пули

      Холод всегда приходит первым. Он забирается под кожу задолго до того, как за окном начинает сереть это размытое, сырое сентябрьское небо. Оседает где-то глубоко в груди, монотонным, сухим стуком напоминая о том, что тело всё ещё зачем-то функционирует.       Отрезанное от остального мира глухими дверями, левое крыло особняка каждое божье утро встречало одинаковой, вымороженной до звона в ушах тишиной. Здесь никогда не пахло чужим дорогим парфюмом, не доносилось шагов или отголосков той сытой жизни, которая бурлила на половине законных владельцев. Стены этого места намертво впитали в себя лишь запах сырости, старого дерева и какого-то запредельного, глухого одиночества, ставшего привычной нормой.       Времени на пустые сожаления или жалость к себе не было никогда. Слишком дорогое удовольствие, на которое просто глупо размениваться. Жизнь давно походила на выверенную, жесткий механизм, где каждый шаг просчитывался до миллиметра наперед, а любые эмоции отсекались за ненадобностью.       Будильник беззвучно завибрировал на прикроватной тумбе ровно в пять утра. Подъем каждый раз давался с таким трудом, словно приходилось выдирать себя из тяжелой, липкого болота. В ту же секунду, стоило только опустить ноги на ледяной паркет, затылок насквозь прошила резкая, раскаленная спица боли. Мир перед глазами качнулся, смазывая углы мебели в одну сплошную, плывущую серую массу.       Пальцы вслепую нащупали шероховатую стену, помогая удерживать равновесие. Шаг, еще один. В ванной комнате темнота перед глазами сгустилась настолько, что зеркало над раковиной превратилось в сплошное ничто. Пришлось низко опустить голову, тяжело дыша сквозь сжатые зубы, и мысленно отсчитывать секунды до того момента, пока сознание перестанет балансировать на этой грани.

Один. Два. Три. Четыре...

      Боль — сигнал, что я жива.       Хреновый, конечно, сигнал, но другого для себя у меня не было. Пока эта тварь пульсирует в затылке, разрывая черепную коробку на куски, значит, сердце всё еще гоняет кровь по венам. Значит, я еще здесь.       На белый мрамор раковины упала первая темная капля. За ней — вторая, более густая. Кровь шла лениво, пачкая фаянс уродливыми разводами. Лицо при этом оставалось абсолютно спокойным, без единого намека на испуг.       За последние полгода собственное тело превратилось в сгорающий изнутри музей, ежедневно выдающий порцию собственной боли и горечи. Внезапные головокружения, утренняя кровь из носа, резкие провалы в координации и удушающие мигрени стали рутиной.       Ледяной поток воды из-под крана с шумом поглотил темные следы, возвращая раковине первозданную белизну. Махровое полотенце привычно коснулось бледной кожи. Пальцы потянулись к верхнему ящику навесного шкафчика, безошибочно извлекая из тайника за фальшивой панелью глухую пластиковую упаковку без каких-либо опознавательных знаков.       Три круглые белые таблетки упали на ладонь. Максимальная дозировка. Сильнейшее рецептурное обезболивающее, которое удавалось доставать через третьи руки по сложной схеме. Колеса скользнули в сухое горло, оставляя на корне языка въедливую, тошнотворную горчинку.       Процесс пошел. Теперь оставалось подождать около сорока минут, пока химия окончательно заблокирует рецепторы в мозгу, давая возможность нормально двигаться и беспрепятственно доехать до университетского кампуса. В запасе было примерно два часа относительного покоя — ровно столько, чтобы пережить первые лекции и не рухнуть прямо в аудитории.       Дорога до университета занимала чуть больше получаса на утреннем, провонявшем сыростью автобусе. Сентябрьский затяжной дождь превратил улицы города в сплошное серое месиво, размывая контуры высоток и грязных рекламных щитов. Студенческий поток с самого утра забивал главный холл корпуса, привнося с собой удушливый запах мокрой одежды, дешевого кофе из автоматов и бесконечный, давящий на уши гул.       — Воропаева, живая? — сквозь толпу, бесцеремонно расталкивая первокурсников локтями, пробилась Кира.       Она была, пожалуй, единственным человеком на всем этом потоке, чье присутствие не вызывало мгновенного желания развернуться и уйти. Резкая, циничная, с вечно растрепанными темными волосами и пальцами, намертво пропахшими крепким табаком, Кира обладала тем самым здоровым похуизмом, позволявшим ей в упор не замечать местную элиту и их негласные правила.       Она ценила в людях исключительно простоту и интеллект, поэтому их вынужденный союз с первого курса быстро перерос в нечто, отдаленно напоминающее дружбу. По крайней мере, с ней можно было молчать часами и не чувствовать себя обязанной выдавливать фальшивые любезности.       — Конспект по экономике у тебя? — Кира остановилась рядом, бросая тяжелый рюкзак прямо на грязный пол у подоконника и тут же принимаясь шарить по карманам куртки в поисках зажигалки. — Препод сегодня обещал урезать автоматы всем, кто не сдаст вовремя. А у меня там дыра размером с Марианскую впадину, полный пиздец.       — В сумке. Забирай, — голос прозвучал сухо и ровно.       Таблетки наконец-то полностью развернулись внутри, оставляя в черепной коробке приятную, ватную пустоту. Боль послушно отступила на периферию, затаилась, позволяя воспринимать реальность четко. Мир снова обрел резкость, пусть и оставался при этом чертовски неуютным.       — Спасаешь мою шкуру в третий раз за неделю, — Кира вытащила тетрадь, быстро пролистывая аккуратные, убористые записи. — Хоть кто-то в этом гадюшнике пользуется мозгами по назначению, а не папочкиными связями. Смотреть тошно на этот парад тщеславия. Кстати, Юля со своей свитой уже на третьем этаже окопалась. Опять высматривает, к кому бы прицепиться ради поднятия собственного эго. Бесит, сука.       Взгляд лениво скользнул по коридору, игнорируя пеструю, орущую толпу. Кое-кто из старшекурсников держался обособленно, занимая дальний торец холла у панорамного остекления. Их присутствие ощущалось как плотный, осязаемый кокон, куда обычным смертным ход был заказан.       Тот самый блондин, которого почему-то все звали Сименсом, стоял у самого стекла. Тонкая, пугающе высокая фигура в черной расстегнутой куртке. От него веяло какой-то опасной, едва сдерживаемой животной энергетикой, от которой инстинкты внутри тихо советовали держаться подальше. Его болотные глаза, частично скрытые растрепанными светлыми прядями до плеч, медленно сканировали толпу, пока безошибочно не зафиксировались на Марине.       Он не отвел взгляд, когда их глаза встретились. Наоборот, чуть прищурился, изучая, словно препарируя. Парень смотрел долго, хладнокровно, подмечая мельчайшие детали, скрытые от остальных: слишком сильную бледность кожи, напряженную линию челюсти и ту самую ледяную, вымороженную отстраненность, с которой Воропаева держалась на ногах. В его взгляде не читалось ни капли тепла — только чистый, расчетливый азарт хищника, обнаружившего на своей территории новый, неизвестный до этого объект.       Что он там пытается высмотреть? Плевать. — Воропаева, идем, — Кира дернула за рукав, прерывая этот затянувшийся, липкий визуальный контакт.              Разворот вполоборота, шаг в сторону лестницы. Но спина всё еще отчетливо улавливала этот тяжелый, давящий взгляд следовавший за ней по пятам до самой двери аудитории. Он словно клеймо выжигал между лопаток.       На третьей паре действие лекарства начало стремительно ослабевать. Это всегда происходило резко, без предупреждения: сначала наваливалась свинцовая, удушающая усталость, затем звуки голоса лектора начали противно двоиться, долетая словно из-под толщи воды.       Координация движений снова дала сбой — пальцы едва удерживали ручку, выводя на полях тетради неровные, дерганые линии вместо букв. Только не сейчас. Только не посреди лекции, твою мать.       — Эй, ты чего бледная такая? — Кира наклонилась ближе, резко понижая голос. — На тебе лица нет, блять. Словно сейчас в обморок шмякнешься. Воропаева?       — Всё нормально. Просто душно, — сухой, режущий ответ не терпел никаких возражений.       Марина медленно поднялась с места, дождавшись, пока преподаватель отвернется к доске, и направилась к выходу из аудитории. Главное — сохранять ритм. Не делать резких движений, не позволять плечам опускаться. Шаг за шагом, удерживая спину идеально прямой, даже если внутри всё ломается к чертям. Кусок коридора до женского туалета показался бесконечным марафоном. Внутри, к счастью, было пусто.       Холодная вода из-под крана снова коснулась висков, но в этот раз облегчения не принесла. Вообще ни хера. Затылок разрывало от пульсирующего, бешеного давления. Пришлось закрыться в крайней кабинке, опуститься на закрытую крышку унитаза и намертво зажать голову руками, пытаясь удержать ускользающую реальность. Времени оставалось в обрез.       Организм требовал новую дозу, но сокращать интервалы между приемами этих ядерных таблеток было смертельно опасно — сердце могло просто не выдержать такой нагрузки и встать. Приходилось терпеть, стискивая зубы до хруста, до темноты в глазах, пока приступ не пойдет на спад.       Минут через пятнадцать ад в голове немного поутих, оставив после себя лишь глухую, ноющую боль. Выйдя в полутемный коридор у малого крыла, Марина столкнулась со своей личной тенью этого университета.       Юля стояла посреди прохода, намеренно преграждая путь. Её идеальные темные волосы лежали волосок к волоску, а дорогое пальто сидело безупречно, подчеркивая статус. Рядом, как обычно, переминались с ноги на ногу две её неизменные подружки, заглядывающие королеве в рот в ожидании очередной команды.       Этот конфликт между ними длился с самого первого месяца учебы, когда Юля впервые попыталась публично указать Воропаевой на её «место», пройдясь по простой одежде и подчеркнутой отстраненности.       Но Марина не стала молчать, плакать или жаловаться. Её холодный, слишком острый ум позволил парой точных, циничных фраз вывернуть наизнанку всю искусственность и дешевку юлиного пафоса прямо перед сокурсниками. Самая обычная, приземленная девчонка с потока, которая плевать хотела на бренды и статусы, просто взяла и щелкнула местную королеву по носу. Такого Юля не прощала.       — Надо же, Воропаева выползла, — Юля окинула Марину презрительным, сканирующим взглядом с ног до головы, задерживаясь на бледном, измученном лице. — Ты выглядишь так, будто тебя только что откопали.       Подружки за спиной Юли согласно и тихо захихикали, подхватывая волну. Марина остановилась в двух шагах, глядя на Юлю в упор. Ни одна эмоция не отразилась на её лице, взгляд оставался ледяным и абсолютно пустым. Тратить силы на эту дуру было откровенно жалко.       — Твои попытки самоутвердиться за мой счет становятся скучными, Юль, — голос Марины прозвучал ровно, без единой лишней интонации, хлестко. — Меняйся. Этот репертуар устарел еще на первом курсе. Если у тебя проблемы с личной жизнью или самооценкой — обратись к специалисту, а не стой у меня на дороге. У меня лекция.       Лицо Юли на мгновение пошло неровными красными пятнами под слоем идеального тона, пальцы на дорогой сумке судорожно сжались. Она сделала резкий шаг вперед, сокращая дистанцию, в её глазах вспыхнула настоящая, неприкрытая ярость. Она привыкла, что её боятся или ей подражают, но эта заносчивая девка Воропаева каждый раз умудрялась ломать её сценарии своей железобетонной отстраненностью.       — Ты думаешь, что самая умная здесь, сука? — процедила Юля сквозь зубы, понижая тон до опасного, змеиного шепота. — Ты никто, Воропаева. Серая мышь с сомнительным прошлым. И я сделаю так, что твой фасад треснет. Очень скоро.       — Посмотрим, — Марина спокойно обошла Юлю по дуге, даже не прибавив шагу. На её плечи давила дикая усталость, и тратить остатки сил на этот пустой треп было просто глупо. Плевать на неё.       Дом встретил Марину привычной ночной прохладой. Часы в холле показывали половину одиннадцатого вечера. Всё здание спало, погруженное в глубокие, дорогие тени. Она шла по темному коридору в сторону своего крыла, стараясь ступать как можно тише, почти не дыша.       Действие вечерней дозы обезболивающих полностью сошло на нет, и затылок снова начинал взрываться от пульсирующих, адских ударов боли. В глазах периодически вспыхивали яркие белые искры, полностью нарушая и без того шаткую координацию. Приходилось слегка касаться пальцами обоев стены, чтобы удерживать прямую линию и не рухнуть прямо здесь.       На кухне горел слабый дежурный свет. Марина остановилась у проема, заметив у барной стойки мужскую фигуру. Он стоял спиной, медленно наливая себе воду из фильтра. Простая черная футболка, тяжелые плечи.       Они не разговаривали. Он даже не повернул головы, когда шорох её шагов выдал её присутствие. Марина так же молча прошла мимо, удерживая лицо и не позволяя слабости проявиться ни в одном движении. Полное, абсолютное игнорирование друг друга под одной крышей. Пакт в действии. Воздух между ними буквально звенел от напряжения, от тяжести невысказанных слов и скрытой драмы, но внешне всё оставалось безупречно холодным. Два чужих человека.       Марина зашел в свою комнату, тут же заперев массивную дубовую дверь на тяжелый засов. Силы окончательно, резко покинули тело, словно выключили рубильник. Она бессильно опустилась на пол прямо спиной к двери, зажимая голову руками и утыкаясь лицом в коленки. Боль накрыла лавиной, удушающая, лишающая малейшей возможности связно мыслить. Пальцы судорожно, вслепую нащупали в кармане рюкзака заветный блистер. Еще две таблетки. Прямо так, без воды, преодолевая подступающую к горлу тошноту.       Она закрыла глаза, прислушиваясь к тому, как за окном яростно шумит ночной сентябрьский дождь. Ей нужно было просто продержаться. Завтра будет новый день.