пули

      Марина не спала. Экран смартфона, брошенного экраном вниз на прикроватную тумбочку, казалось, прожигал старое дерево насквозь. Чертовы строчки, пришедшие глубокой ночью с неизвестного, скрытого номера, выжглись на подкорке её сознания и никак не желали исчезать:

«Твой отец даже не заметил, как у тебя дрожат руки.».

      Паранойя медленно, сантиметр за сантиметром, расползалась по её измученному телу, свивая тугие кольца где-то в груди. Воропаева часами смотрела в темный, пустой потолок спальни, пытаясь угадать, кто за ней следит. Кто этот невидимый наблюдатель, который стоял вчера в университетском коридоре? Кто видел её позор, её бледность, её слабость? И что еще страшнее — откуда этот скрытый номер знает, как выглядит её дом изнутри? Как её собственный отец сидит в гостиной, застегнутый на все пуговицы, и дежурно спрашивает про дела, пока его дочь медленно разваливается на куски?       Утренний подъем превратился в очередную пытку. Головная боль, затихшая было под действием ночного кипятка, вернулась с утроенной силой, отзываясь в затылке тяжелым, пульсирующим гулом. Марина судорожно выдавила из блистера две таблетки сильной «аптеки» и проглотила их всухую, раздирая пересохшее горло.       Эту дозу она достала три дня назад у своего постоянного дилера. Марина прекрасно помнила, как он выглядит — она отчетливо запомнила их встречу в глухом, заваленном мусором переулке за гаражами. Его чёрное худи, пахнущая сыростью и дорогим табаком, резкий, холодный блеск массивного перстня на указательном пальце, когда он протягивал ей заветный пластиковый прямоугольник, и эти расчетливые, абсолютно равнодушные глаза человека, который видел в ней лишь источник быстрого заработка. Он не был призраком без лица; он был реальной, опасной частью её скрытой жизни. Но сегодня даже его чистый, дорогой стафф не приносил спасения, оставляя во рту лишь мерзкий химический привкус и удушливую тошноту.       Серая, монументальная коробка университета встретила Марину тяжелой, сырой прохладой. Вместо привычного утреннего шума стены здания сегодня словно давили на нее своей громоздкой архитектурой. Под ногами мерзко и ритмично поскрипывал старый линолеум, а эхо фальшивого студенческого смеха разлеталось под высокими потолками, заставляя виски взрываться новой вспышкой боли. Воропаева шла медленно, наглухо застегнув черное пальто и пряча бледное, осунувшееся лицо за прядями волос, молясь лишь о том, чтобы благополучно доползти до аудитории.       — Ты выглядишь как ходячий труп, Воропаева, — Кира Королёва перехватила её прямо у лестничного пролета, резко вынырнув из-за угла.       Кира стояла, прислонившись спиной к ряду металлических шкафчиков, и в её обычно жестком, колючем взгляде Марина отчетливо уловила ту самую скрытую, тщательно подавляемую тревогу, которая промелькнула вчера в курилке. Пальцы Королёвой нервно теребили лямку спортивной сумки, а зрачки то и дело косились в сторону главного холла, словно она высматривала кого-то в толпе.       — Я нормально, — сухо отрезала Марина, даже не замедляя шаг, но Кира жестко перехватила её за локоть, заставляя остановиться.       — Нормально? У тебя руки трясутся так, словно ты под амфетамином, — Кира понизила голос до свистящего шепота, внимательно осматривая бледное лицо подруги и задерживая взгляд на пятнышках запекшейся крови на рубашке.        — Послушай меня... Если увидишь сегодня Блондина — того, который вечно трется с Артемом, — просто пройди мимо. Не смотри на него. Вообще не отсвечивай.       — С чего вдруг такая забота, Кир? — Марина нахмурилась, пытаясь высвободить руку, но Королёва держала крепко.       — Что происходит?       Кира явно хотела сказать что-то еще, её губы на секунду приоткрылись, но в этот момент в её кармане настойчиво затрещал мобильный — Раут, требуя её присутствия. Королёва чертыхнулась, виновато посмотрела на Марину и, резко развернувшись, скрылась в толпе студентов, оставив Воропаеву наедине с нарастающим чувством удушья.       Дойти до долгожданного кабинета Марина не успела.       На самой верхней ступеньке лестницы её путь преградила Юлия Ветрова.       Она стояла, победно вскинув подбородок, а её дорогая меховая накидка небрежно свисала с одного плеча, подчеркивая статус неприкасаемой королевы этого филиала ада. Идеальные кошачьи стрелки на лице Ветровой хищно изогнулись, а пухлые губы растянулись в приторной, сочащейся фальшивым торжеством ухмылке.       За её спиной, словно послушная банда гиен, застыли две мелированные девицы из свиты, готовые ловить каждое движение своей предводительницы. Юлю до безумия злило, что Марина упорно игнорировала её авторитет, и это утро она решила начать с открытого, жестокого нападения.       — Ну надо же, выползла наша фарфоровая кукла, — Юля сделала шаг вперед, наклоняясь ближе к Марине, чтобы все присутствующие могли расслышать её яд. — Что, Воропаева, лицо совсем серое стало? Твой дилер подогнал тебе какую-то просроченную херню, от которой тебя штормит прямо на ходу? Или тебя просто тошнит от осознания собственной ничтожности в этих стенах?       Внутри Марины всё вспыхнуло. Гнев — мгновенно затопил легкие, вытесняя физическую боль. Ей дико, до дрожи в мышцах хотелось сорваться. Хотелось вцепиться этой крашеной суке в её безупречные локоны, завалить на пол и размазать её холеную морду о бетонные ступени лестницы, наплевав на последствия и на кучу свидетелей вокруг. Но выученная годами броня ледяного спокойствия сработала и сейчас. Марина сделала шаг вперед, нарушая все границы личного пространства Ветровой, и посмотрела прямо в её серые, пустые глаза с концентрированным, чистым презрением.       — Съеби с дороги, Юль, — Марина произнесла это пугающе ровно, без единой лишней вибрации в голосе.        — Твой приторный трёп с утра пораньше меня не интересует. Исчезни с глаз, пока я окончательно не потеряла терпение и не вспомнила, как ломаются носы у таких благородных девочек, как ты.       Ветрова отшатнулась, её лицо на долю секунды перекосило от бешеной, неконтролируемой ярости — она явно не ожидала, что серая мышь посмеет так открыто угрожать ей при всей её свите. Но дорогу всё же уступила, озлобленно фыркнув вслед:       — Ты за это сполна ответишь, шлюха!       Марина даже не обернулась. Она продолжала идти на негнущихся, ватных ногах, но на следующей площадке её сердце пропустило удар и с глухим грохотом полетело в бездну.       Там, лениво опершись плечом о массивную колонну, стоял Блондин. Его белобрысая макушка маячила в полумраке коридора, а худые пальцы мерно и плавно крутили в руках серебряную зажигалку.

Щелк. Щелк.

      Этот звук отдавался в черепной коробке Марины раскаленным звоном. Его болотные глаза — глубокие, лишенные даже намека на человеческое тепло — зафиксировали её появление задолго до того, как она сделала шаг.       Он смотрел на нее в упор. Не шевелился, не блокировал путь, не произносил ни единого слова, но Марина физически ощутила, как этот взгляд прошибает её ледяную броню насквозь.       В её голове безумным вихрем пронеслась страшная мысль:        «Это он. Это его рук дело. Это он прислал то ночное сообщение».       Глеб упивался её слабостью, её бледностью и тем, как тяжело она дышала, пытаясь скрыть накатывающую мигрень. Марина прошла мимо, глядя строго перед собой, но едкий, тяжелый запах его сигарет с ментолом уже въелся в её пальто, полностью вытесняя кислород из легких.       Юлию Ветрову буквально колотило от пережитого унижения. Оставив свиту у кабинетов, она резким, размашистым шагом направилась к заброшенному крылу старого учебного корпуса — туда, где под тусклым светом перегоревших ламп обычно пропадала вся элита криминального толка во главе с Сименсом.       Юля прекрасно знала, к кому идет, знала его методы и ту пугающую, извращенную жестокость, на которую был способен этот белобрысый демон. Ей не было жалко Воропаеву. Вообще. Её эгоистичное, прогнившее сердце жаждало лишь одного — сломать соперницу, растоптать её гордость в щепки, чтобы та больше никогда не смела поднимать на нее взгляд.       Она толкнула тяжелую деревянную дверь запасного выхода и сразу заприметила Глеба, который лениво курил, прислонившись спиной к перилам лестницы.       — Долго ты собираешься просто пялиться на неё, Глеб? — Юля подошла почти вплотную, окутывая пространство шлейфом своего дорогого парфюма. Блондин даже не повернул головы. Он медленно выпустил струю сизого дыма из приоткрытых губ, продолжая сканировать пустой лестничный пролет своими болотными глазами.       — Твой долг перед моей семьей ведь еще не закрыт, верно? — Ветрова хищно прищурилась, заглядывая ему через плечо.       — Напомнить тебе, как мой отец рвал жилы, уничтожал улики и подключал все свои связи в прокуратуре, чтобы твою задницу не упекли за решетку полгода назад, когда ты знатно облажался? Ты обязан мне своей свободой, Сименс. Мой отец вытащил тебя из такого дерьма, из которого живыми не возвращаются.       Щелчок зажигалки в руке Глеба резко оборвался. Тишина на лестничной площадке стала вязкой и мертвой. Блондин медленно выпрямился во весь рост, нависая над Юлей своей высокой, худощавой фигурой. В его глазах зажегся тот самый дикий, пугающий азарт хищника. Он ненавидел, когда ему напоминали о долгах, но Юля пришла забирать проценты, и деваться было некуда.       — И чего же ты хочешь, Юлечка? — его низкий баритон прозвучал тихо, почти ласково, но от этой интонации Ветрову невольно передернуло.       — Я хочу, чтобы ты приструнил Марину Воропаеву, — Юля выплюнула эти слова с особой, звенящей жестокостью.        — Она мне надоела. Слишком гордая, слишком наглая. Я знаю твой стиль, Глеб, и знаю, на что ты способен, когда тебе дают карт-бланш. Сделай так, чтобы эта сучка ходить сюда боялась, чтобы её трясло от одного твоего взгляда, и чтобы она рот свой закрывала каждый раз, когда видит меня в коридоре. Сделай это, и мы в расчете.       Глеб медленно потянул уголок губ в хищной, коварной ухмылке. Образ Марины — изломанной ночной мигренью, прячущейся за своей фальшивой ледяной броней — мгновенно вспыхнул в его голове, вызывая опасное, темное возбуждение. Он знал, что она травит себя химией, знал, как сильно дрожат её худые руки, и мысль о том, что он получил полное, законное право сломать эту девчонку, подчинив её себе, заставила его сердце биться быстрее.       — Ты ведь понимаешь, о чем просишь, Ветрова? — Глеб наклонился к её лицу, обжигая дыханием.       — Обратной дороги не будет. Если я возьмусь за неё, твоя серая мышь проклянет тот день, когда поступила в этот универ.       — Мне похуй, Глеб, — Юля нагло усмехнулась, отступая на шаг к выходу.        — Главное — результат. Завтра в пять вечера после пар она будет отрабатывать задолженность по лабораторным в пустой аудитории на третьем этаже. Не разочаруй меня.       Остаток дня Марина провела в удушливом тумане. Ей казалось, что болотный взгляд Блондина въелся в её кожу, а мерный щелчок его зажигалки преследует её на каждой паре, в каждой тени старого университетского корпуса. К шести вечера, когда стафф окончательно перестал работать, мигрень вспыхнула с такой силой, что пальцы Марины судорожно вцепились в телефон, набирая заученный номер.       Встреча была назначена там же — в глухом, заваленном гнилым мусором переулке за гаражами, где сырой осенний воздух казался серым и мертвым. Марина шла туда на негнущихся ногах.       Он уже ждал её, неподвижно прислонившись спиной к ржавому железу бокса, и его тяжелая кожаная куртка привычно пахла сыростью и дорогим табаком. Но стоило Марине приблизиться, как он не просто дежурно протянул руку с заветным пластиковым блистером; его расчетливые, обычно холодные глаза скользнули по её лицу с непонятным, непривычным вниманием.       Дилер — голубоглазый парень, которого в криминальном андерграунде города, знали как жесткого и опасного дельца, — сейчас смотрел на нее слишком пристально, замечая и синеву под глазами, и лихорадочный блеск расширенных зрачков.       Он знал Воропаеву далеко не первый день и помнил её другой: пускай замкнутой и ледяной, но не сломленной этой чертовой мигренью и паранойей, которая теперь буквально сжирала её изнутри. Он зафиксировал, как судорожно и мелко дрожали её пальцы, когда она протягивала ему мятые купюры, и этот затравленный, дикий взгляд жертвы заставил его на секунду задержать блистер в своей руке, не выпуская его.       — Ты частишь, Марина, — его низкий, хрипловатый бас прозвучал непривычно тихо, почти предостерегающе, теряясь в эхе пустого переулка.       — Твоя доза растет слишком быстро, а эта «аптека» — не конфеты, она тебя просто сожрет. Я наблюдаю за тобой уже три недели, и то, как ты сдаешь, мне не нравится. Во что ты вляпалась, Воропаева?       Марина едва ворочала пересохшим языком, чувствуя, как под действием его вкрадчивого, слишком личного вопроса внутри начинает нарастать глухая паника. Ей не нужны были его сострадание или эта внезапная проницательность, ведь дилер был частью её тайного, опасного мира, а не личным доктором.       — Мне плевать, — выдохнула она, практически вырывая пластиковый прямоугольник из его цепких пальцев и пряча его в карман пальто.        — Просто забери деньги. Мои проблемы тебя не касаются.       Парень лишь хмуро свел густые брови к переносице, провожая её взглядом. Он молча спрятал купюры в карман куртки, повернулся и растворился в темноте дворов, оставив Марину один на один с её липким страхом.       Воропаева обессиленно привалилась спиной к холодному металлу гаража, судорожно глотая воздух и не подозревая, что в паре метров от нее, в густой тени старого тополя, Сименс лениво тушил пальцами огонек своей зажигалки, мысленно отсчитывая часы до завтрашних пять вечера.