора не делала ни того, ни другого. Она смотрела оценивающе, будто рассматривала насекомое под лупой. Ее темные глаза скользнули по его лицу, по разбитой губе, которую он не успел мазью от ссадин, по шрамам на костяшках. Она не спрашивала, откуда это. Она, кажется, и так знала. Или догадывалась.       — Спасибо, Бауэрс, — сказала она, но ее тон не был благодарным. Он был... констатирующим. Как будто она отметила факт, который позже внесет в какой-нибудь мысленный реестр. — Твоя шавка меня утомляет.       — Я тебе не шавка! — взвился Белч, но новый взгляд Генри заставил его умолкнуть.       Нора развернулась и пошла дальше. Ее каблуки стучали по асфальту, словно удары метронома. Цок-цок-цок. Черное пальто волочилось за ней как плащ.       Генри смотрел ей вслед. Он сам не понимал, почему вмешался. Она его бесила — эта девчонка с белой прядью и ведьминским кулоном. Бесила своей дерзостью, своим отказом бояться, своим видом, который кричал: «Мне на вас плевать». Она не была частью стаи. Она не была жертвой. Она была чем-то третьим, чему Генри не мог подобрать название.       И еще она была... он не хотел этого думать, но мысль уже просочилась в голову. Она была красивой. Не как шлюхи из старших классов, которые красились как индейцы на тропе войны, и не как Грета Кин с ее фальшивой улыбкой. В Норе была красота сломанной вещи. Трещина в фарфоровой кукле. Что-то, что хотелось взять в руки и то ли разбить до конца, то ли защитить — Генри не знал, что именно.       — Ну нихрена себе, — тихо сказал Виктор.       Патрик рассмеялся — негромко, но от его смеха у Генри пробежал холодок по позвоночнику.       — Интересно, — протянул Патрик, растягивая слово как жвачку. — Очень интересно.       — Что тебе интересно? — резко спросил Генри.       — Она. — Патрик засунул руки в карманы куртки и улыбнулся своей самой мерзкой улыбкой. — У нее внутри что-то сломано. Ты заметил? Я такие вещи чую. Как запах паленой проводки. Она не боится. А знаешь, почему люди не боятся?       — Просвети, — бросил Генри, хотя ему не хотелось этого знать.       — Потому что они уже видели то, из-за чего бояться просто перестаешь, — Патрик облизал губы. — Как я.       Генри спрыгнул с капота. Приземлился на землю тяжело, подошвы «мартенсов» впечатались в грязь. Он встал прямо перед Патриком и посмотрел на него так, как смотрел его отец, когда хотел, чтобы кто-то обмочился от страха.       — Ты к ней не подойдешь, — сказал он тихо. — Понял?       Патрик не отступил. Он поднял голову, встретил взгляд Генри, и его зрачки расширились — не от страха, от возбуждения.       — Ого, — выдохнул он. — Ты ее себе присмотрел. Бауэрс, у нас тут ревность?       — Я сказал — ты к ней не подойдешь.       — Ладно, ладно. — Патрик поднял руки в притворной капитуляции. — Она твоя. Пока что.       Это «пока что» повисло в воздухе как обещание. Как угроза.       Белч все еще сидел на капоте, переводя взгляд с Генри на Патрика и обратно. Его мозг перерабатывал произошедшее с той же скоростью, с какой работал двигатель ржавого «Форда». Виктор молчал, но его прищур стал острее. Он запоминал. Он всегда запоминал то, что может пригодиться позже.       А Нора Денвер уже исчезла за углом школьного здания. Она не оглянулась ни разу. Но когда она дошла до автобусной остановки, ее пальцы, сжимавшие ремешок сумки, дрожали. Самую малость. Так дрожит струна, которую тронули слишком сильно.       Она не будет плакать. Она давно разучилась. Дома, в съемной квартире с обоями в цветочек и запахом чужих сигарет, она сядет за стол, достанет черный блокнот в кожаном переплете и начнет рисовать. Сегодня это будет ворон. Большой, с распахнутыми крыльями. И глаза у него будут человеческие — слишком умные, слишком понимающие. Глаза того, кто видел то, после чего перестаешь бояться. Это поможет. Рисование всегда помогало. Оно вытягивало боль наружу, превращало ее в чернила и оставляло на бумаге, где она не могла никого ранить.       А позже, когда мать снова приведет очередного ухажера и из-за стены донесутся влажные, животные звуки, Нора наденет наушники, включит плеер и будет смотреть в потолок, представляя, как многоножки из ее рисунков заползают в рот, в уши, в глаза всем, кто пытается к ней прикоснуться.       Она думала о том, что случилось после школы. О Белче, который хотел ее ударить. О Патрике, чей взгляд был как холодные пальцы на коже. И о Генри Бауэрсе, который сказал «заткнись» и смотрел на нее так, будто хотел... Она не знала, чего он хотел. Она не хотела знать.       Но блокнот ее помнил все. И ворон с человеческими глазами смотрел на нее со страницы, как свидетель. Как судья. Как палач.       А пока октябрьский ветер гнал обертку от «Сникерса» мимо ржавого «Форда», где четыре подростка в полной тишине переваривали то, что только что случилось. Там, где всегда царствовал Генри Бауэрс, появилась трещина. Не от удара. От того, что он впервые не ударил.