Потерянный

С приходом весны и пробуждением природы, хороших новостей становилось больше: союзники освобождали новые территории, англо-американские войска в скором времени могли полностью освободить Францию. Питер писал, что скоро вернётся в Англию и заберёт всех с фермы. Джил не могла смириться с мыслью, что останется совсем одна в пустом доме, поэтому обратилась к Каспиану с просьбой помочь подготовить документы для продажи фермы. Тот, в свою очередь, попросил у мистера Марплтона помощи, чтобы разобраться с этим. Эдмунд же взял несколько лишних выходных, чтобы самостоятельно подготовиться к поступлению в Лондонский колледж на историко-географический факультет. – Не верится, что мы скоро уедем отсюда… А ведь я здесь выросла, — тихо сказала Джил, устроившись на кучке утрамбованного сена в амбаре. В её голосе звучала грусть, словно ферма уже осталась позади. – Зато больше не придётся заниматься хозяйством и выходить за кого-нибудь замуж, чтобы он помогал – усмехнулся Эдмунд. – Почему ты дразнишь меня? — с наигранной обидой фыркнула Джил, но в её глазах плясала улыбка. – Прости-прости, — примирительно пробормотал Эдмунд, всё так же улыбаясь. — В Лондоне перед тобой откроются другие двери, Джил. А если решишь поехать с нами в Америку — кто знает, может, станешь актрисой. – Ты считаешь, что я могу стать актрисой? – она подняла взгляд, в котором читалась и недоверчивость, и надежда. – Еще какой! Ведь ты – прекрасная нимфа, способная покорить всех наповал – брюнет мягко провел рукой по её голове. Своим жестом Эдмунд хотел лишь дать понять, как сильно он о ней заботится. Она была ему такой родной, близкой, словно его сестры. Однако для влюблённой девушки его слова и прикосновение прозвучали иначе — как шаг навстречу. В следующее мгновение она тихо придвинулась ближе… и, затаив дыхание, коснулась его губ своими. — Джил, мы не должны, — прошептал Эдмунд, отводя взгляд. — Мы уже проходили через это, Эд, — прошептала она, её губы всё ещё касались его. — Вот именно, — жёстко оборвал он и порывисто подался вперёд, собираясь встать. — Нет! Хватит убегать от меня! — воскликнула она, перехватив его движение. Сев к нему на колени, она снова поцеловала его — яростно, жадно, будто пыталась стереть прошлый отказ. — Джил, прекрати. Между нами ничего не будет больше – твёрдо сказал он, разорвав поцелуй. Но она уже не слушала. Сердце билось в висках, решимость взяла верх. — Я хочу тебя, прямо здесь – Джил толкнула его в спину сена, словно героиня из романа, где страсть — всегда взаимна. Она верила: её напор станет для него приятной неожиданностью. Ведь в книгах мужчины любили женщин смелых — тех, кто не боялся чувств и знал, чего хотел. Эдмунд не успел ничего сказать — перед внутренним взором вдруг вспыхнуло лицо Джадис. Джил наклонилась и вновь коснулась его губ. Затем — лёгкий укус за ухо, едва уловимое движение языка по шее, рука, скользнувшая под пояс, медленные движения по члену… Всё тело Эдмунда напряглось — не от желания, а от чуждого холода, что поднимался изнутри. Картины прошлого всплывали, будто кто-то развернул их в его сознании. Та самая комната в кабинете искусств. Джадис. Его унижение. На стенах амбара вырисовывались те портреты, будто наблюдавшие за ним, они усмехались над его бессилием и унижением, снова. Каждое прикосновение Джил теперь отзывалось эхом другого тела, чужих пальцев, чужого голоса. Он чувствовал, как в нём поднимается тошнотворное отвращение — к себе, к ней, ко всему, что творилось вокруг. Он не здесь. Он снова там. — Я сказал: хватит! — закричал Эдмунд. В порыве он резко схватил Джил за плечи и оттолкнул — так сильно, что она отлетела назад и упала в сено. — Да что с тобой такое?! — выкрикнула она, поднимаясь. — Не трогай меня! — Эдмунд схватился за голову, вдавив лоб в колючую подстилку, будто пытаясь вытереть память. Джил выбежала из амбара, лихорадочно утирая слёзы рукавом. На бегу она распахнула дверь дома, которую затем хлопнула с такой силой, что Сьюзен и Люси, готовящие ужин, вздрогнули на месте. — Джил?! — начала было Люси, но та уже мчалась по лестнице наверх. Дверь своей комнаты она тоже не пощадила, судя по раздавшемуся стуку. Джил упала на кровать, спрятала лицо в подушку и, наконец, дала волю рыданиям. Сьюзан обеспокоенно посмотрела в сторону лестницы и сразу же пошла за Джил. В её комнате она осторожно присела рядом, не сказав ни слова, и мягко провела ладонью по спутанным волосам девушки. – Джил, что случилось? – мягко спросила она. – Эд повел себя как придурок... снова! – всхлипывая, ответила Джил, не поднимая головы... – Что он натворил? – тяжело вздохнула Сьюзен, чувствуя, как раздражение расползается внутри. В дверном проёме появился Каспиан. Он тихо облокотился на косяк, сдержанно наблюдая за происходящим. Его спокойствие нарушил шум на этаже – до этого он сидел в их общей с Эдмундом комнате и пытался сосредоточиться на досье возможных покупателей фермы, присланные мистером Марплтоном. — Он толкнул меня! — выдохнула Джил, продолжая рыдать. — Просто взял и толкнул? — Сьюзен приподняла бровь, недоверчиво глядя на неё. — Я... я его поцеловала, — всхлипнула Джил и спрятала лицо в подушку. — Я же говорила тебе не делать этого снова, — тихо проговорила Сьюзен, устало закатив глаза. — Насколько сильно он тебя толкнул? — спросил Каспиан, нахмурившись. — Сильно. Он схватил меня за плечи и оттолкнул — я упала в сено! — голос Джил дрожал от обиды и смущения. — Что ты… конкретно делала? — уточнил Каспиан, уже более настороженно. — Я не могу это обсуждать с вами! — вспыхнула Джил, резко сев на кровати. — Где Эдмунд? — быстро спросил Каспиан. — В амбаре, — ответила она, опустив глаза. Каспиан резко развернулся и выбежал из комнаты. Осознание того, что могло произойти, накрыло Сьюзен лишь через мгновение после того, как он исчез в коридоре. Её плечи поникли, и в голове отчаянно стучала мысль: «Только не снова…» — Неужели я ему настолько противна? — продолжала рыдать Джил, задыхаясь от обиды. — Послушай, Джил, — тихо сказала Сьюзен, — Эдмунд пережил в пансионе нечто... тяжёлое. Ты здесь ни при чём. Она замолчала на секунду, а потом, уже строже добавила: — Я тебя очень прошу: не говори об этом при нём. И не делай ничего подобного… больше никогда. С этими словами она встала с кровати и вышла из комнаты. Тем временем Эдмунд пытался вырваться из ловушки собственного сознания — оно вновь рисовало тот злополучный кабинет… и ту женщину. Он снова был там: снова пытался кричать, снова текли слёзы, снова мычал, не в силах позвать на помощь. Снова слышал голос Питера, которому не суждено было его спасти. Снова — звук отдаляющихся шагов. Когда ему удавалось вынырнуть из одного кошмара, он сразу проваливался в другой. Он оказывался в кабинете Джадис: рахат-лукум в её руках, её пальцы, расстёгивающие молнию на его штанах… Её рука, скользящая в его трусы. Среди мутной трясины воспоминаний, от которых он столько времени пытался отгородиться, всплыл момент в душевой, когда он увидел засос под ключицей. За спиной Эдмунд услышал смех воспитанников пансиона, вспомнил их одобрительные хлопки по плечу, собственное отражение в зеркале, его руки, яростно стирающие пятно с кожи – злой след пережитого. Он вспоминает Каспиана — пытающегося его остановить, его сильные руки обхватившие его плечи и заключенные в цепкую хватку у грудной клетки. Он помнит, как его потащили в лазарет, и как после укола погрузился в сон. Эдмунд почему-то снова чувствовал теплые объятия у себя за спиной, услышал до боли знакомый и мягкий голос: — Ты не один, Эд... Ты не один... — эти слова звучали снова и снова, словно заклинание, будто отгоняли кошмары. Каспиан продолжал их шептать, поглаживая Эдмунда свободной рукой — той, что не обвивала его поперёк груди, удерживая противоположную руку брюнета, чтобы тот, ненароком не начал снова царапать себя. Когда густой туман из воспоминаний наконец рассеялся и амбар перестал быть кабинетом искусств, Эдмунд понял: он действительно лежит в тёплых и надёжных объятиях своего ангела. — Каспиан, — наконец вымолвил Эд. — Слава богу, Эд, ты пришёл в себя, — выдохнул Каспиан, прижимаясь губами к его правому виску. — Каспиан... — повторил Эдмунд, не в силах вымолвить больше ни слова. — Всё будет хорошо, ты не один, слышишь? Я с тобой, — шептал Каспиан. Эдмунд скрестил руки и сцепился за Каспиана, чувствуя, как его тело немного успокаивается. Он прижимался сильнее, всё еще пытаясь убедиться в реальности того, что происходит. — Я здесь... снова здесь, на ферме. Я больше не там, — шептал Эдмунд, как бы говоря себе, а не только Каспиану. — Мы здесь, Эд, — мягко ответил Каспиан, удерживая его в своих объятиях, — Ты не один. Эдмунд повернул голову и встретился с обеспокоенным взглядом Каспиана. Он был так близко, что брюнет не смог удержаться и легонько поцеловал его. Глаза Каспиана расширились от удивления, но через мгновение он прикрыл их. Поняв, что только что сделал, Эдмунд резко оттолкнул парня и вскочил с места — так неуклюже, что чуть не упал на бедного Каспиана. — Я... Прости меня, — с трудом вымолвил Эдмунд, пересиливая дрожь в теле, и поспешно направился к выходу из амбара. — Всё нормально, Эд, — растерянно произнёс Каспиан, спеша последовать за ним. Снисходительность друга иногда раздражала Эдмунда. Другие бы его его оттолкнули, ударили, обозвали педиком, посмеялись бы над ним, но не Каспиан. Он всегда, что бы ни происходило, делал вид, что всё в порядке. Он был к нему слишком добр и всегда прощал, как-то умудряясь убедить самого Эдмунда простить себя, заставить поверить что он лучше, чем есть на самом деле. Лучше бы оттолкнул, обозвал, убежал, посмеялся. Так ему будет легче справиться с щемящим чувством в груди, начавший возникать после короткой встречи с Паулем. Когда он понял что такое влечение, когда он, наконец, понял что заставило его поднести к носу жилет того мальчика с кудрявыми черными волосами и впервые предаться своим фантазиям. Эдмунд силился не сделать того же самого взяв что-то из вещей Каспиана. Он силился не сделать того же, представив Пауля – как если бы тот не сошел на следующей станции, а остался в кабине до самого Пембрука, как тот примкнул бы к нему снимая свой свободный, нелепый плащ... Только вот, немного позднее, он понял, что в Пауле его привлекал его образ, во многом, вероятно, надуманный самим Эдмундом. А Каспиана он знал хорошо. Каспиан влек его целиком – его душа, его сердце, то, как он думает, то, как он улыбается, сердится, расстраивается и воодушевляется. Его глаза, брови, идиотская щетина, вновь отраставшая после бритья раз в две недели, его шея, ключица, выступавшие мышцы, которые он как-то умудрился набить себе с его-то сидячей работой. Каждое его движение, каждое слово – всё влекло Эдмунда к нему. И вот снова Каспиан это делает – даёт надежду, спасает от воспоминаний, прощает за бездумный поцелуй, пытается догнать, убедить, что всё в порядке, уверяет, что Эдмунд не один в своих кошмарах прошлого. Как ему с собой справиться? Как не признаться ему, окончательно не разрушить всё, что уже есть? – Эд, подожди, почему ты поцеловал меня? – в попыхах спросил Каспиан, его сердце почти выпрыгивало из груди. – Прости меня, Каспиан, я был не в себе… Да и сейчас не скажу, что всё в порядке, – слова Эдмунда били как нож в самое сердце, он снова разбивал его на тысячи мелких кусочков. – Как ты себя чувствуешь? – пытался отвлечься от щемящей боли в груди Каспиан. – Не знаю, Кас, я ничего не знаю… – устало ответил Эдмунд, открывая дверь в дом. – Эдмунд... – позвала его Сьюзен, которая накрывала на стол с Люси. – Я хочу отдохнуть, Сью, – отрезал Эдмунд, медленно поднимаясь вверх по лестнице. – Но как же ужин? – возразила Люси. – Тише, Лу, оставь его, – мягко сказала Сьюзен. – Любовные дела, да? – спросила Люси, наблюдая за ситуацией. – Что-то вроде этого, – скривила губы Сьюзен, пытаясь скрыть тревогу. Люси сразу почувствовала ложь сестры, но не стала ничего говорить. Она давно подозревала, что с её братом что-то не так, и что старшие об этом знают, но почему-то не делятся. Поэтому она не лезла в разговоры, делая вид, что наивно верит всему, что ей говорят. Эдмунд снова вел себя странно, и причина, похоже, была вовсе не в Джил. Иначе зачем Каспиан, как ошпаренный, выбежал из дома за Эдмундом в амбар? Но она не узнает этого, по крайней мере, пока. Они ужинали втроем. Джил, обиженная и подавленная, не вышла из комнаты. Эдмунд же пытался заснуть. После своего первого срыва он провёл неделю под транквилизаторами в лазарете, в полусне, едва реагируя даже на еду. Сейчас такой роскоши он себе позволить не мог — ему предстояло выйти на работу. И всё же воспоминания не давали ему покоя. Он наконец вспомнил, как оказался в лазарете. Как он мог столько времени этого не помнить? В памяти всплыли обрывки разговоров: кто-то из ребят говорил, что он "сошёл с ума" в душевой, отчего товарищам по крикету пришлось тащить его туда голышом. Кто-то даже прозвал это «Маршем голожопиков». Смешное название — для кошмара наяву. После ужина Люси аккуратно положила запечённую говядину с фасолью и горошком в две тарелки, налила шиповникового чая в кружки. — Я отнесу ужин Эдмунду. А это — для Джил, — сказала она, беря порцию брата. — Люси, не стоит... — осторожно начала Сьюзен. — Я. Отнесу. Ему. Ужин, — отчеканила девочка с неожиданной для неё твёрдостью. Сьюзен и Каспиан удивлённо переглянулись, поражённые решимостью младшей Певенси. Люси не стала ждать их согласия — просто взяла ужин и направилась наверх. — Эд, я принесла тебе поесть, — тихо сказала она, подойдя к кровати. — Не стоило, Лу. Просто оставь меня, — устало откликнулся Эдмунд. — Пожалуйста, поешь. Мы со Сью старались, — мягко настаивала Люси. — Я же сказал — нет! — вспылил он. — Хватит, Эд! — неожиданно повысила голос девочка. — Я не прошу рассказов. Я просто прошу — не отталкивай меня каждый раз, когда у тебя это начинается! У неё задрожали губы, в глазах блеснули слёзы. Эд приподнялся, опираясь на локоть. — Прости, Люси... Я не хотел. — Просто позволь мне быть рядом, — прошептала она, сдерживая слёзы. Он погладил сестру по голове и поцеловал в лоб. Взял из её рук тарелку и начал есть. Люси тихонько улыбнулась, вытирая слёзы, наблюдая за братом. Забота младшей сестры пронзала его до глубины души, а вместе с ней — и чувство вины. Если бы она знала, какой он на самом деле... Но он уже знал ответ: ничего бы не изменилось. Люси любила бы его всё равно. И он не чувствовал, что заслуживает такую сестру. Он ел молча, запивая говядину терпким чаем из кружки, которую всё это время держала Люси. Ком в горле мешал, но он не отводил взгляда, не плакал — только ел. А она — просто была рядом. Каспиан отнёс ужин Джил и, поставив тарелку на комод у двери, собирался было уйти. — Он меня не любит, — горько усмехнулась Джил. — И никогда не полюбит. — Ты ему дорога, — тихо сказал Каспиан, не встречаясь с ней взглядом. — Побудь со мной, поговори, — попросила она. — Я не могу — ни с Лу, ни тем более с Сью. Не после того, что произошло. Каспиан кивнул, прошёл в комнату и сел на стул у туалетного столика, на котором лежали бантики и дешёвые украшения из стеклянных камней. — Что с ним случилось там, в пансионе? — спросила Джил почти шёпотом. — Джил... — Каспиан покачал головой. — Я не могу это обсуждать. Ни с кем. — Мы однажды хотели купить рахат-лукум в лавке, он нас остановил, а потом был... совсем не в себе. Это как-то связано? — Может быть. Я не знаю, что именно у него с рахат-лукумом, — ответил он напряжённо. — Я ведь не стала бы спать с тем, кто мне не нравится. Я не такая, — голос Джил дрогнул. — Так почему он сделал это? Почему, если я ему противна?.. — А у него был выбор? — жёстче, чем хотел, бросил Каспиан. — Сьюзен сказала, вы были пьяны. — Но он говорил, что хочет на мне жениться! — почти закричала она. — Потому что обесчестил тебя! — отчаянно прикрикнул Каспиан. — Да не обесчестил он меня! — выкрикнула Джил. — И он это знает! Каспиан замер. Он отвернулся, глядя в зеркало, но не видел в нём своего отражения — лишь дрожащую в груди волну, которую не мог заглушить. Пальцы на коленях сжались в кулаки. — Если ты пытаешься выяснить, чувствует ли он к тебе что-то… что можно назвать любовью, — тихо, почти шепотом сказал он, — то можешь не стараться, Джил. Я этого не знаю. Голос предательски дрогнул. Ревность обжигала его изнутри, а лицо оставалось спокойным, почти равнодушным. Джил хмыкнула, устало и безрадостно. — Эдмунду не обязательно любить, чтобы спать с кем-то. Или вселять надежду. Такой он человек, — сказала она, перевернувшись на бок. — Он парень. Мы все такие, — тихо ответил Каспиан. — Именно поэтому ты сбежал от своей богатенькой и красивой кузины? Я слышала, как ты обсуждал это со Сью, — фыркнула девушка. — Лечь в постель с кем-то или любить кого-то — разные вещи, Джил. Прими это, и тебе будет легче переживать провалы в отношениях, — произнёс он, наблюдая, как она сжалась в клубок, отвернувшись к стене. — Почему ты так жесток со мной?! — вдруг села она и взглянула на него со слезами в глазах. — Потому что правда важнее утешений. Не каждый, кто зовёт в постель, будет любить тебя в ответ. Хочешь защитить своё сердце — будь благоразумна. Можешь поддаться чувствам, если сама этого хочешь. Но, поверь, пустые ожидания и надежды бьют куда больнее, чем розги строгих учителей. — А как я пойму, что меня действительно любят? — прошептала она, опустив глаза. — Я не знаю, Джил. Может, Сью знает, — слабо пожал плечами Каспиан. — Почему всё не может быть, как в любовных романах? — проговорила она, будто себе. — Твой ужин, наверное, уже остыл, — сказал он, поднимаясь со стула. — Ничего. Я всё равно поем, — ответила она, так и не подняв взгляда. Каспиан кивнул и покинул комнату. Эдмунда всё чаще начинали мучить кошмары. Он снова оказывался четырнадцатилетним мальчиком, запертым в пансионе. Бежал по длинным, гулким коридорам, звал семью, Каспиана — хоть кого-то, даже Аслана. Но каждый раз всё заканчивалось одинаково: он оставался один на один с Джадис. Он бросался на неё с яростью, пытался убить её, пытался убить себя — но всегда проигрывал. Оказывался поверженным, униженным, растоптанным. А после — просыпался, задыхаясь, в холодном поту. И рядом снова был Каспиан. Тот осторожно тормошил его, с тревогой в глазах, прикасался к его плечу или щеке. Эта близость становилась новым испытанием — странно сладким и мучительным. Эдмунд отчаянно боролся с собой, чтобы не обнять, не прильнуть к нему, не впиться губами в его губы, не попросить остаться рядом и не уходить... Иногда ему казалось, что он одержим. Что то, что он чувствует, выходит за грани влечения. Так шли дни до самого лета. А Джил словно поставила точку. Она больше не говорила о чувствах, не возвращалась к тому, что было. С Эдмундом держалась вежливо, ровно — но наедине с ним больше не оставалась. После ещё одного изматывающего дня, Эдмунд понял — так больше нельзя. Нельзя постоянно думать о Каспиане. Об этом удивительном человеке: чутком, терпеливом, бесконечно добром. Тем, кто всегда оставался рядом, кто поддерживал, не задавая лишних вопросов. Он почти решился сказать всё. Признаться. Сделать шаг. Но что-то внутри щёлкнуло. Он вспомнил слова Каспиана: «Ты не один». Вспомнил, как тот повёл себя в амбаре. Как он тогда сразу понял, как ему стало хуже. И всё сложилось. Он знал. Каспиан знал всё. Он знал, что случилось тогда, в душевой. А значит… быть может, именно он сообщил Аслану? Именно он стал той невидимой силой, что привела Джадис к разоблачению? Почему он раньше об этом не подумал? Разве доктор Рипли был достаточно внимателен, чтобы понять, что с ним произошло? Или Аслан настолько проницателен, что сам всё увидел? Был настолько рад исчезновению Джадис из его жизни? Ох, если бы! Она всё ещё была здесь — в его памяти, в кошмарах, в каждом бессильном крике во сне. Если Каспиан знал о том, что сделала Джадис, значит, он знал и каким стал Эдмунд после этого. Грязным. Жалким. Изломанным. И всё, что он делал — его забота, доброта, снисходительность — всё это было продиктовано жалостью. От этой мысли Эдмунда выворачивало. Он захотел исчезнуть. Оказаться где-то, где никто не знает того, какой он теперь — порочный, отвратительный... Хотел утонуть в ком-то новом, забыться. Он хотел чьей-то страсти, а не жалости. Он хотел прикосновений, в которых не будет сострадания — только голод и желание. И такой человек был. Пианист с обворожительной дерзкой ухмылкой и голубыми глазами. Тот, кто с нескрываемым интересом наблюдал за ним и Лизой. Ноги сами понесли его в сторону бара. — Ты сказал, что увидишься со мной, но так и не сдержал обещания, — ехидно улыбнулся Эдмунд. Джимми растерянно взглянул на брюнета, затем хмыкнул. — А я уж было поверил, что ты «больше ни ногой в этот бар», — с нажимом повторил его собственные слова, продолжая перебирать клавиши. — Я пришёл к тебе, а не пить, — спокойно ответил Эдмунд. — Одно другому не мешает, — пожал плечами Джимми. — Ты был так безразличен ко мне, что это даже немного задело. Лиза сейчас свободна, если хочешь поразвлечься. — Как прикажешь, — бросил Эдмунд и направился к стойке бара, где стояла девушка. Пианист лишь хмыкнул, провожая его взглядом, и сфальшивил на нескольких нотах. Эдмунд лишь довольно ухмыльнулся, услышав это. — Привет, Лиза, — поприветствовал он девушку. — Тебя угостить чем-нибудь? — Стопку джина, — ответила она с ленцой. — А ты сегодня более уверен в себе, да, малыш? — Стопку джина для дамы и виски, пожалуйста, сэр, — ровно проговорил Эдмунд, не ответив на её поддразнивание. — Так ты ко мне или к тем троим пьяницам, считающим, что завоевали весь мир? — кивнула Лиза в сторону играющих в карты за столом Клайва, Джошуа и Лекса. Эдмунд окинул их взглядом и снова повернулся к девушке. — Было бы здорово ускользнуть до того, как они меня заметят, — усмехнулся он. — Поздно, Джошуа идёт, — флегматично отозвалась Лиза, поднося к губам стопку джина. — Эдмунд! Вот уж не ожидал тебя снова увидеть! — радостно воскликнул Джошуа, хлопнув его по спине так, что тот чуть не расплескал виски. — Я тоже не думал, — с полуулыбкой ответил Эдмунд, пожимая протянутую руку. — Пойдём, выпьешь с нами! — пригласил Джошуа, махнув в сторону стола, за которым уже подначивали друг друга Клайв и Лекс. — До скорого, — бросил Эдмунд Лизе и, осушив свой стакан, направился вслед за Джошуа. — А говорил, что ко мне, — рассмеялась Лиза, покачивая головой и снова поднося джин к губам. — Эдмунд! Какими судьбами? — поприветствовал Клайв с широкой улыбкой. — Перекинься с нами картишками! — предложил Лекс, помахивая колодой. — Да я больше по части шахмат, — пожал плечами брюнет, прислонившись к спинке ближайшего стула. — Так ты у нас из благородных? — засмеялись мужчины, обмениваясь взглядами. — Садись, мы тебя быстро научим, — сказал Джошуа и пододвинул к нему свободный стул. Весь вечер Эдмунд провёл за игрой. Карты, весёлые шутки, громкий смех и редкие глотки алкоголя — всё это ненадолго заставило забыть, зачем он пришёл. Он уже собирался направиться к станции, когда почувствовал, как кто-то схватил его за локоть и рывком увёл в полутёмный уголок. — Ты собирался бросить меня? — с хитрой улыбкой спросил Джимми, глядя на него из-под светлых ресниц. — Разве ты не отверг меня? — вскинул бровь Эдмунд. — Я набивал себе цену, но ты ведь не из тех, кто кого-то добивается, я прав? — усмехнулся пианист, прижимаясь ближе. — Прости, я не понимаю подобных намёков. Мне стоило угостить тебя вместо Лизы? — отозвался Эдмунд с лёгкой усмешкой, прищурив глаза. — Нет, тебе стоило быть настойчивей — и тогда я бы сам угостил тебя всем, что пожелаешь, — прошептал Джимми. — У тебя ещё есть возможность, — ответил Эдмунд, голос его стал ниже. — Только не в этом дрянном баре, — хмыкнул блондин, схватив его за руку. — Идём. Эдмунд последовал за ним. Они шли молча, петляя по тёмным кварталам, пока не остановились у скромного четырехэтажного здания. С торца — неприметная дверь, с облупившейся краской и ржавой ручкой. Она напоминала скорее запасной выход, чем парадный вход. По крайней мере, так сначала подумал Эдмунд. Но Джимми постучал дважды. Почти сразу дверь распахнулась, и на пороге появился мускулистый мужчина лет сорока. Он был одет в серую майку, заправленную в чёрные брюки. Его короткие тёмные волосы были выложены в сложную, почти скульптурную причёску, а одна прядка упрямо свисала на лоб. — Ты сегодня с другом, Джимми? — хмыкнул мужчина, с прищуром глядя на Эдмунда. — Можешь в это поверить, Карл? — ухмыльнулся пианист. — Симпатичный мальчик. Заходите, — махнул тот рукой. — Карл работает здесь уже десять лет. Говорит, что видел всё и ничем его не удивить — усмехнулся Джимми, пока они шли по узкому коридору и начали спускаться по лестнице. Внизу за очередной дверью слышалась ритмичная живая музыка, то приглушённая, то ярко вырывающаяся наружу. — Добро пожаловать в мой мир, — сказал Джимми и распахнул дверь. Это место было совершенно не похоже на бар Джошуа. Здесь всё казалось будто бы с другого мира — ярче, живее, даже воздух был иным. Просторный зал в мягком, приглушённом освещении будто искрился скрытой роскошью, и в этом тусклом сиянии чувствовалась романтика, почти магическая. На небольшой, но изящной сцене стояла красивая темнокожая девушка в длинном блестящем платье. Её голос лился спокойно и уверенно, завораживал. Позади неё — оркестр, где доминировали духовые инструменты, и каждый музыкант будто растворялся в звуке. Поодаль, у стены, сидел пианист и плавно перебирал клавиши, вплетая свою партию в музыкальное полотно вечера. Женщины были одеты утончённо, грациозно, словно на приёме, а мужчины... некоторые из них сидели слишком близко друг к другу. Они разговаривали почти шёпотом, смеялись — и смотрели друг на друга не просто тепло, а откровенно. Один из таких взглядов зацепил Эдмунда. Он заметил двоих парней у дальней стены. Они целовались — не украдкой, не в углу, не в тени. Прямо и просто. И, что поразило Эдмунда больше всего — никому не было до них дела. Ни удивлённых взглядов, ни шепота за спиной. Остальные гости были заняты собой, своими компаниями, коктейлями и музыкой. Будто в этом месте все просто были собой. Без объяснений. Без оправданий. — Для тебя такое в новинку, я прав? — ухмыльнулся Джимми, заметив, куда смотрит Эдмунд. — Мне тут всё в новинку, — заворожённо произнёс парень, не отрывая взгляда от сцены. — Пойдем, угощу тебя всем, чем пожелаешь. Я держу свои обещания, — сказал Джимми и, легко взяв Эдмунда за руку, потащил его к свободному столику в углу зала. — Правда ли это? — усмехнулся Эдмунд, имея в виду, как легко тот мог бы его найти, просто спросив Джошуа. Тот только усмехнулся в ответ, с каким-то почти нежным вызовом: — Ты и я — мы здесь и снова встретились, Эдмунд. Разве остальное важно? Они сели за столик, освещённый маленькой лампой с жёлтым абажуром. Мягкий свет падал на их лица, сглаживая черты. — Что это за музыка? — спросил Эдмунд, оглядываясь и вбирая в себя ритмы, которых никогда раньше не слышал. — Это джаз, детка. Всё как в Америке! — усмехнулся Джимми. — Я принесу нам выпить. Эдмунд кивнул, но уже не слушал. Он снова посмотрел на сцену. Девушка пела о любви, потерях и долгих, тёплых ночах. Музыканты играли, как будто это была не работа, а их собственная исповедь. Атмосфера опьяняла без капли алкоголя. Он чувствовал, будто попал в сон, где никто не знает, кем он был, что с ним случилось, и какой он теперь. — Ты здесь один? — окликнул Эдмунда молодой парень примерно его возраста, наклоняясь чуть ближе. — Нет, не один, — ответил за него Джимми, подходя с двумя бокалами в руках. — Попытай удачу у другого, милый, — добавил он с ленивым подмигиванием. — Что это было? — спросил Эдмунд, принимая свой бокал. — Это было предупреждение мне: тебя нельзя из виду выпускать, — усмехнулся Джимми. — Тогда смотри в оба, — ухмыльнулся Эдмунд и отпил. — Что это? — нахмурился он, задерживая вкус на языке. — Это тебе не виски, Эдмунд, — с ухмылкой ответил Джимми и осушил бокал тремя уверенными глотками. — Как ты узнал про это место? — спросил Эдмунд, потягивая ещё немного. — Играю здесь по выходным. — Джимми сделал вид, будто не заметил его оценивающий взгляд. — Всё-таки мартини не пришёлся тебе по вкусу? — Да нет, хорош, — возразил Эдмунд и, словно на спор, одним махом допил остаток. — Джошуа знает, что ты работаешь на два фронта? — Его не волнует, чем я занимаюсь в свободное время — пожал плечами Джимми. — Может, принести чего покрепче? — Давай, — кивнул Эдмунд, начиная чувствовать, как вечер становится всё мягче и легче. Блондин снова направился к стойке и вскоре вернулся с четырьмя маленькими стопками, наполненными прозрачной жидкостью. — Хочешь меня напоить, Джимми? — усмехнулся Эдмунд, наблюдая, как тот расставляет стопки на столе. — Возможно, — хмыкнул блондин. — Персиковый шнапс. — Шнапс? Немецкий напиток? — Точно. Только не говори, что откажешься из патриотических соображений. — Конечно нет, — фыркнул Эдмунд. — Шнапс ведь не виноват, что мир сошёл с ума, — он залпом осушил стопку и чуть поморщился от резкого вкуса. — По-хорошему, его бы с персиками закусить, — заметил Джимми, беря свою. — Это же Англия — зачем закусывать, если можно просто пить? — рассмеялся Эдмунд. Джимми чуть наклонился и легонько поцеловал Эдмунда в губы. — Я не привык на людях, — смущенно поерзал на стуле Эдмунд. — Все бывает впервые, — шепнул пианист, смотря парню в глаза. — Давай уйдем туда, где нам никто не помешает, — предложил Эдмунд. — Не сегодня, мальчик, — возразил Джимми, слегка отстранившись. — Почему? — спросил Эдмунд, с недоумением. — Ты не знаешь, на что идешь, — объяснил блондинистый парень. — Всё бывает впервые, — повторил Эдмунд, на этот раз с уверенностью, в голосе. — Ты в этом уверен? — взгляд Джимми был многозначным, чуть оценивающим. — Мне это нужно, Джимми, — признался Эдмунд, как бы освобождая себя от собственного сомнения. — Пойдем, — протянул руку блондинистый, его пальцы почти касались ладони Эдмунда. Эдмунд неуверенно коснулся протянутой ладони Джимми, и тот, с едва заметной улыбкой, крепко взял его за руку. Под его прикосновением ладонь Эдмунда напряглась, но он не отдернул её. Блондинистый парень потянул его за собой, направляясь к двери, находящейся за сценой. Они прошли по узкому коридору, и, поднявшись по старым ступеням лестницы, оказались у обшарпанного прохода, с деревянными дверьми. Парни прошли вдоль коридора и остановились почти в конце перед потемневшей от времени дверью с белой выцветшей краской. Джимми вставил ключ, слегка покачнувшись от долгого ожидания, и повернул его. Механизм щелкнул, и дверь медленно отворилась. Эдмунд шагнул внутрь, оглядываясь. Это была небольшая квартира: две комнаты, кухня, совмещённая ванная. Всё здесь выглядело неопрятно, но уютно. В помещении чувствовалась смесь запахов — старых книг, дерева и лёгкой затхлости, но что-то в этом было знакомое, успокаивающее. — Ты здесь живёшь? — спросил Эдмунд. — Я живу с сестрой неподалёку, — ответил Джимми. — А сюда прихожу отдыхать. — Отдыхаешь… в смысле?.. — Эдмунд не осмелился договорить. — Просто отдыхаю, — мягко улыбнулся пианист. — Работаю много, и времени почти не остаётся. Поверь, я весьма разборчив в том, с кем провожу ночи. — И… почему я? — тихо спросил брюнет. — В тебе есть нечто… что пьянит сильнее любого алкоголя. Только не говори, что ты этого не знаешь, — Джимми подошёл вплотную, и его голос стал ниже. — Нет. Не знаю, — прошептал Эдмунд и потянулся к его губам. Их поцелуй был жадным, нетерпеливым. Эдмунду хотелось как можно скорее сорвать с себя одежду и утонуть в этой внезапной, голодной страсти. Он не хотел думать — ни о чувствах, ни о морали, ни о том, правильно ли поступает. Тело Джимми — стройное, изящное, словно выточенное из света и ритма — будоражило. Его насмешливая улыбка только усиливала это желание. Эдмунд отдавался ощущениям — они заглушали боль в груди и давали забыть всё, о чём он старался не думать.